Глава2(III)"Высвобождение Музы"

Персиковое платье, еще хранившее секунду назад отпечаток его тепла, в момент обернулось тонким саваном. Ночной ветер, пробираясь сквозь щели рам, пронизывал легкую ткань до костей. Уйти в теплую постель, укрыться - вот единственный выход. Завтра, со свежей головой, можно будет попытаться осознать себя в это новой чужой реальности. Девушка незамедлительно последовала зову тепла.
Утром дверь спальни бесшумно отворилась. Ее «гость» (или она была гостьей в этом доме?) вошел. В одной руке он держал, завернутый в белый платок свёрток. В другой - зеленую баночку. Застигнутая врасплох, она натянула одеяло до подбородка. В комнате повисло густое молчание. Гаррот положил сверток на комод у кровати. Затем, взяв немного кремообразной субстанции из баночки, начал с ледяной точностью наносить ее на ее синяк. Комок давящей тишины наконец разорвал его твёрдый, но обволакивающий голос:
- Это должно помочь. Через десять минут вам принесут чай. Обязательно выпейте весь. Это для горла. - Он перевел взгляд на часы, висевшие на стене напротив кровати, их тиканье вдруг стало громче в тишине. - Через два часа придет доктор. Осмотрит ваши зубы. Впоследствии он изготовит вам вставные передние из фарфора. И обязательно поешьте. - Он кивнул на сверток. - Там индейка и, кажется, молодой картофель. Хотя моя служанка Жаннет, - тут уголок его губ дрогнул, - с овощами обращается как варвар. Гарантий не даю, что там картофель.
На последних словах улыбка, крошечная и неожиданная, мелькнула на его лице и, отразившись, - на ее. Юная особа вздохнула с облегчением, слыша в тишине эхо собственного стучащего сердца. Разговор. Пусть короткий, но человеческий. Без прежнего леденящего страха она прошептала: «Спасибо». Гаррот вышел, дверь закрылась с тихим щелчком. А в груди у нее внезапно стало легко, словно сбросили невидимые оковы. Она думала о его улыбке, о нелепом замечании про кухарку, о заботе... Словно мушка, опьяненная сладким нектаром, не ведая о стальных челюстях Венериной Мухоловки, уже смыкающихся в тени.
И пока она, окрыленная, кружилась по комнате, ее воображение уже рисовало новую жизнь яркими мазками. Вот она осваивает кулинарные высоты (ведь пока ее навык - лишь бутерброды да простенькие салаты). Вот она, в роскошном платье от кутюр, шествует по знакомым, ненавистным улицам рядом с прекрасным мужем - ее Господином. И вот она видит ее - мать, продавшую десятилетнюю дочь похотливому мерзавцу. Взгляд - гордый, презрительный. Возможно, она даже бросит ей монетку, если найдется мелочь (которой, конечно, уже не будет у неё в кошельке), скривив губы в немой усмешке, как осколок того детства.
Погруженная в сладкие грезы мести и величия, она не заметила, как дверь приоткрылась и вошла старушка с подносом. В своем нелепом танце девушка едва не сбила служанку с ног. Смущенно пробормотав извинения, она взяла чашку. Чай был горьким, с травянистым, лекарственным привкусом. Но разве могло быть иначе? Ее добрый Господин велел выпить весь. Значит, так надо. Значит, он полюбил ее с первого взгляда, как в тех украдкой виденных пьесах. Ей нужно окрепнуть, расцвести - и тогда ему не будет за нее стыдно. Белоснежные зубы, как у королевы... Все будет идеально.
Внизу, в ателье, Гаррот принимал клиентов. Но сегодня его обычная, отточенная любезность была лишь тонкой позолотой. Мысли витали далеко, делая его ответы механическими, обрывистыми. Одна из посетительниц, променявшая четвертый десяток на днях, уловила это. Приняв кокетливый вид, она спросила с улыбкой:
- Уж не влюбились ли вы, месье Рошфор? Голова-то ваша явно не с нами! Ну признайтесь же, кто сразил неприступное сердце?
Гаррот медленно повернул к ней голову. Улыбка тронула его губы - странная, отстраненная, как у человека, видящего незримое.
- Вы правы, мадам. Это несомненно любовь. Высшая из возможных. Та, что доступна лишь поэту... или творцу. Узреть свою Музу. Свою Этерну. - Его голос звучал почти торжественно. - Ради нее гибли рыцари на турнирах. Ради нее не страшно шагнуть в бездну.
Глаза клиентки округлились от такой откровенной речи. Она усмехнулась, продолжая разговор:- Ох, да она вас просто околдовала! Неужели не представите нам счастливицу? Хотя бы одним глазком взглянуть! Неужто так прекрасна? Ведь вас, месье, никогда не видели в обществе дамы, если она не... заказывает платье.
Гаррот смотрел куда-то поверх ее головы, в пространство, где витали его видения.
- Вы все увидите. Но позже. Много позже. - Он сделал паузу, и в его глазах мелькнул холодный огонек одержимости. - Сперва мне нужно ее...раскрыть. Вынуть из нынешней оболочки. - Внезапно его тон сменился на деловой и привычный. - А пока возьмите ваш пояс, мадам. И передайте супругу - пусть в следующий раз прихватит сердечные капли. Ибо моя новая коллекция из лионского шелка... - он слегка наклонился, понизив голос до интригующего шепота, - будет невероятно дорого.
Клиентка рассмеялась, взяла пояс и, пребывая в лучшем расположении духа, направилась к выходу, унося с собой пищу для светских сплетен.
Тихо, как тень, к Гарроту подошла старая служанка. Ее голос был шепотом сгустившейся пыли:
- Это та самая? В нее-то вы и...? Господи... Не верится, что хоть чье-то сердце... - Она качнула седой головой. - Хоть и темно было со шторами, а я разглядела. Хорошенькая. Очень... похожа на вашу ма...
Резкий, отсекающий жест Гаррота оборвал её на полуслове. Служанка, согнувшись еще больше, бесшумно скользнула обратно в свою коморку, словно растворилась в полумраке коридора.
Ровно через два с половиной часа в ателье явился представительный господин с лакированным чемоданчиком. По манере держаться и взгляду, скользнувшему по обстановке с профессиональной оценкой, Гаррот сразу понял - это Тот, Кто Вернет Улыбку. Он молча проводил доктора в комнату девушки. Та сидела у окна, склонившись над найденным блокнотом, старательно выводя карандашом неуклюжее подобие букв.
- Да-с, - прозвучал властный голос. - Прилягте на кровать. Шире рот. А вы, месье Рошфор, откройте шторы. Мне нужен ясный свет. Хороший свет.
Когда предписания были исполнены, начался тщательный осмотр. Доктор склонился над ней, его инструменты холодно блестели. Он водил зеркальцем, щупал зондом, бормоча себе под нос, скорее констатируя факты для собственного протокола, чем для внимания хозяина дома:
- Что ж, да-с... Дело нелегкое. Здесь... отсутствуют передние резцы. И вот здесь, - он ткнул зондом, - поврежден клык. Но, думается, нарастить возможно. Да-с. А вот здесь... хммм... - Его тон сменился на почти одобрительный. - Резцы крепкие. Кариеса, похоже, и в помине нет. Требуется лишь отбеливание... и основательная чистка специальной нитью. Да-с. За неделю изготовлю. Сейчас сниму слепок. - Голос его стал громче, адресуясь уже к обоим. - И давайте ей больше рыбы. Молока. И, конечно, - он строго посмотрел на девушку, - обязательно чистить полость рта. Тщательно.
Доктор продолжал что-то говорить о гигиене, но девушка уже не слушала. Ее взгляд был прикован к Господину, стоявшему у окна. Теперь она знала его фамилию. Рошфор. Благородная, звучная, как удар шпаги о шпагу. Ах, узнать бы еще и имя... Но это потом. Сейчас же доктор засунул ей в рот холодную, отдающую металлом и чем-то химически-медовым массу, велел сжать челюсти. Через мгновение он извлек слепок - уродливый, влажный слепок ее неполноценности - и вышел за дверь, увлекая за собой месье Рошфора для беседы.
Час отмерял тиканье часов, когда дверь приоткрылась, впуская запах бульона и теплого хлеба - обед. Потом явился он сам, Гаррот. Молча, с привычной хирургической точностью, он нанес на ее веко крем, пахнущий горьковатыми кореньями. Позже - тонкий звон чайной ложки в фарфоре. Так текли ее дни, медленные и прозрачные, как смола. Синяк под глазом бледнел, растворяясь подобно утреннему туману. Боль в горле, ослабляла хватку, возвращая голос - чистый, без прежней хрипоты. Но разговоров с господином не прибавилось. Только лаконичные команды: «Вымойся», «Ешь», «Выпей».Она бродила по дозволенному пространству - между ванной, и спальней с тяжелыми портьерами. Второй этаж стал ее аквариумом; она изучала каждую трещинку в штукатурке, каждый узор на паркете. В тишине рождались картины будущего: вот она ставит перед ним тарелку с диковинным угощение, рецепт которого высмотрела в дорогих кулинарных книгах, в которых пока понимала лишь картинки над рецептами. Вот она, уже хозяйка, помогает ему в ателье, ловко подбирая слова для важных дам: «Мадам, вы в этом платье - сама весна!» И добрая служанка Жаннет, конечно же, останется - куда ж без ее любезной услужливости.
Чаще всего она садилась за стол, брала перо и пыталась выводить завитки, копируя их из разных книг. Буквы плясали перед глазами, неуклюжие и чужие. Спуск вниз, туда, где жил его мир - шелест шелков, голоса клиентов, звон ножниц, - был ей строго воспрещён. «Муза должна освободиться,» - произносил Гаррот, и в этом слове «освободиться» слышался не ветер перемен, а глухой стук двери темницы, закрывающейся навсегда. И настал день, когда дверь снова открыл представительный господин. В руках он держал изящную шкатулку. Внутри, на бархате чернее ночи, ослепительно белели два новых зуба. Совершенные, как две отборные жемчужины. Но вживление их оказалось мучительным. Они вонзались в десны, словно острые шипы. Кровь сочилась два дня, алая капелька на белизне новой улыбки. Заботливый Господин терпеливо вытирал ее стерильной салфеткой, велел полоскать рот горьким, вяжущим раствором, пахнущим корой и железом. И вот, наконец, боль утихла. Инородное стало частью плоти.
Он вошел в ее комнату в последний раз. Была уже глубокая ночь. На нём был именно тот костюм, в котором он предстал перед ней в день встречи. Подошел близко. Взгляд его, холодный и оценивающий, скользнул по ее лицу, задержался на губах. Теперь ее улыбка была лучезарной. Безупречной. Белые зубы, ровное лицо без изъянов. Его Муза. Наконец-то готовая. Он обнял ее - жест внезапный, почти неловкий, лишенный тепла, но исполненный глубочайшего, леденящего удовлетворения. Его шепот коснулся ее волос:
- Наконец-то... ты здесь...