На смертном одре

  Главная дорога вела к самому важному зданию во всей деревне - церкви. Она гордо возвышалась над всеми остальными, ее силуэт виднелся из-за любого угла - символ покорности и смирения. В таких больших городах как Йорк или Лондон, где выше церквей стоят только угловатые соборы, уже узаконены правила о том, что вонь - это признак дьявола. Такая мода не успела распространится на глухую, бедную деревушку на западе Англии, поэтому отходы и гнилье жители сливали посреди дороги. В летнюю жару эта смесь источала слезоточивый смрад, осенью превращалась в слякоть, оставляя тебя по щиколотку в грязи.

  Люди здесь жили простые, большинство - крепостные крестьяне, ведущие свое существование под пристальным наблюдением местного дворянина. Некоторые, все же, были свободны от власти помещика, хотя легче их жизнь от этого не становилась. Стоит признать, были и те кто с радостью бы бросил свой свободный статус и вернулся в руки богатого хозяина, но к сожалению, такое было недопустимо. Быть свободным человеком в четырнадцатом веке, означало быть свободным от всего: земли, еды, покровительства и денег.

   Именно такой была семья Джонсон, где девятилетний мальчик, тихо покашливая, медленно умирал в своей кроватке.
    - Я говорила вам смазывать его грудь мазью, и давать настои по три раза в день. - молодая девушка поднималась с колен, в последний раз проверяя температуру мальчика. У него был жар.
    -Гвиневра, ты же знаешь... делали мы все, делали. - мать ребенка выглядела встревоженной, свои пересохшие губы она облизывала после каждого слова, а глаза бегали по комнате, не зная за что зацепиться.

  Гвиневра прекрасно понимала в чем причина такой тревожности, и дело было не только в умирающем сыне, нет, того мать лишь оплакивала, днем и ночью не отходя от кровати. Сегодня в доме находился и отец семейства, он все время наблюдал за девушкой не отрывая своих, заплывших глаз.

   - Ребенку становится только хуже. Делали бы как я говорю, он уже давно был бы на ногах. - девушка больше не смотрела на мать, свой холодный взгляд она переключила на мужчину, сидевшего в дальнем углу комнаты.

  Она сама не до конца понимала чего хотела этим добиться. Недоверие и необразованность мужчины были такими же непробиваемыми как и шлейф его перегара.

   - Гвен, ну ты пойми...
   - Пусть убирается к чертовой матери, дьявольская потаскуха! - так называемый, отец мальчика, подскочил со своего места и кинулся на девушку, угрожая ударить.

   Жена бросилась к нему навстречу, умоляя остановится, но тот лишь ударил ее по заплаканной щеке.

   - Что бы духу ее тут больше не было, ты меня поняла? - он обращался к жене.
   - Я поняла. - ему ответила Гвиневра. Она собирала свой сундучок с травами и заполненными скляночками (врачи и хирурги называли их медицинскими). Пройдя пару шагов, уже у входной двери она напоследок сказала:
   - Молитесь, - из ее рта почти вырвалось «богам живым и мертвым», но она сдержалась. - что ваш сын доживет до утра.

   Девушка покидала хижину со слезами на глазах. «Говорила же я себе, не связываться больше с людьми, это никогда хорошим не заканчивается». Она, действительно, говорила, уже не в первый раз, чуть ли ни как молитву повторяя снова и снова пока слова эти не въелись ей в душу. Тем не менее, она снова здесь, среди людей, пытается помочь каждому, кто в этом нуждается. Неблагодарная работа.

Шагая по, мокрой улице, девушка не замечала ни угрюмых прохожих, ни уличных собак, вертящихся под ногами. Она прокручивала в голове мысли о том, что не смогла помочь невинному ребенку. Однажды он вырастет и станет таким же, неприветливым, суеверным, закостенелым взрослым, каким становится каждый в бедной части Англии. Но пока его душа еще светла и наивна, и Гвиневра с радостью спасла бы ее ценой своей собственной.

Мальчика Джонсон она, как и всех детей, знала очень хорошо. Девушка часто приносила ему самодельные сладости и показывала мелкие «чудеса», в тайне от родителей, взамен на то, что он не проболтается. Мальчиком он был добрым и веселым, всегда спешил помочь матери, когда та в ней нуждалась. Такими Гвиневра, в общем, видела всех детей. Она бы с радостью приютила каждого, даже самого вредного, под свое крыло. Своих иметь она не могла.

Когда она, наконец, оторвала свой взгляд от земли и подняла голову, то обнаружила себя рядом со входом в паб. На деревянной вывеске красовался, яркий, в некоторых местах треснутый, рисунок бочки, приглашая войти.«День уже не испортит» - подумала она про себя.

Подходя к стойке, Гвиневра ощущала на себе жгущие взгляды, подвыпивших, посетителей. Мужчины и женщины в грязной, порванной и заново заштопанной одежде, кое-где покрывшейся корочкой засохшего пота. Все они выглядели устало, лицо покрывала бесконечная сеточка глубоких морщин.

- Роджер, налей стакан эля.

Роджер - хозяин заведения, был одним из немногих кто относился к Гвеневре, если не с теплотой, то с пониманием.

- Тяжелый день? - Роджер, не смотря на (по меркам того времени) преклонный возраст, всегда оставался энергичным и умел подбодрить, если нужно.
Гвеневра, не желающая сегодня больше разговаривать, слегка кивнула головой.

- Ты это... внимания на эту челядь не обращай. Они боятся, ты же знаешь... - он, не жалея, подлил ей эля в большой стакан.
Гвиневра поднесла его к губам, на секунду задумалась, и выпила залпом. На лице мелькнуло подобие улыбки.

- Спасибо, Родж. Как поживает Кэтрин?
- Моя маленькая девочка, уже совсем выросла, скоро замуж собирается.. хотел я это... сам для нее подходящего найти, но... эх не могу я так, не могу... пусть делает как сердцу ее хочется.

На этот раз Гвиневра улыбнулась, по-настоящему. Однажды она помогла Кэтрин вылечить ее любимого щенка, с тех пор Роджер и его семья переодически обращались к ней за помощью, если еще какая скотинка заболевала. Кэтрин вскоре посчастливилось уехать в большой город, и отец за нее страшно переживал, как оказалось, напрасно.

- Да упасут ее душу!
- Аминь! - радостно крикнул мужчина.
Гвиневра промолчала, лишь слегка кивнув головой, в знак согласия. Она оставила на столе плату за выпивку, не пожалев приличные чаевые, и поспешила уйти.

Солнце уходило за горизонт, оставляя за собой алые небеса, словно, некто сверху, разлил на них свою кровь. Когда девушка подходила к своему дому, верхушки деревьев еще цеплялись за последние солнечные лучи, но вскоре и они утонут в сумерках, ожидая когда на смену им, придет глубокая тьма.
Никому не хочется оказаться на улице ночью, а поздней осенью темнеет рано, поэтому все спешат поскорее попасть в свои дома, при свете свечей и в тепле камина.

В такие часы гости к Гвиневре, обычно, не заходят. Ее дом и при свете дня стараются обходить стороной, что уж говорить о ночи.

В этих краях люди до сих пор верили, что ночь принадлежит дьяволу и всем кто ему прислуживает. Точно так же они верили и в то, что молодые девушки, особенно симпатичные, танцуют с ним рука об руку, предаваясь любовным соблазнам.

   В камине ярко горел огонь, его свет красиво переливался на бледном лице девушки. За закрытой дверью, в уюте своего, годами упорядоченного беспорядка, она чувствовала себя в безопасности. Покоя ей не давал только маленький мальчик, чей блеклый взгляд до сих пор стоял перед ее глазами. Поглаживая черного кота, мирно сидящего у нее на коленях, она собиралась раскидать руны и заглянуть в судьбу несчастного ребенка. Сидела долго. Не мигающим пустым взглядом смотрела в одну точку. Духу ей не хватило.

  - Что же мне делать? - обращалась Гвиневра к коту. Кот в ответ фыркнул, вскочил с ее колен и грациозной походкой направился к двери. Там он свернулся в клубочек, положив мордочку на лапу.

Черный кот жил с ней уже очень долго, стареть он, казалось, не собирался. Это было умное, слегка привередливое, но очень чуткое животное. Единственное, с которым Гвиневра могла разговаривать по-настоящему. Отвечать он по своей природе не умел, но умел слушать, понимать и на многие вопросы даже знать ответы. По крайней мере, так считала Гвиневра.

- Ладно, раз ты так решил, подождем.
Заново пересмотрев набор своего чемоданчика, она заменила одни скляночки другими, проверила не иссохли ли вконец душистые травы и когда убедилась, что все готово, села ждать.

Ожидание никогда не было проблемой для Гвиневры, когда знаешь что жить будешь вечно, спешить становится некуда. Но в этот раз все было иначе, девушка в нетерпении теребила подол своей юбки, в уме отсчитывала минуты. По ее расчетам в монастырях уже должен был пробить матин, для монахов на службе, а это значит что уже наступила полночь и времени осталось совсем немного.

Стук в дверь. Тихий, еле различимый за шумом ветра, заставил сердце Гвиневры биться быстрее, она быстро вскочила с колен и кинулась открывать дверь. На пороге стояла дрожащая женщина, лицо ее опухло от бесконечных слез, в руках она нервно крутила тряпицу, служащую платком. Гвен на секунду застряла в ступоре, в настолько плохом состоянии мать семьи Джонсон она еще не видела. Казалось, за один этот вечер несчастная исхудала так, что щеки и глаза ее скоро провалятся внутрь черепа.

   - Гвен, я... ему очень плохо...Джек ушел в паб... - женщина говорила, перебиваясь на всхлипы. Потом она замолчала, видимо собираясь с мыслями и на одном дыхании проговорила:

- Ты же с дьяволом водишься, попроси его помочь, я душу продам за сына.

И без того большие глаза Гвиневры распахнулись еще шире, и как ей показалось, не моргала она после этого еще долго. За одни такие слова, обезумевшей от горя, Джонсон могли отрезать язык, и это в лучшем случае, а голова Гвен красовалась бы на одной из пик при въезде в город. Она не была уверена в том, что ее голова вообще может быть отделена от тела, но и проверять ей этого не хотелось.

Гвиневра хотела было начать объяснять, что ни с каким дьяволом она не водится, что дар ее намного древнее даже их католического бога, но делать этого не стала: только время даром терять.

  Она захлопнула за собой дверь, взяла Джонсон под руку и вместе они двинулись в сторону хижины. Не смотря на то, что пробирались они обходным путями, как можно тише, чтобы никого ненароком не разбудить, женщина все же не могла перестать говорить. Она старалась извиниться перед Гвен за то, как повел себя ее муж, что он не хочет чтобы все думали дескать он с ведьмой водится, беду на себя накликать.

   - А мне то все равно, я бы рожу его, пьяную, в колодце утопила, мне бы сына живого. Он у меня единственный. Больше иметь не смогу.
Гвиневра молчала, не нужны ей были эти объяснения, но матери высказаться давала. Возможно, для нее это единственный способ утешения.

Когда они подошли к дому Джонсон, ноги девушки уже по колено были в грязи.

   - В дом я зайду одна, ты жди здесь. Еще лучше спрячься куда-нибудь, не надо нам лишних глаз. - первые слова, сказанные Гвиневрой за эту ночь.
   - А душа моя? Отдать то как?
   - Себе оставь.

Оставив женщину одну, не то в молитвах, не то в проклятиях, девушка тихо зашла в ее дом. В доме стоял запах смерти.

Подходила она к кровати тихо, почти как кошка, прислушиваясь к каждому звуку. Уловив, наконец, слабое дыхание мальчика, она с облегчением выдохнула. Его хрупкое тело лежало неподвижно, глаза закрыты. С первого взгляда, казалось, его уже нет в живых. Вновь упав на колени перед умирающим, она откинула свой сундучок с травами - тут он был бесполезен. Гвен пыталась вылечить  его настоями с каплями своей вечной крови и заговоренными, древними речами, травами - это был один из немногих методов, которым она могла пользоваться, не вызывая больших подозрений. Но для таких невинных шалостей было уже слишком поздно.

Гвиневра положила руки на, пылающее от жара, лицо мальчика, надавив большими пальцами, на его вспотевший лоб. Закрыв глаза, она погружалась в глубинный мрак своего сознания, вылавливая из него явления страшные, первородные: раскаты грома в темную ночь, шум из тайных глубин леса, предсмертный крик оленя. Страх. Боль. Жилка на ее шее набухла и пульсировала, рот наполнил металлический привкус, голова раскалывалась, словно кто-то с силой ударил по ней молотом, в ушах шумело. Боль мелкими иглами проходилась по всему ее телу, постепенно нарастая, становясь почти приятной. В то же время тело мальчика пронзили множественные судороги, спина выгнулась в неестественной форме. Глаза они открыли одновременно, он смотрел на нее с ужасом, она - отрешенно. Агония прошла, ее тело перестало ныть, осталась только бесконечная слабость. Судороги мальчика прошли, тело расслабилось, но глаза все так же неотрывно смотрели на лицо Гвиневры.

   - Что ты такое?

Она приложила указательный палец к его губам:

   - Спи. Наутро ты ничего не вспомнишь.

И мальчик заснул. Не тем сном, что был до этого, сном спокойным, без сновидений. Жар прошел, на лице выступил румянец, он поудобнее устроился набок и мирно сопел. Гвен гладила его по волосам.

   В этот момент дверь отворилась, в нее ворвался разъяренный мужчина, на удивление абсолютно трезвый. За ним плелась женщина, она тянула его за рубаху и что-то быстро трепетала. Все это происходило так шумно, что у девушки вновь заболела голова. Она уже представляла как ее за волосы потащат в суд, обвиняя в ведьмовстве и служению дьяволу, и как она льстивыми речами обманула, горем уповающую мать, впустить ее в дом.

   Ничего из этого не произошло. Наступила тишина, мать и отец оба почувствовали - смерть покинула их хижину. Они, также молча, подошли к кроватке ребенка, гладили и целовали в лоб. Гвен тихо подняла свой сундучок и намеревалась уйти, но кто-то схватил ее за подол юбки. Мужчина крепко сжимал кусок ткани в своей руке, оставляя глубокие заломы. Гвиневра посмотрела на него, сидящего на полу, с полными слез глазами, он собирался что-то сказать, но лишь коротко кивнул головой и отпустил руку. Гвен кивнула в ответ. Мать плакала от счастья.

  Дома девушка лежала в кровати, наблюдая за тем, как на потолке играет пламя свечи. Она пропускала через себя всю боль, которую пришлось пережить мальчику. Тело ее так устало, что пролежать в этой позе она могла еще дня три, не вставая. Но мысль о том, что она сумела помочь мальчику, стоила любых телесных страданий. Впервые за долгие, долгие годы ей доверили человеческую жизнь.

    Стук в дверь. На этот раз не тихий, но уверенный, громкий. Низ живота неприятно защекотало, она не могла представить кого к ней могло занести в такой час.

   В дверь постучали еще раз, на этот раз стук был дольше, настойчивее. Поборов усталость, она поднялась с кровати. Открывать дверь ей совсем не хотелось, она казалась тяжелой, неподъемной, но Гвен все же сделала это.
На пороге стоял незнакомец.