Противовирусное
Твою мать, твою мать, твою мать...
Маша мысленно ругалась без остановки, стоя под холодным напором душа. Девушка не помнила, как добралась домой, как влетела в квартиру, чуть не сбив по пути бабушку-соседку на этаже. Сапоги разлетелись по коридору, она агрессивно стаскивала с себя мокрую от дождя одежду, а потом почувствовала отрезвляющие капли холодной воды на своём теле.
«Что это было?»
Шум в голове утихал, а вместо него приходили тысячи мыслей, за которыми Маша не успевала. В лёгких застрял тяжёлый запах чужого тела, в памяти — пронзительность глаз и массивность мужской фигуры. Маша вздрогнула. Его слова эхом застряли в ушах, мешая сосредоточиться. В груди образовался тяжёлый эмоциональный узел, который грозил раздавить всё внутри. Маше хотелось кричать, плакать, истерически рассмеяться — всё что угодно, лишь бы не слышать...
«Девочка...»
Произошедшее точно выходило за рамки. И это были даже не рамки профессионализма или этики — это было за пределами обычных человеческих взаимоотношений. Что-то между ними надломилось, заставило перейти черту. Маша была возмущена. Человек, которого ещё недавно она не могла слушать, теперь так резко и нагло нарушал её границы. Она чувствовала, как гнев набирает обороты. Если это какая-то болезнь молодых преподавателей — интересно, у них это с Мишей воздушно-капельным путём передаётся? — она не собиралась допускать повторения этой наглости.
Да что он себе позволяет?!
Маша не понимала, как они вообще смогли к этому прийти, но точно не собиралась такое терпеть. Когда тело начало дрожать от холода, она вышла из ванной, закуталась в полотенце и начала думать. Выдыхая у окна горький дым, Маша пыталась понять, что ей делать дальше. И жалоба в деканат казалась лучшим вариантом.
Казалась.
Перед глазами снова появился его образ. Сергей Николаевич смотрел на Машу с насмешкой, считал, что видит её насквозь, что может предугадать её действия и чувства. Он считал её наивной девчонкой, которая заигралась. Но Маша себя таковой не считала. Уж точно не наивной. Если между ними и происходило что-то из ряда вон, то нужно было решать это напрямую, только вдвоём. Маша не могла позволить ему доказать, что она действительно просто девочка, которая не знает, во что ввязалась. Это он не знал, что она способна на большее, чем просто жалоба.
Нет, жалоба — это слишком легко. Она обязана его переиграть в этой извращённой игре.
Когда это произошло? По телу пробежала дрожь. Дурацкая неприязнь двух разных людей вдруг переросла в сексуальное напряжение, но у этого точно должно было быть начало. Маша задумалась. Нет, раздражать он её начал с самого начала, потому что не принял привычное для неё превосходство. Тогда он стал для неё злодеем в истории.
И именно тогда она в первый раз почувствовала, как внутри всё сжимается, потому что на его фоне она оказалась слабее, глупее, а он лишь улыбался в то время, как её всю выворачивало от злости. Он не удовлетворял её ожидания, был сильнее — вот что заставило её поддаться этому дурацкому искушению. Сколь ни была эта ситуация глупой, Маша не могла не признать некоторого удовлетворения. Их разговоры, переписки, переглядки, взаимоунижение — всё это позволяло ей находиться в тонусе, в игривом расположении духа, ощущать трепет и своего рода страх перед кем-то, кто становился непредсказуемым. Но хуже всего было то, что Серёжа не просто догадался о её желаниях — он словно разделял её чувства.
Ей же не показалось, что он сказал: «Я исполню твоё желание»? Они же говорили об одном и том же, правда? Если Серёжа разделял мысли Маши, значит, всё должно было быть чуть проще. Тогда у неё есть возможность не сыграть наивную дуру, а заставить мужчину подчиниться своим низменным желаниям.
Да, у неё точно талант выкручиваться.
Телефон зазвонил не вовремя. Маша сделала глубокий вдох, чтобы не показаться Насте слишком взволнованной. Сама мысль о том, что она взволнована, её раздражала.
— Мы помирились, — голос подруги казался более чем довольным. Маша отвлеклась на содержимое своей сумки, начиная доставать из неё мелочи первой необходимости. — Я сказала Мише, что меня беспокоит.
— Так, а он что? — Маша выложила зарядку для телефона, крем для рук и поморщилась, когда с мокрых волос капнула холодная вода.
— Ну-у... Он согласился со мной. Объяснил, что сейчас много чего навалилось.
Маша согласно промычала в трубку, начиная перебирать бумажки.
— Футбольная команда, поездки, повысили учебный план, дома много дел. И в общем, — сердце Маши больно ударилось о грудную клетку, когда она нащупала незнакомую маленькую бумажку в сумке, — я поняла, что зря так молча давила на него, а он был местами слишком резким и не понимал, что мне не хватает внимания.
Цифры, выведенные угловатым почерком, выглядели страшнее ночного кошмара, стихийного бедствия и вообще всего, что могло прийти Маше на ум.
— Мы поделились чувствами, он сказал, что по отношению ко мне ничего не изменилось, просто нужно успокоиться и выделить немного личного пространства...
Успокоиться Маша не могла. Полотенце, повязанное на груди, теперь слишком сильно сжимало её. В горле пересохло, капли, стекающие по спине, казались мучительной пыткой. У неё не было сомнений, что это за цифры, кому они принадлежат и на кой чёрт он ей это написал.
— Маша, алло! — голос Насти едва прорывался через гущу мыслей. — Ты меня слышишь? Что ты обо всём этом думаешь?
«Я думаю, что наш преподаватель по философии — чертов маньяк, который решил, что для моего образования будет весьма эффективно подбросить мне в сумку свой номер телефона после нашей почти сексуальной близости в его кабинете. После того, как он меня домогался!»
— Я рада, что вы всё выяснили, — слюна была горькой после сигареты. Маша отошла от своей теперь уже проклятой сумки и замерла на месте. Потребовалось сделать глубокий вдох. — Я думаю, ничего плохого в том, чтобы сфокусировать внимание на чём-нибудь другом, не будет.
— Ты так думаешь?..
Маша думала, что ей теперь с этим делать. Сергей Николаевич — чертов Серёжа — целенаправленно положил ей это в сумку, чтобы она ему позвонила или написала. Как оказалось, его гнусная игра по совращению студентки способна зайти слишком далеко. Конечно, он планирует выяснить, не «слабо» ли ей. А Маше не «слабо», только сейчас она в бешенстве.
— Да, я так думаю, — резче, чем планировала, сказала Маша. — Я понимаю твои чувства, но если вам двоим непросто, то лучше на время выбрать более комфортный путь. Иногда полезно друг по другу соскучиться, а ты очень сосредоточена на удовольствии, а это, как правило, его лишает.
— А мы не станем ещё дальше?
— Нет. — Он определённо думал, что она просто притворяется, и планировал напугать её до чёртиков, чтобы доказать свою силу. Она, как ни печально было это признать, не притворялась и собиралась доказать, что это он будет плясать под её дудку.
И на данный момент эта бумажка доказывала, что он на шаг впереди Маши.
— Ма-аш, — голос Насти напрягся, — что у тебя там происходит? Ты в порядке?
— Нет, я не в порядке. — Хочешь, чтобы тебе не поверили, — скажи правду. — Ты хоть понимаешь, что, пока ты переживала о ваших отношениях, он думал о том, что ты на него давишь! — Маша скомкала лист с цифрами. — Тебе тоже необходимо показать, что тебе есть чем заняться, а не сидеть и думать о нём.
— Кажется, мы говорили немного о другом...
— С чего он решил, что он на тебя не давит? Очень даже давит, как я считаю! — На тон выше начала говорить Маша. — Он слишком привык к тому, что ты ждёшь его дома. У тебя и без него достаточно внимания!
— Какого внимания?
— Да хоть какого! — От возмущения, которое на самом деле мало было направлено на Мишу, Маша запыхалась. — Пусть проваливает и на этих выходных тоже, мы найдём чем заняться!
— Пару минут назад ты была более миролюбива... — Настя стала подозрительной. Маша это поняла и решила, что разговор пока лучше прекратить, потому что бумажка словно прожигала кожу. — Но Миша правда уедет с командой снова и...
— Отлично! Я приеду в субботу, и мы классно проведём время. И вообще, пойдём в клуб!
— Я вообще-то планировала писать курсовую, — промямлила Настя.
По другую сторону звонка она выглядела слишком взволнованно. Как минимум потому, что Маша уже около года никуда с ней не выбиралась. Маша ненавидела шумные места, ненавидела толпы и была затворницей своей крепости из никотина, красок и гробовой тишины. Настя закусила губу. С подругой явно что-то было не так: ещё пару часов назад на парах она казалась совершенно обычной.
— Никакого курсача! — Она вспыхнула. Курсовая, введение, список литературы, философия, философ. — Люблю тебя, до завтра!
И Маша откинула телефон на диван, словно он мог вот-вот взорваться. Через мгновение она поняла, что произошло: что сорвалась, что вызвала у Насти подозрения, что теперь придётся объясняться, что наговорила ей всякой чуши про Мишу, что спроецировала свой гнев... И ещё много чего поняла Маша, пока стояла с мокрой головой, горящими щеками и мятой бумажкой в зажатой руке. Но она подумает об этом чуть позже, потому что сейчас нужно привести себя в порядок.
***
Написать или не написать?
Целый час Маша просидела над файлом с курсовой работой, не решаясь начать. Вообще-то у неё уже было написано введение и несколько пунктов основной части. Дальше ей предстояло раскрыть моральные противоречия во взглядах Ницше, их отражение в творчестве Чехова и не сойти с ума. Она не знала, зачем решила бросить все свои немногочисленные ночные развлечения и уделить время нудной научной работе, за которую обязательно придётся отчитаться.
Нет, вообще-то знала, но игнорировала.
Волновал ли Машу на самом деле вопрос морали? О, она была от неё слишком далека. Если Настя ещё чётко разделяла хорошее и плохое, то Маша давно потеряла всякое понимание правильности своих поступков. Возможно, потому, что ничего такого и не делала. Раньше ей как-то было проще судить себя и окружающих. Она помнила себя прежнюю: кутить всю ночь с компанией, прогуливать пары и определённо лезть не в своё дело. Тогда это казалось нормальным, сейчас же хотелось поморщиться. Маша с содроганием вспоминала шум, голоса, свою чрезмерную активность.
Какой она была с точки зрения морали? Тогда она казалась себе правильной. Сейчас... Сейчас ей было сложно представить себя в подобных обстоятельствах. Маша больше не могла находиться в больших компаниях, больше не могла гулять без устали, веселиться. Ей было важно выглядеть правильной, идеальной, высокоморальной, чтобы...
Чтобы что?
«В основе человеческой зависимости от морали и чужого мнения, с точки зрения Ницше, лежит не столько врождённая нравственность, сколько биологическая слабость и страх перед изоляцией. В своей работе „По ту сторону добра и зла" он утверждает, что так называемая „мораль" большинства — это не более чем механизм выживания стада. Индивид боится быть отвергнутым, потому что вне стада он беззащитен. Поэтому он добровольно надевает на себя цепи общепринятых ценностей, принимая их за голос совести. Однако Ницше вскрывает подлую природу этого механизма: чужая оценка становится для человека зеркалом, в котором он ищет подтверждение своего существования. Мы зависим от морали не потому, что она истинна, а потому, что она служит социальным клеем, позволяющим нам не чувствовать себя одинокими в хаосе бытия».
Девушка закрыла вкладку в интернете с текстом Ницше, благополучно пересказав всё это в курсовой. Но во всём этом не было смысла, потому что Маша была уверена: Серёжа пытался сказать ей что-то другое.
В голове возник образ Марка Аврелия — как озарение. Она вздрогнула. Сергей Николаевич — чертов ублюдок — не давал ей возможности углубиться в Ницше, постоянно говоря о мыслях Аврелия. Он начал говорить про мораль, потому что не хотел, чтобы она просто пересказала ему о борьбе «добра» и «зла». Он хотел, чтобы она стёрла эту границу. Он хотел, чтобы она сказала, что больше не хочет притворяться.
Клетка собственного сознания начала давить. Время неумолимо шло вперёд, подталкивая её к тому, к чему она точно не была готова. Маша не хотела выходить из клетки правильного, не хотела опровергать значимость социального, значимость зеркала. Голова начала болеть, когда часы показали за полночь. Девушка взяла в руку телефон и сдалась.
Ой, не делай вид, что не хотела этого с самого начала!
Глубокий вдох. Дрожащими пальцами она вбила цифры, а после с содроганием написала:
«И зачем это всё было?»
Слишком сложный вопрос. Маша не знала, что именно собиралась выяснить: почему они всё это время ходили вокруг да около морали, если её мысли не сходятся, или что произошло в кабинете несколько часов назад. Живот скрутило. Маша отложила телефон и ещё раз посмотрела на экран ноутбука. Вырвался нервный смешок. Всего за несколько недель ей удалось оказаться в этой совершенно нелепой ситуации.
Сквозь тишину прорезалась вибрация.
«Кто это?»
О, она до мельчайших подробностей представила его лицо, наглую улыбку, наслаждение от её унизительного положения. Маша моментально пожалела, что вообще решила написать, но теперь собиралась сказать ему всё, что думает.
«Это несчастная студентка, которая вынуждена терпеть ваше неадекватное поведение!»
«Снова не спится? Хочу заметить, что это не я не даю тебе спать».
По коже побежали мурашки. Маша снова вспомнила его шёпот, который ещё недавно был частью её бессонницы, и тяжесть мужского запаха, который до сих пор оставался в лёгких. Маша захлопнула ноутбук. Глубокий вдох.
«Сергей Николаевич, давайте поговорим о существенном. Вы действительно хотите, чтобы я оспорила понятие морали?»
«Ни в коем случае!»
В висках застучало. Маша уже совершенно не понимала, чего он от неё хочет. Что ей нужно написать, о чём нужно думать, чтобы составить нормальное исследование?
«Я хочу, чтобы ты перестала смотреть на мораль как на закон».
«Но я ведь уже говорила, что это переменная система ценностей. Это не закон, а личный взгляд на поведение. Я не понимаю, что мне нужно написать, за что здесь цепляться? Ницше высмеивал мораль, а Чехов?»
«Я был бы рад, если бы подобные вопросы ты задавала НА обсуждении, а не после».
Пришлось до крови закусить собственную губу, чтобы не написать ничего про его домогательства, которые и послужили причиной прерванного занятия. И неважно, что сама она в последнее время думала далеко не про Ницше. Внутри кольнуло отчаяние. В любом случае всё началось с этой дурацкой курсовой.
«Я запуталась. Пожалуйста, ответьте».
Тишина казалась бесконечной. Маша отбросила телефон и попыталась разглядеть смысл на экране. Когда всё это стало таким запутанным? Не философия — она даже не пыталась быть распутанной. Вся ситуация. Почему Маша в таком нетерпении поглядывает на свой телефон и ощущает щекотку где-то под рёбрами?
Девушка словно оказалась между молотом и наковальней: с одной стороны Ницше, а с другой — Серёжа. Первого она ещё могла понять, а вот второй...
«Я разве говорил, что Чехов поддерживал Ницше? Нет. Маш, философия — это не чёрное и белое».
Ей хотелось выть.
«Да хоть красное. Я не понимаю».
«Домашнее задание — „Смерть чиновника", „Человек в футляре" и „Попрыгунья"».
Допустим...
«И я всё ещё жду первый раздел».
Тяжёлый вздох.
«И ложись уже спать!»
Маша засмеялась. Удивительно, насколько наивным может быть преподаватель: ведь спать она теперь точно не собирается. Ей нужно прочитать три рассказа и написать страниц пятнадцать рассуждений, потому что она не позволит ему доказать, насколько она жалкая маленькая девочка. И последнее слово в этом уже потерявшем здравый смысл противостоянии будет всё-таки за ней.
«Спокойнее, Сергей Николаевич. Вы сами сказали, что мне не нравятся скучные преподы».
***
Если бы она всё-таки считала себя принадлежащей к какой-либо религии, то благодарила бы бога за то, что тот подарил кому-то идею продавать сразу пол-литра чёрного кофе в стаканчике. Маша поспала три часа, а консилера, который замазывал бы настолько яркие круги под глазами, ещё не придумали. Но она в любом случае с удовольствием накручивала прядь своих волос на лекции, разглядывала маникюр и даже не вздрогнула, когда кто-то из одногруппниц упомянул, что «завтра же философия». Машу это почти не беспокоило.
Кажется, Настя была зла. Правда, Маша поняла это гораздо позже, потому что на первых двух парах подруги не было. Когда они всё-таки встретились, Маша решила воздержаться от насмешливых комментариев про воссоединение семьи Физкультурников. Особенно приходилось воздерживаться после вчерашнего перформанса.
Но, как ни удивительно, Настя ничего ей не сказала. Только перед самым расставанием — а день они провели практически молча — спросила:
— Не хочешь завтра поехать со мной записываться на практику? — Маша удивлённо вскинула бровь. — Ольга Александровна освободит от занятий.
— Я трудоустроена. Мне-то зачем?
— Легально прогулять пары?
Маша была в шаге от того, чтобы согласиться, потому что в последнее время ощущала себя утомлённой, но вдруг вспомнила: завтра философия.
— Нет, — она покачала головой, — сомневаюсь, что Ольга Александровна спустит это с рук.
Этого разговора было достаточно.
Настя окончательно убедилась, что с Машей что-то происходит. Она наблюдала за ней, особенно после совершенно странного разговора по телефону. Маша выглядела усталой, сонной, потерянной. Может быть, она этого не замечала, но постоянно оглядывалась и с надеждой смотрела на экран каждый раз, когда на телефон приходило уведомление. Настя боялась. Ей казалось, что Маша влипла в нехорошую историю и поэтому не рассказывает. И эта история точно связана с преподавателем философии. Но Настя также понимала, что просто так вывести её на разговор не получится. Нужно было дождаться выходных, когда Маша приедет. Она обещала.
Оставалось только победить свербящее чувство волнения, что до выходных произойдёт что-то плохое.
***
Ужасно.
Оскорбительно.
Он ни разу на неё не посмотрел.
Во-первых, Сергей Николаевич опоздал на десять минут, чего за ним раньше не наблюдалось. Но помимо своего опоздания он ещё решил не здороваться — а он всегда встречал их группу с улыбкой. Маша сжалась. Ей потребовалась целая среда, чтобы подготовиться к этой паре. Ещё она дочитала Чехова, сверху прочла ещё несколько рассказов, два разбора в интернете трудов Ницше. Ей казалось, что она вполне готова. Особенно готовой Маша чувствовала себя в этом голубом топе с глубоким декольте. Слишком лёгкая вещь для конца октября, но жар внутри девушки рушил всю терморегуляцию к чёртовой матери.
Во-вторых, выглядел Сергей Николаевич болезненно. На нём был чёрный свитер с высоким горлом грубой вязки. В нём преподаватель казался массивнее, но Маше не нравилось. Она мысленно сравнила этот свитер с мешком и решила, что гораздо лучше на нём сидят водолазки. Или футболки. Любая другая вещь, кроме этого идиотского свитера. Но больше свитера её разочаровали опухшие глаза и покрасневший нос. Маша хотела злиться, но не могла: Сергей Николаевич заболел. Осень никого не жалеет. Однако чувство жалости быстро отошло на второй план, потому что Маша вспомнила его растрёпанные мокрые волосы и запах...
— Не хочу вас расстраивать, но я совсем забыл про промежуточную аттестацию, — кто-то в аудитории тяжело вздохнул. Маша не смотрела на Серёжу, лишь ловила каждую хрипотцу в его голосе. — Поэтому я бы хотел разобраться с этим очень быстро. Я сейчас отправлю вам тест, потом поставлю за него оценки. Завтра ещё напишите небольшую работу.
— А можно..? — начала было Маша.
— Нельзя, — Серёжа отвернулся, застучал по клавиатуре, пряча нос в ворот свитера. — В ваших же интересах пережить это как можно быстрее.
Промежуточная аттестация — идиотская формальность, которая позволяла выявить, у кого из студентов какие шансы получить допуск к сессии. У Маши не было с этим проблем. Ей никогда не напоминали про неё, потому что Маша умница. И Маша не вспоминала про аттестацию. Последнюю неделю она могла думать только про их с Сергеем Николаевичем взаимоотношения. Эту идиотскую игру и его номер телефона, который теперь сохранён в её контактах. Это всё, что беспокоило Машу. Ещё её беспокоила сегодняшняя пара, поэтому половину ночи она репетировала лекцию, демонстрируя свои глубокие знания. Она блестяще отвечала на все вопросы Серёжи, приковывая его внимание, активно работала на занятии. Он же хотел, чтобы она активнее работала.
Но это не имело ничего общего с тестом!
Конечно, она не была готова к тесту. Она даже не собиралась готовиться, потому что плохо представляла, что именно они сейчас проходят по основной программе. Аврелия..?
Разочарование жгло изнутри. Девушка чувствовала зуд по всему телу, когда всякий раз понимала, что Сергею Николаевичу плевать на неё. Маша сжала челюсть, наблюдая, как он самозабвенно утыкается в какие-то бумажки, всё ещё закрываясь высоким воротом. На секунду ей захотелось предъявить ему претензию — как может он строить из себя больного после всего? Но она всё-таки заставила себя успокоиться и посмотреть на ситуацию здраво. Как хорошо, что Насти сегодня не было.
В общий чат выложили файл с тестом. Маша вырвала из тетради лист, с ленцой достала ручку из сумки и открыла тест. Она была готова к тому, что проставит ответы наугад, пока не увидела кое-что странное. Девушка резко выпрямилась, будто это могло помочь осознать реальность. Маша бегло оглядела аудиторию: кто-то точно так же всматривался в экраны, ничего не понимая. В каждом вопросе из четырёх вариантов один был выделен. Маша закусила губу, ещё раз посмотрела на своих одногруппниц, а после украдкой на Серёжу.
Вот же зараза...
У Серёжи была репутация хорошего, интересного преподавателя, но совершенно ленивого. Он никогда не тратил время на составление наглядных презентаций, вместо которых он просто показывал какие-то разбросанные по экрану картинки. Он не один раз говорил им, что будет лоялен к последнему курсу. Какие-то полгода философии, зачем мучиться. Видимо, по этой самой причине он сразу решил отправить тест с правильными ответами. Маша нахмурилась. Она выводила на листе бумаги буквы, прокручивая навязчивую мысль.
И всё-таки не сдержалась.
«Какой смысл в этом тесте, Сергей Николаевич?»
Он на секунду отвлёкся от бумажек — почему-то Маша была уверена, что это совершенно пустые листы — посмотрел на телефон.
«Не ищи в нём смысла».
Ни одна эмоция не отразилась на его лице. Маше это не понравилось. Под рёбрами что-то стало колоть, больше похожее на волнение. Ей пришлось отбросить все свои ожидания и заметить, что ему и правда нездоровится. В любом случае обстоятельства ей не нравились. Она слишком громко поднялась со своего стула, схватила лист с ответами и почти с хлопком положила ему на стол. Кажется, кто-то на неё подозрительно глянул, но Машу это не заботило. Она хотела, чтобы он на неё посмотрел, чтобы заметил, выразил хоть какую-то эмоцию.
Но он не посмотрел на неё.
У Маши плохо получалось отдавать себе отчёт в своих мыслях и действиях в последнее время. Наверное, со стороны она выглядела как ребёнок. Как он и говорил. Но всё оставшееся время она считала, сколько раз он шмыгнет носом. Это приносило ей почти физическую боль.
Никто бы не писал тест из двадцати вопросов полтора часа. Все это понимали, но сидели молча. Серёжа был не в состоянии вести лекцию, поэтому создавал вид активной деятельности, принимая листы с тестом и что-то на них отмечая. Маше хотелось смеяться, потому что у него даже не было нигде образца с ответами. Но весь его вид не позволял ей злорадствовать. Сергей Николаевич периодически прокашливался, тёр виски и шмыгал носом. И всё это не давало Маше покоя. Каждый звук с его стороны заставлял сжиматься. А потом она вспомнила о том, что лежит в её сумке уже месяц.
Пара заканчивалась достаточно тихо. Когда пришло время, Серёжа сказал что-то вроде: «Можете быть свободны», и девушки постепенно разошлись. Маша ждала. Внутри всё скручивало от неоправданного волнения. Когда почти все её одногруппницы вышли за дверь, она поднялась с места и, покачивая бёдрами — о, ну куда же без этого, — подошла к его столу. У неё была всего секунда, чтобы положить перед ним маленький пакетик противовирусного лекарства.
Наконец-то он посмотрел на неё. И от этого Маша не могла пошевелиться. Вся уверенность испарилась. Серёжа быстро окинул её взглядом и приподнял брови.
А Маша чувствовала, что нужно что-то сказать.
— Не болейте, Сергей Николаевич, — она улыбнулась, — мне бы хотелось, чтобы вы были более активны на занятиях.
У неё была секунда, чтобы сбежать. Она успела, растягивая на лице победоносную улыбку.
***
Насморк можно смело включить в список недугов, способных довести человека до смерти, — иначе как объяснить тот факт, что с самого утра среды Серёже хотелось умереть. И он бы умер, если бы ему предложили вдохнуть носом перед гибелью хотя бы один раз. Это было невыносимо. Он был готов проклясть себя. Свою привычку выходить на перекур в любую погоду, мерзкий дождь, осень, Машу...
Машу особенно.
Когда она написала ему ночью, воспользовавшись его номером телефона и доказав, что всё-таки она слишком предсказуема, он сначала испытал удовлетворение, а потом — неконтролируемое желание. Ему стоило лишь один раз прочитать её жалобное «Пожалуйста, ответьте» — и перед глазами возник образ этой девчонки, её пухлые губы, огромные глаза, которые смотрят жалобно и просят помощи. О, конечно, втайне он мечтал, что она будет умолять его, но только не ответить на вопрос, а...
Нужно было остановить это.
А потом снова её напуганный взгляд, приоткрытый в шоке рот, застрявший в лёгких выдох прямо под ним. Серёжа чувствовал, как поднимается температура его тела, но причину распознать не мог. Хотелось всё списать на простуду, только всё чаще мысли обращались к её губам. К тем самым, которые она похотливо закусывала, или неловко сжимала, или растягивала в наглой улыбочке. Серёжа не мог смотреть на них — он хотел, чтобы этот самый рот был открыт, но только для него, под ним, и лишь изредка из него вырывалось тихое, сдавленное, похожее на скулёж «Пожалуйста».
У него было одно желание. Поставить эту девчонку на место.
На колени, желательно...
Желание нельзя списать на простуду. Простуда точно не провоцирует такой стояк, но поделать с этим ничего Серёжа уже не мог. Это самая настоящая проблема, а не девчонка.
Красивая интересная проблема, если быть точнее.
И такой же красивой она была в четверг. Правда, в четверг синусит полностью завладел разумом Серёжи, и ему было совершенно не до Маши, но краем глаза он всё-таки её заметил. Конечно, она была идеальна, светила своим декольте как достоинством и надеялась привлечь его внимание. Отголосками бодрости Серёжа улыбнулся. Он был уверен, что она полночи заучивала материал, чтобы доказать, какая она умница. Жаль только, что он не в состоянии оценить, какая она хорошая девочка.
Для него было целым испытанием проводить в этот день занятия. Он намеренно прислал готовый тест, чтобы только не мучить себя проверками, плохими оценками, потом ведомостью — только не это! Нужно было расправиться с этим быстрее. Это всё, о чём он думал.
А ещё о девушке, которая от негодования загоралась. Негативная энергетика исходила от неё волнами. И это забавляло. Из последних сил Сергей Николаевич держал свой образ, но не мог не заметить, что Маша вот-вот взорвётся. Когда она вдавила в его стол листок с тестом, а перед этим хотела спровоцировать глупым вопросом — боже, девочка, ты хоть понимаешь, как невыносимо жить с насморком, какие тесты? — а после этот её пакетик противовирусного.
И снова этот тон, и снова улыбка, и взгляд, и весь вид в целом. Ей повезло, что она быстро сбежала, потому что в ином случае ему, наплевав на всё самочувствие, ничего не помешало бы что-нибудь с ней сделать прямо в аудитории.
Как он и говорил — чертова мазохистка.
Но он уже продумал, как ей ответить.