Скучный препод

Это было в четверг.

Маша действительно пришла на следующую пару — объяснительную она писать не хотела, — но предвкушение встречи с Сергеем Николаевичем удовольствия не добавляло. После их переписки между вторником и средой она поспала в общей сложности около десяти часов, и четверг был уж слишком невыносимым. Мысли путались. Маша совестливо пыталась сосредоточиться на Чехове, достала свои литературные запасы, но раз за разом, стоило ей встретить в тексте слово «головка»... «Голова», — фокус почему-то смещался.

Сергей Николаевич был не обычным преподавателем. В этом Маша уже не сомневалась. Пока с ней он обсуждал религиозность, Платона, политически грамотно спорил и раздевал... Нет, просто пристально смотрел, с другими Сережа был совершенно обычным. Одногруппницы поголовно отзывались о нем хорошо: считали философию скучной, но из его уст — терпимой, а некоторые пошло подшучивали, но регулярно посещали занятия. Хотя Сергей Николаевич не раз упоминал, что для него не так уж принципиальна идеальная посещаемость — почему-то, кстати, не в случае Маши, и это ее тоже беспокоило, — девушки продолжали приходить на его занятия. Как оказалось, успех дисциплины все-таки зависит от преподавателя.

По четвергам учебное заведение было уж слишком невыносимым. Пять пар, которые Маша раскладывала на часы и минуты, тянулись бесконечно. Философия была четвертой. Маша мысленно находилась далеко отсюда, и Настя это заметила. Второй день подряд подруга вела себя странно, если не считать предыдущих. Маша и раньше часто молчала, смотрела в сторону и сосредотачивалась на чем-то одной ей известном. Но после занятий с философом — о, Настя была уверена, что дело именно в этом, — она была сама не своя. Маша казалась слишком сосредоточенной, закусывала губу, что-то чиркала в тетради и ни разу (!) не пожаловалась на Сережу. А еще, отрицая свой практичный взгляд на взаимосвязь погоды и одежды, пришла в короткой юбке. На улице с раннего утра шел ледяной дождь.

Опасения Насти подтвердились, когда подруга вздрогнула, стоило Сергею Николаевичу войти в аудиторию, а вместе с ним — и сигаретному перегару.

— Итак, дамы, — начал он, сцепляя пальцы в замок, — сегодня поговорим о пороках и взгляде Марка Аврелия на них.

Повисла тишина. Настя внимательно смотрела на Машу. Подруга не подняла глаз, а лишь провела прямую линию через клетки. Наверное, Насте показалось, что пальцы сильнее сжали ручку.

— Все люди подвержены порокам, они окружают нас и соблазняют, — Маша провела еще одну линию, — но что помогает нам им противостоять?

— Мораль? — послышался голос откуда-то со стороны.

Настя не стала поворачиваться, а лишь отсчитывала, сколько еще раз кулон на шее Маши качнется взад-вперед на цепочке.

— Совершенно верно, мораль. Мораль устанавливается обществом, прочитывается в религиозных заповедях, ее может даже регламентировать закон. Убивать человека плохо? — Аудитория согласно кивнула. — Что ж, вас и соседи осудят, и в тюрьму посадят, и, скорее всего, вы сгорите в аду.

Маша улыбнулась.

— Но если убить того, кто сам не единожды убивал невинных, то как это морально охарактеризовать?

Кто-то сказал, что это будет вполне заслуженно. Кто-то с этим не согласился. Две девушки на второй парте у окна молчали. Маша продолжала чиркать в тетради, а Настя — наблюдать за ней. Кажется, они с Машей уже обсуждали нечто подобное, когда смотрели документальный фильм про маньяков. Маша тогда сказала, что мучительная смерть для таких людей — заслуженное наказание. Настя не согласилась, но каждая имела право на свое мнение.

Аудитория снова замолчала.

— Хорошо, давайте рассмотрим другую ситуацию, более бытовую.

Сергей Николаевич достал лист и ручку и начал что-то активно вырисовывать на бумаге. Маша наконец-то подняла глаза. Настя не могла не заметить, что подруга будто бы пытается рассмотреть замысел преподавателя, изображенный на листе.

— Очаровательная девушка изменила своему парню. Это плохо, — Сережа не смотрел на аудиторию, только на лист перед собой. — Предательство в отношениях недопустимо, если не оговорено иное. И мы можем эту девушку морально осудить, а в какой-нибудь стране ее и убить за такое могли бы. Но! Представим, что парень сам постоянно предавал ее, бил, врал, а она решила отомстить или отвести душу. Осудим ли мы ее?

Единогласно ответили:

— Нет.

— А сами вы так поступили бы?

Наверное, «нет».

— А вот Марк Аврелий считал, что человеку нужно следить не за чужой добродетелью, а только за своей.

Молчание.

— Маша, может быть, назовешь его характерную цитату по этому поводу?

Не каждому было суждено заметить, как изменилось выражение лица идеальной Маши. Настя видела, как побледнела подруга, как ручка с силой вдавилась в тетрадь, оставляя углубление, как четче стала линия челюсти. Она не знала, знает ли Маша цитаты римского философа, но точно знала: лекция Маше не нравится.

— Не трать больше времени на споры о том, каким должен быть хороший человек. Будь таким.

Маша произнесла это монотонно и четко, будто репетировала. Она смотрела Сергею Николаевичу прямо в глаза, застыв в этом мгновении. Настя не успевала удивляться, только наблюдала за этой непонятной переглядкой. Сережа удовлетворенно кивнул, а Настя убедилась, что что-то явно не так.

— Можешь что-то добавить?

Маша едва заметно качнула головой.

— В каком литературном произведении ярко переданы все мысли Аврелия?

Маша молчала. Настя заметила, как Сергей Николаевич прищурился, но не стал настаивать.

На протяжении часа аудитория слушала о взглядах Марка Аврелия на человеческие пороки и философию морали. Обсуждение критики чужого поведения и наблюдения за собственными поступками получилось достаточно оживленным. Сергей Николаевич ловко заставлял студенток менять мнение, задавая наводящие вопросы. Сначала они говорили одно, но через пару минут уже совершенно другое. Это был азарт, присущий его стилю преподавания. Он провоцировал активное обсуждение, заставляя думать. Диктовал важную информацию, которую необходимо было записать, рассказывал об истории взглядов на чужие поступки, биографии Марка Аврелия, его достижениях и поражениях. Целый час аудитория не отрывалась от него.

Но только не Маша.

Когда время вышло, лекция закончилась. Маша быстро собрала вещи в сумку, впервые за полтора часа посмотрела на Настю и сказала:

— Я, пожалуй, поеду домой.

Здесь явно было что-то не так.

***

Черт, он понятия не имел, где прокололся. Сначала казалось, что она настроена на активную беседу. Ее наглая улыбочка, когда он вошел, была тому доказательством. Когда он объявил тему лекции, она все еще выглядела уверенно, но потом что-то вдруг изменилось. Сергей Николаевич не мог понять, что именно переменило ее настрой, но видел: она не хочет ни разговаривать, ни обсуждать тему — а она была к ней готова, черт возьми! — и даже на прямой вопрос ответила с трудом. Конечно, его польстило, что эта хорошая девочка настолько глубоко вчитывалась в труды римского философа, но он хотел активной беседы, а в итоге говорил с кем угодно, только не с ней.

Что могло ее так сильно задеть и испортить весь настрой? Тема убийства человека? Вряд ли. Они говорили об этом незадолго до этого, и это был ее аргумент. Но что тогда? Совершенно дурацкий девчачий пример про измену, нездоровые отношения? Этот прием он использовал только с девушками, потому что прекрасно знал все их ответы наперед. Но неужели эту идеальную, холеную девочку могло так расстроить упоминание об измене в отношениях? Сережа не знал и вряд ли когда-либо узнал бы об этом, но не мог скрыть своего разочарования.

Их ночная переписка незадолго до занятия взбудоражила его. На это было несколько причин, но Сергей Николаевич предпочитал выделять только адекватные. Например, радовался ее проснувшемуся интересу, готовности обсуждать тему, желанию вникнуть в философию — то есть всему тому, что льстило его профессиональному самолюбию преподавателя. Наслаждался разговором с человеком с необычным — а у нее было достаточно нераспространенное — мнением. На этом адекватные причины заканчивались. Сергей Николаевич уже и не помнил, когда в последний раз переписывался с кем-то ночью и глушил в себе абсолютно все отголоски радости по этому поводу.

Чертова девчонка.

На самом деле вся ее личность строилась на совершенно обычных манипуляциях, которые отлично сработали бы с ее ровесниками. Недоступная, гордая, излишне идеальная. Все это было слишком понятно, но почему-то, сам того не осознавая, Сергей Николаевич чувствовал по этому поводу не только снисходительность и желание насмешливо поддеть ее, но и желание что-то понять. Черт знает что, конечно, но ему хотелось понять.

Маша казалась ему одновременно предсказуемой и недосягаемой. Сережа мог предсказать каждую ее наглую выходку. Едко пошутила в ответ на его замечание, закатила глаза — все понятно. Строила из себя королеву даже тогда, когда просила помощи, — очевидно. Но почему потом не пришла позлить его еще? Почему избегала личной встречи? Гордость, хотела доказать, что может все сама? Вполне возможно. Поняла, что не может, и решила состроить из себя паиньку? Очень даже вероятно. Погрузилась в тему, совершенно нормально поддерживала беседу и двусмысленно шутила с ним — а она двусмысленно шутила, он это знал, но также предпочитал игнорировать. А в этот день сначала была гордой Машей, а потом снова стала тихой.

Сережа решил, что какая-то Маша точно ненастоящая. Только какая?

Он мог посвятить себя продумыванию стратегии до следующего вторника, но неожиданное письмо на почту отвлекло его от вечернего досуга. На часах десять вечера.

И чем же она занимается в это время?

«Я правильно понимаю, что „Ионыч" — это и есть отражение „смерти бога" Ницше?»

Хорошая, умная девочка. Поняла, где следует искать, и грамотно начала работать. Сережа улыбнулся. Что ж, правы в чем-то были кумушки с кафедры — девчонка с мозгами. Стало даже тоскливо оттого, что она так быстро нашла ответ на вопрос, но гордость смешалась с горечью.

«Совершенно верно».

«Но главный герой — антигерой...»

«Да. Напиши об этом несколько страниц.
Рассуждения о морали всегда привлекают».

«А что такое мораль, Сергей Николаевич?»

Он не сомневался, что это вопрос с подвохом. Он мог многое сказать ей, направить на путь, заставить еще раз покраснеть, выведать ее мысли, которые она скрывала. Только внезапно изнутри что-то укололо его, заставило засомневаться в собственном решении вступить с ней в еще одну полночную переписку. Предыдущей хватило.

Мораль?

«Обсудим на следующем занятии».

Интересно, что она наденет?

***

Это был не лучший период в жизни Насти. Ей отчетливо слышалась тишина, которая теперь все чаще захватывала их с Мишей квартиру. И если раньше эта тишина казалась спокойствием и умиротворением, то теперь Настя была уверена: так звучит путь к точке невозврата.

Бессонными ночами, лежа рядом с ничего не подозревающим Мишей, девушка прокручивала в голове их совместную жизнь в надежде найти ответы на беспокоящие ее вопросы. Только ответов не было, а тревога внутри лишь росла. С каждым днем она все сильнее чувствовала напряжение в отношениях с Мишей. Последняя ссора создала лишь видимость умиротворения на несколько дней, но в четверг за ужином Миша удивил ее:

— Что ты будешь делать в выходные?

Настя почувствовала, что он провел между ними черту. Ей это не понравилось.

— Что значит — я? — Девушка нахмурилась. — Почему не мы?

— Я же уеду завтра.

Настя посмотрела на Мишу так, словно впервые увидела его по-настоящему, а он казался слишком уверенным.

— Я тебе говорил.

— Не говорил.

— Говорил.

Продолжать спор было бесполезно. Настя сделала глубокий вдох, стараясь сдержать мгновенно нахлынувшие негодование, обиду и разочарование. Миша казался слишком уверенным в своей правоте, хотя Настя могла поклясться, что слышит об этом впервые. Слезы обожгли глаза, но девушка все-таки решила спокойно продолжить разговор:

— Куда ты едешь?

— С первым курсом на игру в другой город.

Наверное, если бы Настя не была так шокирована, она бы поняла, что Миша действительно тренирует студенческую сборную и такая поездка вполне закономерна. Но сейчас она не верила ни единому слову.

— Почему ты мне не сказал?

Несмотря на все старания, на последнем слове ее голос дрогнул.

— Да я говорил, ты просто забыла!

— Прекрати меня переубеждать, — Настя встала. Ей хотелось развернуться, уйти, закрыться и выплакать всю обиду в одиночестве. Вот сейчас ей, как никогда, казалось, что все рушится. Почему он ее обманывает, выставляет идиоткой? Настя пыталась найти хоть искру вины во взгляде мужчины, но видела лишь недоумение от ее поведения. — Я не дура!

— Я такого не говорил.

— Миша, скажи мне правду, — послышался всхлип. — Куда ты едешь?

Теперь со стула поднялся Миша. Они стояли друг напротив друга в ожидании нападения, как дикие звери. Вместо раскаяния на лице Миши отразилась злость. Ему не нравилось, что Настя решила устроить скандал из-за такой мелочи, он не понимал, что сделал не так.

— Я уже сказал тебе.

— Будь это правдой, ты бы сказал мне раньше.

— Насть, это работа! Почему я должен спрашивать разрешения? — Его голос стал жестче. Он сделал шаг вперед, и по щеке Насти скатилась слеза. — А даже если ты против, что дальше? Мне бросить студентов? Брось свои детские обиды и прекрати это!

— Это ты прекрати делать из меня идиотку! Что сложного в том, чтобы сказать мне не в последний момент?

Миша не стал продолжать разговор. Он устало вздохнул и ушел из кухни. Потом послышалось цоканье собачьих когтей по полу, а следом хлопнула входная дверь.

***

— И что было дальше?

Бокал быстро наполнился еще одной порцией вина. Машу не требовалось просить несколько раз: она знала, когда нужно налить еще, когда протянуть салфетку, а когда просто помолчать. Последние несколько минут она на самом деле молча слушала, как Настя, захлебываясь слезами, пересказывала события четверга. Маша предпочитала воздерживаться от комментариев до конца истории.

— Ничего, — Настя вытерла мокрую щеку новой салфеткой, затем сделала глоток. — Мы не разговариваем. Он, наверное, уже уехал.

— И когда вернется?

— В воскресенье или понедельник... Я не уверена. Он не сказал.

Маша сделала глубокий вдох. Бокал скользил по столу, пока она перекатывала его пальцами из стороны в сторону. Ей снова хотелось занять руки, потому что иначе она не могла справиться с кашей в голове.

— Он даже этого мне не сказал. Ты можешь себе представить, с каким невозмутимым видом он пытался доказать, что я должна была обо всем этом знать?

— Ты уверена, что он тебе ничего не говорил?

— Конечно! — Голос Насти сорвался, очередная слеза скатилась по щеке. — Мне очень обидно. Неужели нельзя было сказать пораньше? Я не заслужила, чтобы меня так ставили перед фактом.

— Определенно.

Маша почувствовала терпкий вкус красного вина на языке и поморщилась. Когда Настя позвонила ей в слезах и сказала, что ей срочно нужна помощь, сомнений не было. В любом случае вечер пятницы обещал быть слишком томным. Через час Настя уже стояла на пороге с пакетом из магазина и заплаканными глазами. Маша поборола первое желание удавить Мишу и обняла подругу.

Маша давно не пила, потому что большую часть времени была одна. Сначала алкоголь казался отличным способом борьбы с бессонницей, но потом все только усугубил. Отвыкшая от вяжущего вкуса во рту, Маша поморщилась.

— И что ты планируешь делать, когда он вернется?

— Не знаю. — Настя рассматривала узор на скатерти, собираясь с силами, чтобы продолжить: — Мне кажется, мы скоро расстанемся.

И она заплакала. Маша поджала губы, не решаясь ответить. Нет, она была уверена, что этого не произойдет, потому что, вопреки всей этой ситуации, знала: Миша очень любит Настю, а она — его. Но в последнее время со стороны было еще заметнее, что происходит действительно что-то странное.

— Я бы не была так уверена...

— Да ты сама подумай! — Настя взревела. — Мы постоянно ругаемся, почти не разговариваем, он что-то от меня скрывает — а я уверена, что скрывает! Он часто уходит куда-то только с друзьями, теперь уехал, сказав мне об этом в последний момент. Мы перестали ездить вместе по утрам. Может быть... — Настя вздрогнула. — У него другая?

— Так, стоп!

— И он больше не обращает на меня внимания. Раньше Миша делал мне комплименты. Замечал меня, а теперь...

— Прекрати!

Настя вздрогнула. Сила, с которой Маша ударила по столу, заставила бокалы задребезжать.

— Ты несешь какую-то чушь. Прости, я не хочу обесценивать твои чувства, но все это совершенно не похоже на Мишу.

— О чем ты?

Маша села.

— Перестань плакать. — Маша потянулась к сигаретам, но в последний момент отбросила пачку. Вид заплаканной Насти выводил ее из себя, но хоть кто-то в этой комнате должен был держать эмоции в узде. — Я не в восторге от Миши и его поведения, но я точно не верю, что у него есть другая.

— Почему?

— Ну-у...

Маша отвлеклась на внезапное оповещение. На экране высветилось сообщение, которое отдаленно напоминало почтовый адрес. Девушке потребовалось несколько секунд, за которые Настя успела заметить, что что-то не так.

— Тебе кто-то написал?

— Никто.

— Ты очень внимательно смотришь в телефон, там что-то важное?

— Нет, я просто пыталась рассмотреть текст. — Это была правда, но Маша не стала добавлять, что вместо обычного технического оповещения хотела увидеть нечто другое. — И мы говорили о тебе.

— Давай не будем.

— Нет, будем, Настя. — Маша строго взглянула на подругу. — Я вижу, что ты переживаешь. Но я сомневаюсь, что дело в другой девушке.

— А в чем?

— Человек, который собирается познакомиться с твоей матерью, вряд ли на следующий день планирует расставание. Тебе так не кажется?

Настя ничего не ответила.

— Ты можешь назвать мне какой-то конкретный момент, после которого ты стала замечать изменения?

Тысячу раз Настя возвращалась к этому вопросу. Ночами напролет она пыталась понять, когда между ними образовалась стена недопонимания, когда из прикосновений пропала чувственность... Когда это все произошло?

— Я не уверена. — Слова давались с трудом. В немой просьбе не перебивать Настя посмотрела на Машу. — Мне кажется, когда в последний раз Женя, жена его друга, привозила к нам своего сына. Она тогда сказала, когда я взяла его на руки, что я хорошо смотрюсь рядом с ребенком. Вот.

Маша ничего не ответила.

— Мне кажется... — Слезы снова полились из глаз Насти, голос охрип. — Что Миша испугался. Вдруг он представил нашу семью, и ему это не понравилось?

Теперь она рыдала навзрыд. Бесполезно было что-либо говорить: боль Насти передавалась и Маше, ее отчаяние было таким знакомым, таким пугающим.

Маша подошла, опустилась перед подругой на колени и обняла ее. Настя вжалась в Машу, как в единственный спасательный круг посреди океана. Она плакала бесконечно долго, вжимаясь в плечи подруги, вдавливая в нее свою боль, зная, что Маша поймет и вытерпит.

Когда дыхание Насти стало обрывистым, а вдохи — глубже, они отстранились друг от друга.

— Прости, — хрипло произнесла Настя. — Прости, прости, я расклеилась. И я не хочу напоминать тебе о...

— Ну-ка, перестань! — Голос Маши стал серьезнее. Насте показалось, что даже взгляд ее потемнел от мимолетной вспышки гнева. — Даже слышать не хочу. Это все уже давно не имеет значения. Сейчас важны только твои чувства. — Она взяла Настю за руку. — Мне жаль, Насть. Мне нечего сказать, потому что я не могу залезть в голову к твоему физруку-идиоту, но я точно думаю, что все должно быть немного иначе.

— Иначе?

— Да. — Маша встала, сделала глоток из бокала и подала Насте салфетку. — Миша не мог разлюбить тебя за минуту или из-за каких-то слов. И с учетом того, сколько вы уже живете вместе и сколько всего пережили, какие-то слова не могли его напугать.

— А другая?..

Маша хотела отмахнуться и сказать что-то вроде «Ты бы заметила», но слова застряли где-то на языке и не могли так просто вырваться. Ей нужно было описать свои чувства по-другому.

— Не думала, что скажу это, но очень сомневаюсь. Миша не такой человек. — Она демонстративно поморщилась. Постаралась улыбнуться, и это сработало. Настя посмеялась. — Вам нужно поговорить. Сесть и откровенно все друг другу сказать. Скажи ему, что тебя беспокоит.

Настя немного расслабилась, перестала плакать и стала почти положительно настроена на ближайшее будущее. Внешне проблема казалась решенной, и Машу это успокоило. Она была готова перевести разговор в приятное русло, обсудить какие-нибудь мелочи, но подруга ее опередила:

— Как, кстати, твои дела с Сережей?

Маша вздрогнула. У нее не было никаких дел с Сережей, ничего общего, ничего личного — только чертова курсовая, о которой с каждым днем Маша почему-то думала все меньше.

— Все в порядке. — Она пожала плечами, рука потянулась к пачке сигарет. Наверное, в этом не было ничего особенного, но Настя, хорошо знавшая Машу, заметила ее желание скрыться. — Лучше, чем могло быть.

— Он помогает тебе с курсовой?

— Да.

— А ваши занятия?

Маша закурила.

— Ничего особенного. Сидим, обсуждаем эту чушь...

Она лгала, но Настя не могла этого доказать. Ложь была написана у Маши на лице: в напряженной улыбке, в том, как она сжимала пальцами сигаретный фильтр.

— Все в порядке?

— Конечно. Он просто занудный, вот и все.

Настя снова сделала вид, что поверила. К сожалению, ей было не с кем обсудить свои подозрения, но что-то явно было не так.

Через пару часов и пустую бутылку Настя уехала: дома ее ждала Дейзи, их с Мишей собака. А Маша осталась одна — с дымящейся сигаретой в руках и внезапно острой пустотой внутри. Вид ночного города и проносившиеся по улице машины не могли избавить ее от того зерна мыслей, которое начало пробиваться внутри.

Сон, и без того редкий гость, вовсе пропал. Маша не могла уснуть уже которую ночь. Если раньше на несколько часов выпасть из реальности ей помогали учеба, работа и творчество, то теперь она не знала, куда деть свою энергию, чтобы не чувствовать этот зуд внутри.

Было душно, было шумно, простыня прилипала к телу, подушка словно кололась. Все это заставляло злиться и никак не способствовало засыпанию. За день Маша уже пыталась выпить успокоительное, но после него только хуже чувствовала себя утром и едва не получила оценку на балл ниже за практическую работу — спасибо Насте, она заметила недочеты.

Сегодня девушка решила использовать другое оружие против бессонницы.

Но нет, алкоголь ей тоже не помог. Бутылка вина опустела, но вместо сна Маша получила лишь затуманенное сознание и совершенно дикие мысли. Желания в темной комнате, сквозь призму шума в ушах, обострились. Маша лежала, смотрела в потолок и думала. Она ненавидела думать об этом, но раз за разом возвращалась к самой себе.

Девушка использовала все возможные способы, чтобы вообще не думать о своей жизни. Еще чаще она просто старалась избегать любых глубоких мыслей. Жизнь, будущее, ценности — все это пища для пьяных посиделок на кухне. Но Маша часто была одна.

Маша не думала.

Дни сливались в единую массу. Она жила на автопилоте и так редко отвечала себе на вопрос:

Маша, а что ты хочешь?

Девушка издала протяжный стон. Ей так долго удавалось сдерживать себя, не погружаться во все эти размышления, но вот ее спустили на землю и заставили отвечать. Хотя никто не заставлял, но в душе что-то кричало, что она обязана найти ответ.

Маша добровольно когда-то отложила свою жизнь, поставила ее на автопилот и продолжила двигаться по заданному сценарию, чтобы не думать и не чувствовать.

Маша повернулась на бок.

Она хотела быть успешной. Ей нравилось, как на нее смотрят преподаватели и одногруппницы, когда речь заходит о будущей карьере. У Маши она уже началась: ее ценили на работе, платили вполне неплохую зарплату для молодого сотрудника. Машу ставили в пример, и она представляла себя через десять лет. Успешная деловая женщина, красивая, внушающая уважение.

Но...

Маша перевернулась на другой бок.

Куда она будет возвращаться после своей классной работы? Кто будет ждать ее дома?

Маша уже не раз замечала, как Настя постепенно становится более домашней, и это лишь доказывало: однажды она станет женой Миши и полностью посвятит себя семье. Маша была рада за нее, но чувствовала явную грусть от того, что подруга станет от нее дальше.

Родители жили далеко. Они были далеки от Маши. Когда мама последний раз приезжала? Маша не помнила. Да и сама она не приезжала. Это были прекрасные, далекие отношения с родителями. У них была своя жизнь.

Так кто будет встречать Машу с работы?

Никто.

Она одинока.

Романтические отношения казались слишком сложными. Девушка даже не помнила, когда в последний раз ходила на свидание. Да и зачем? Рассказывать что-то о себе, показывать себя и свои достоинства, а еще притворяться. Будто она и так мало притворяется каждый день.

Потом молодой человек начнет что-то требовать, устанавливать правила, требовать времени. Куда ходила? Что делала? Почему не спишь? Почему не хочешь прогуляться? Прекрати курить. Перестань рисовать всякую чушь.

А потом начнутся претензии, и однажды она обнаружит его с другой.

Машу передернуло.

А иногда так хочется с кем-то поговорить.

Не с Настей.

Маша часто чувствовала, что в ней так много информации, мнений и чувств, что ей жизненно необходим хоть кто-то, кто смог бы ее понять. За последние две недели Маша прочла столько всего, узнала множество интересных вещей. Ее распирало от собственных мыслей и наблюдений.

А единственный, с кем она обсуждала все самое интересное, был...

Нет.

Нет-нет-нет-нет-нет.

Маша легла на спину.

Какого черта Сергей Николаевич вообще проник к ней в голову? Он словно паук, который постоянно плетет паутину, в которую Маша раз за разом попадает. Смеется над ней, манипулирует, заставляет читать всякое и плясать под его дудку. А еще он постоянно смотрит на нее. Смотрит так, что Маша хочет спрятаться. Она помнила, как на прошедшей паре он буквально проникал в нее взглядом, как напряглись его пальцы, стоило ей процитировать Марка Аврелия.

Почему он так смотрит и чего добивается?

Маше было неуютно в его компании, но сейчас она отдала бы все, чтобы не лежать и думать об этом, а поговорить с ним.
Подбирать слова по остроте, чтобы считывать его реакцию. Чтобы еще раз прочитать: «Хорошая девочка...»

Воздух в комнате словно закончился. Маша почувствовала, как кровь приливает к щекам, и не могла понять, виновато в этом вино или улыбка одного мужчины, которая сейчас так отчетливо стояла перед глазами.

Сережа не просто улыбался — у него еще менялся голос, появлялась хрипотца. Интересно, а шепотом он говорит? Если да, то когда и как?

Кажется, на лбу выступил пот, внизу живота все сжалось. Маша сделала глубокий вдох. Сергей Николаевич всегда смотрел на нее так странно, словно видел все под одеждой.

А что у него под одеждой?

Философ всегда казался ей обычным, даже худощавым. Но тело у него было достаточно подтянутым, плечи казались широкими, а руки — сильными. Особенно когда длинные пальцы сжимали ручку. Однажды он пришел в рубашке, закатал рукава, и Маша видела, как напрягались вены, пока он делал записи.

Так какой же Сергей Николаевич без своей униформы преподавателя?

Маша открыла окно настежь, но легче не становилось. Все тело горело, во рту пересохло, повсюду чувствовался странный зуд, который скапливался где-то внизу.

Маша ворочалась, переворачивалась. Кажется, пару раз ей даже удалось провалиться в беспокойный сон, но она раз за разом просыпалась под томный, хриплый голос в голове.

«Ты же хорошая девочка?»

Черт-черт-черт.

***

В кабинете царил полумрак, который никто из них не предложил разрушить светом. За окном сгущались темные тучи, а продолжительность дня уменьшалась. Все это привело к тому, что серость опустилась на парты, оставляя преподавателя и студентку в этом полумраке одних. Но даже так было заметно, как румянец светится на ее щеках. Сергей Николаевич видел это словно под микроскопом и был не в силах оторвать взгляда.

Понимая, в каком неожиданно плачевном состоянии он сегодня находится, он решил, что больше не может смотреть, как Маша кусает губы. В темноте Сережа выглядел еще бледнее, глаза казались черными, а Маша...

— Ты сегодня какая-то потерянная, — он заметил это сразу, когда она вошла в его кабинет. Конечно, Маша была, как всегда, безупречна: подчеркивающие бедра брюки, блузка, уложенные волосы, — но сквозь все это Сергей Николаевич заметил что-то новое. Маша не смотрела на него, она почти стыдливо опускала глаза, не решаясь на контакт. — Все в порядке?

— Конечно. — Девушка пожала плечами, но все еще не смотрела на преподавателя. Руки скрещены, нога закинута на ногу — вся ее поза передавала закрытость. — Мы вроде должны были обсудить мораль.

Сережа отвернулся. Нет-нет, такое ему не нравилось. Он не хотел признавать, но ждал занятия слишком долго, чтобы получить такую апатию. Ему нравилась ее эмоциональность, ее вызов, который она регулярно ему бросала, ее постоянное желание вступить в противоборство. А теперь — ничего, как и на прошедших парах.

С этой девочкой что-то происходило. Он не мог понять, был ли в этом его вина, но начинал желать обратного эффекта.

— Я помню. — Улыбка тронула его губы. Он поднялся со стула, обогнул стол и встал прямо напротив Маши. Так ему удалось привлечь ее внимание. — И что ты думаешь о морали?

По оконному стеклу ударились капли дождя. Теперь все внимание Маши было сосредоточено только на этом. Девушка лишь на секунду взглянула на него снизу вверх, а после отвела глаза.

Сережа был слишком близко: высокий и уверенный, он улыбался. И эта улыбка словно подавляла что-то в ней, заставляла сжиматься, потому что в темноте казалась пугающей.

Только сейчас она заметила, что он промок. Дождь шел весь день с перерывами, а Сережа, видимо, попал под него на перемене. Его короткие волосы местами слиплись и торчали ежиком.

Маша не хотела сегодня сюда приходить. Раздрай в ее чувствах и теле был заметен невооруженным взглядом. С самого начала она сомневалась, стоит ли ей встречаться с Сережей и снова становиться заложницей его кабинета. Эти мысли мучили ее уже несколько дней, не давали спать, а теперь ожили.

— Это очень переменчивая система ценностей.

— Почему переменчивая?

— Потому что зависит от личного восприятия.

— Маша пожала плечами. — Вы начали говорить об этом в контексте точки зрения Марка Аврелия. Он говорил, что нужно следить только за своей добродетелью, регулируя ее моралью.

— Так.

— Если я сделаю что-то, что вы посчитаете морально недопустимым, а я — наоборот, то кто будет прав?

— А почему ты решила, что у нас разные представления о морали? — Маша услышала иронию в его голосе. Ей это не понравилось. Она чувствовала напряжение в каждой клетке тела, но уже который день не могла найти ему выхода. Близость преподавателя, его интонация, которая именно сейчас казалась какой-то необычной, нервировали еще больше. — Группы людей или общества обычно объединяются в том числе и на основе общих представлений о морали.

— Я говорила о другом.

— Я понял.

Сережа замялся. Ему нужно было вытянуть из нее больше информации, чтобы направить разговор в нужное для курсовой русло.

— А какие моральные дилеммы в прозе Чехова ты можешь вспомнить?

— «Вишневый сад». — Она смотрела только на капли дождя. Была зажата, говорила так, будто слова давались ей с трудом. — У всех свое благо, каждый пытается добиться «правильного», а выходит что выходит.

— Это единственный твой пример?

— Наверное, да.

Он не знал, чего хочет от нее, но такой вектор развития их диалога ему не нравился. Маша казалась гораздо продуктивнее в споре, а не в пустой констатации фактов. Сережа был уверен, что она прочла это где-то в интернете и просто повторяет ему. Он не знал, что сказать.

Кажется, ему нужно было ее чему-то научить, но в таком состоянии это было просто невозможно.

Когда она в очередной раз закусила губу, он не выдержал:

— Маш, что случилось?

Она вздрогнула.

— Ничего, я же сказала.

— Я тебе не верю. — Сергей Николаевич склонил голову набок. — Обычно ты настроена враждебнее, выделываешься, а сейчас ведешь себя как мышка.

Дождь усилился, и в кабинете стало еще темнее.

Его слова с невидимой силой заставили ее откинуться на спинку стула. Маша распахнула глаза и, испытывая неожиданный прилив злости, уставилась на преподавателя.

— Вы... выделываюсь?!

Сережа почувствовал удовлетворение.

— Вы в своем уме? — Ее глаза загорелись, ярко вспыхнули на фоне серой обстановки кабинета.

— Более чем.

— О... — Маша наклонилась вперед, источая угрозу. — Тогда определитесь, какая студентка вам нравится больше! Кажется, вы говорили, что мне нужно вести себя лучше, а теперь вам вдруг это показалось странным.

— Нет. Если ты решила наконец-то стать хорошей девочкой, меня это полностью устраивает. — Он пожал плечами, но замер, заметив, как она снова сжимается, как ее тело словно уменьшается на глазах. Вот это показалось ему по-настоящему странным. Нижняя губа снова оказалась зажатой между зубами. — Но я сомневаюсь, что дело именно в этом. Если у тебя что-то случилось, ты можешь рассказать мне.

— С чего бы мне это делать?

— Просто так. — Он сделал глубокий вдох. — У всех иногда возникает желание поговорить с кем-то незаинтересованным. А желания лучше всего удовлетворять.

Их взаимодействие напоминало решение сложной задачи. Точнее, задача сложной казалась только Сереже. Он сам для себя решил, что просто обязан выяснить, какая Маша при всем ее разнообразии настоящая, и теперь ему было важно понять, как на нее влияют его слова. Конечно, удобно было оправдывать это научным интересом, ведь он искренне желал ей академических успехов. Но покрасневшие щеки и непривычная скромность пробуждали какие-то совершенно другие мысли. Все прошедшие дни он ждал и надеялся получить от нее хоть одно письмо или написать самому. Но не сделал этого. О чем сейчас очень жалел.

— Ваши желания я удовлетворять точно не буду. — Маша вложила все свои силы в то, чтобы сделать голос увереннее. Не получилось. Сережа усмехнулся.

— О чем ты думаешь, девочка? — Сергей Николаевич рассмеялся. Он решил больше не давить на нее и сел обратно за стол, прямо напротив, но уже на одном уровне с ней.

Она снова сжалась. Теперь ее поведение точно становилось подозрительным.

— Вряд ли у тебя получится, как минимум, — словно невзначай продолжил он, нацарапав что-то на листке бумаги.

Маша молчала.

— Что сейчас, что на предыдущей паре — ты совершенно не собрана. А еще я так и не прочитал твой отрывок про «Ионыча». А в примерах морали ты упоминаешь лишь «Вишневый сад». Я бы хотел, чтобы ты была чуть активнее в обсуждении.

— Это вполне сбыточное желание, — как-то слишком тихо сказала она.

Наверное, Сергею Николаевичу показалось, что он услышал разочарование в ее голосе.

— Отлично. Исполни его, пожалуйста.

— А вы мое?

— А я — твое.

«Ах, вот оно что».

Теперь он все понял. То, что можно было назвать скромностью, теперь выглядело как самое настоящее желание. Сереже захотелось рассмеяться. Если другие студентки сдавались сразу же, стоило ему обозначить границу субординации, то Маша почему-то продолжала. Может быть, она и пыталась спрятаться от него, осознав собственное поражение, но все равно пришла.

Тишина казалась тягучей. Маша не могла сидеть спокойно: живот неприятно скрутило, по спине побежали мурашки. Ей хотелось думать, что это грипп, но в глубине души она прекрасно знала, что это не так. Это длилось уже несколько дней и ночей. Маша снова и снова представляла их следующую встречу. И как бы она к ней ни готовилась, реальность оказалась еще мучительнее.

Девушка пыталась держаться, пыталась сохранять ледяное равнодушие, но Сережа словно видел ее насквозь. Их секундное замешательство все окончательно испортило. Нить разговора потерялась. Маша уже не знала, о чем именно они говорят, но по удивительно темному оттенку глаз преподавателя поняла, что он тоже все понимает.

— Ну?

— Что?

— Я согласен. Назови, чего ты хочешь. — Его улыбка показалась Маше какой-то нездоровой, пугающей. — С учетом того, что я попросил у тебя непосильных действий в лице активной работы, твое желание должно быть стоящим. Подумай.

В горле пересохло. Слюна болезненно прокатилась по пересохшему рту. Маша чувствовала себя порабощенной, проигравшей, потому что не могла оторваться от него. В голове образовался вакуум. Она не знала, что сказать, о чем подумать и о чем думать после того, как выйдет из кабинета. Ей на секунду показалось, что всего этого разговора вовсе нет — настолько нереальной, абсурдной казалась ситуация. Когда ее сны ожили, почему без предупреждения стали реальностью?

— Я жду.

Его голос, твердый, хриплый, слишком властный, начинал пугать ее. Когда, когда это произошло? Куда делась вся ее уверенность? Почему теперь, словно зомбированная, она не могла пошевелиться, пока он так на нее смотрел?

Сережа ждал. Вообще-то Маша уже должна была испугаться, тупо уставиться на него и уйти. Но она сидела. Ему стало интересно, насколько далеко она позволит ему зайти.

— Я... — Маша сжала ткань своей блузки, не зная, куда выплеснуть напряжение. — Давайте мы прекратим этот разговор?

— Нет.

— Нет?

Сергей Николаевич снова встал. Это произошло слишком быстро: понадобилась лишь доля секунды, чтобы во второй раз за полчаса преодолеть крохотное расстояние между столами и наклониться прямо к лицу Маши, уперевшись рукой в парту.

Маша испуганно посмотрела на него. Это было слишком быстро. Теперь она могла рассмотреть каждый миллиметр его лица, заметить крохотные морщинки у глаз, едва заметные сосудистые прожилки под ними и потеряться в этом совершенно нездоровом, опасном, вышедшем за все рамки морали взгляде. Маша вжалась в стул, надеясь, что сможет провалиться сквозь него. Она почувствовала нечто еще более ненормальное.

Его запах. Он был каким-то тяжелым — как пепелище, как мокрое дерево, как никотин и что-то настолько мужское, что обезоруживало. Сейчас она впервые ощутила, как это чувство комом встает в горле.

— И чего ты испугалась? — Он усмехнулся. — Я тебя насквозь вижу. — Он говорил шепотом, словно специально убаюкивал Машу. — Ты кажешься взрослой, внушаешь себе, что можешь контролировать ситуацию, а потом происходит это.

— Э-это?

— Ты бы видела себя со стороны. — Сережа бегло оглядел ее. — Искусанные губы, скованность, испарина, двусмысленные слова. Ты сама ступаешь на эту дорожку, а потом собираешься бежать.

Он наклонился к самому уху:

— Ты же этого хотела, когда пришла сюда и стала себя так вести? Я исполню твое желание, когда ты его признаешь, мисс Уверенность.

Маша знала, что он улыбнулся. Его рука странно дернулась в сторону ее сумки, но у нее не было ни мгновения, чтобы понять, что происходит.

— А теперь лучше беги, иначе я снова стану скучным преподом, которого ты так не любишь.

Он резко отстранился, позволяя Маше вскочить с места, схватить сумку и убежать прочь из кабинета, оставив его одного в этой густой темноте. Сережа мог предположить, что больше никогда ее не увидит, что на следующий день получит жалобу в деканате, что его уволят за домогательства. Он мог допустить любой из этих вариантов, но при всем этом был уверен, что ничего подобного не произойдет.

Почему?

Потому что она уже давно могла это сделать.

Вот что он точно смог узнать о Маше: она чертова мазохистка. И даже после такого потрясения послезавтра будет сидеть на этом же самом месте на паре, строить из себя гордую и смелую, играть на публику, потому что он дал ей на это шанс. Сколько она держала в себе это запрещенное чувство, прежде чем заявиться сюда в подобном состоянии и делать вид, что ничего не происходит?

Да, кажется, теперь все стало понятнее.