Часть 1. Крым
Прежде чем моя нога впервые ступила на каменистые тропы и я услышал оглушительный зов далёких вершин, всё моё существование было заперто в одном крошечном, почти призрачном пространстве. У каждой великой мечты есть своя тихая колыбель — место, где она медленно и бережно набирает силу в темноте, прежде чем вырваться наружу и изменить всё. Моей колыбелью, моим убежищем была моя старая комната. Маленькая, прямоугольная коробка, больше похожая на бетонный пенал, чем на жильё. Каждый раз, когда я переступаю её порог, возвращаюсь туда в мыслях или просто закрываю глаза, по моей коже пробегает дрожь. Самые настоящие мурашки — те самые, которые предвещают либо великое открытие, либо глубокое потрясение. В этой тесной комнате формировалась моя жизнь. Здесь, метр за метром, ковался мой характер и зарождался тот самый сумасшедший образ жизни. Мои стены не запирали меня — они были моими порталами в иные миры. Сквозь них я познавал этот огромный мир. Я часами сидел на полу, заворожённо разглядывая географические карты, бережно развешанные по стенам, и прокладывал пальцем свои первые, воображаемые маршруты через неизведанные хребты, дикие леса и бесконечные пустыни. Под тусклым светом настольной лампы я зачитывался до самого рассвета, глотая страницы Конана Дойла, Жюль Верна и Джека Лондона. Их герои замерзали в ледяном аду Аляски, пробирались сквозь удушающий зелёный плен джунглей и боролись за жизнь один на один со стихией, а я... я замерзал, выживал и горел вместе с ними, сидя на своём старом продавленном диване. Когда за окном сгущалась глухая ночь, я включал экран и улетал прочь из своей бетонной коробки. Я буквально впитывал каждый кадр тех, кто уже дышал свободой: Владимира Котляра с его пронзительным «Дневником путешественника», ребят из «Горного портала» и безумные поездки «DiKA». Их огонь разжигал внутри меня такой пожар, который невозможно было потушить. Я до дыр пересматривал фильмы и мультфильмы, которые бережно собирал в копилку своей души: суровый «Эверест», зелёный кошмар «Джунглей», отчаянную драму «Во власти стихии», безумную «Джуманджи». И даже детские, удивительно тёплые истории — «Моана», «Лови волну», «Рио», «Мадагаскар», «Ледниковый период» — все они кричали мне об одном и том же: мир огромен, и он ждёт тебя. Сделай этот шаг, чего бы тебе это ни стоило! Именно в этой комнате, наедине со своими мыслями, я впервые пришёл к глубокому осознанию реинкарнации. Я обвесил стены тканевыми панно с индуистскими богами. Часами вглядываясь в загадочные силуэты Шивы и Ганеши в полумраке, я вдруг отчётливо понял: наша душа — точно такой же вечный, неутомимый странник. Она меняет тела, как путешественник меняет изношенные в прах ботинки на новые, чтобы продолжить свой бесконечный путь. Здесь же, под молчаливым взором божеств, я проводил свои одинокие чайные церемонии. К слову, крепкий Шу Пуэр и тёмный Да Хун Пао бодрили и расслабляли меня лучше, чем что-либо в этом мире. В моей жизни тогда царил абсолютный, звенящий вакуум. У меня не было ни приятелей, ни близких знакомых, никого, с кем можно было бы разделить вечер — одна лишь монотонная работа и эта прямоугольная комната. Единственной ниточкой, связывающей меня с живым миром, оставались несколько таких же безумных единомышленников на просторах интернета, которых я никогда не видел в глаза. Я заваривал крепкий чай в тишине, горячий пар медленно поднимался к потолку, и порой меня накрывало глухое, щемящее чувство тотального одиночества в этой физической реальности. Но одновременно с этим... Господи, какой же невероятный, оглушительный космос шумел внутри меня! В моей груди бушевали ураганы, ледники со стоном трещали под ногами, а штормовой ветрище свистел в ушах. У меня не было никого рядом на расстоянии вытянутой руки, но внутри меня жил целый огромный мир, который задыхался в этих стенах и упрямо готовился разорвать бетонную оболочку, чтобы вырваться на свободу. Эта комната выковала меня. Она сделала меня мечтателем, готовым платить любую цену за право увидеть то, что скрыто за горизонтом. И когда пришло время сделать первый шаг в реальность, я оставил её позади, навсегда запечатав её дух в своём сердце.
Деревня — прекрасное место, хоть и со своими сложностями. Если вы, конечно, обладаете стоицизмом спартанца и кожей крокодила. Я вырос там, в степи, казалось бы бескрайней. Она была плоская, честная и пахла раскалённой полынью, которую не вымывало никакое мыло. Река, поля и ленивое лето, температура которого стабильно держалась выше сорока. Летом она приносила жаркий запах пережжённых цветов, коры и раскалённого железа, а зимой — ледяные крошки, что били словно плеть, напоминая о том, насколько мал человек в этом пространстве. Лето в нашей степи отличалось такой честной и бескомпромиссной свирепостью, что отметка в тридцать пять градусов в тени считалась легкой утренней прохладой. Зима же не уступала лету в гостеприимстве и развлекала нас ледяной крупой, которая летела в лицо с грацией взбесившегося погонщика, решившего во что бы то ни стало высечь вас своей плетью. Степь словно задалась целью доказать, что человек — это весьма хрупкая и нелепая конструкция, совершенно не приспособленная для выживания. День и ночь на хозяйстве сменялись быстро, активностей хватало, чтобы не скучать. К тому же говорят, что физический труд облагораживает человека, но почему-то никто не упоминает, что он делает это круглосуточно и без выходных. Мои будни в деревне были настолько перенасыщены разнообразными хозяйственными «активностями», что у меня физически не оставалось времени на такое глупое занятие, как скука. Если вам когда-нибудь покажется, что ваша жизнь течёт слишком медленно и ей не хватает динамики, настоятельно рекомендую завести огород, требующий постоянного полива, и покосившуюся калитку, которая нуждается в ежедневном философском созерцании и ремонте. К вечеру, когда все дела были завершены, я чувствовал себя не столько облагороженным, сколько окончательно побежденным этим триумфом быта над здравым смыслом... Каждый раз, после тяжёлого дня, я радовался магии ночного неба — звёзды висели так низко, как будто можно было коснуться рукой и сорвать одну на счастье. Млечный Путь, пролетающие мимо звёзды, глядя на которые мы загадываем желания и еле заметные космические краски. А знаете, почему все это волшебство было так заметно? Отсутствие светового загрязнения, искусственного освещения. Я смотрел и восхищался — насколько мир огромен и прекрасен, не замечая его опасностей. Куда-бы ты ни шёл, горизонт не приближается ни на метр, а звёзды неподвижно стоят на месте. Я рос среди этого бесконечного горизонта и верил, что мир везде такой: ровный и предсказуемый... Помнится мне, как часами провожал взглядом перелётных птиц. Но чем больше их было, тем сильнее отекала моя шея. Это было чрезвычайно романтично и поэтично, однако у этой романтики обнаружилась весьма прозаичная обратная сторона — птицы летели бесконечным, безупречно ровным строем, символизируя абсолютную свободу, в то время как моя шея постепенно превращалась в монолитный кусок известняка. Чем больше пернатых устремлялось на юг, тем сильнее отекали мои шейные позвонки. В конце концов, дело доходило до того, что повернуть голову в сторону я мог только вместе со всем туловищем, напоминая сломанный флюгер. В эти минуты, глядя ввысь, я искренне завидовал птичьей свободе, но еще больше — их анатомическому строению, позволяющему летать пятой точкой вперед и не страдать при этом от банального остеохондроза... Но всё равно завораживало. Они шли чётким, острым клином, прорезая низкое небо. В их гортанном крике мне слышался призыв. Я смотрел на них и размышлял о свободе: это ведь не только отсутствие границ, а когда у тебя есть мечта и воля не сворачивать. Даже когда ветер бьеёт в грудь. Они летели потому, что не могли иначе, и я чувствовал, что во мне просыпается та же жажда к жизни. А ещё она умеет меняться без предупреждения. Степь, к которой так привык мой глаз однажды начала уходить вверх. Там на горизонте, где раньше была лишь ровная черта, выросли хребты Крымского полуострове. Степь сменилась горами, а речка — огромным, солёным морем. Оно дышало как живое существо. Это был иной мир. Земля больше не смирялась перед небом, она бросала ему вызов, вонзаясь в облака острыми пиками известняка. Вместо сухого дыхания в мои лёгкие ворвался сырой, солёный воздух Чёрного моря — огромной массы воды, которая порою не знает покоя. Если без лишних слов, моя мама вышла замуж и забрала меня с собой в Крым. Не побоюсь этих слов, но это место может смело носить имя одного из самых уникальных регионов, пока что неизвестной для меня России. Действительно фантастическое сочетание лесов, гор и моря в одном полуострове создаёт определённое впечатление. Но всё равно, сколько бы я не описывал и не перечислял все красоты, увиденное своими глазами не передать ни словами, ни фото и видео материалами. Опыт, который ты переживаешь лично.
Мой самый первый в жизни поход состоялся благодаря дяде — именно он показал мне, что мир гораздо шире, чем двор родного дома (брату моего ныне покойного отчима Михаила. Пользуясь случаем, хочу выразить огромную благодарность и почтить его память) Наше путешествие началось с посещения колоритного парка «Викинг», где деревянные частоколы и средневековая атмосфера подготовили нас к встрече с дикой природой. А дальше наш путь лежал в Большой каньон Крыма — место величественное, суровое и невероятно кинематографичное. Когда мы углубились в каньон, цивилизация мгновенно отступила. Пробираясь сквозь густые, вековые заросли, карабкаясь по скользким валунам и прокладывая путь среди перевитых плющом деревьев, я поймал себя на совершенно детском, но чертовски приятном чувстве. Вокруг царил такой таинственный полумрак, а папоротники были такими огромными, что я на полном серьезе вообразил себя Геральтом из Ривии — суровым Ведьмаком, который продирается сквозь заколдованную чащу на поиски какого-нибудь древнего монстра. Чуть позже, когда пришло время разбивать лагерь, образ Ведьмака сменился образом Маугли. Нам нужно было построить лесное укрытие. (Здесь я обязан сделать важнейшую ремарку для особо чувствительных экологов и активистов Гринписа: в процессе строительства ни одно живое дерево не пострадало. Мы действовали строго по законам лесного кодекса чести и возводили наше суровое мужское жилище исключительно из того, что мирно лежало на земле — веток, опавшего лапника и поваленных ветром стволов). В процессе укладки этой лесной архитектуры я чувствовал себя полноправным хозяином джунглей, приемышем волчьей стаи, познающим законы дикой природы. Кульминацией похода стало купание. Мы вышли к небольшому горному водопаду, который сбегал по каменным уступам, образуя внизу кристально чистую глубокую чашу. Я не раздумывая нырнул в этот природный бассейн — и время остановилось. Вода была настолько холодной, не смотря на жаркое лето, что легкие мгновенно сжались, а по коже пробежал мощнейший разряд электричества. Это было ровно то же самое, незабываемое чувство абсолютной реальности, которое я пережил позже, купаясь в свинцовом, весеннем море Алушты. Ты выныриваешь, судорожно хватаешь ртом воздух, а мир вокруг тебя взрывается невероятно яркими красками. Каждая клеточка твоего тела кричит о том, что ты жив. В связи с этим я хочу дать один совет всем, кто мечтает приобщиться к касте экстремальных купальщиков, но чья нежная натура пока ещё пасует перед перспективой прыжка в штормовое зимнее море. Горный каньон — это ваша идеальная тренировочная база. Понимаете, прыгнуть сразу в ледяное море без подготовки это всё равно что попытаться сдать экзамен по высшей математике, умея лишь считать на пальцах. Велик шанс, что ваш организм не оценит поэзии момента и ответит вам такой палитрой непередаваемых звуков и судорог, что вы навсегда проклянете здоровый образ жизни. Горный же водопад — это щадящий, демо-вариант для начинающих. Здесь процедура выглядит гораздо интеллигентнее: вы замерзаете не постепенно, терзаясь сомнениями на пляже, а мгновенно и гарантированно. Каньон предлагает вам быстрый, бодрящий и чертовски эффективный способ превратиться из изнеженного диванного обывателя в сурового покорителя стихий. Главное — перед прыжком убедиться, что глубина бассейна превышает длину ваших ног, а зубы сжаты достаточно крепко, чтобы не откусить себе язык в момент соприкосновения с «освежающей» реальностью. Тот первый выход в горы стал для меня не просто ярким воспоминанием — он запустил внутри невидимый механизм, который уже невозможно было остановить. Степной горизонт моего детства дал трещину, уступив место манящей и пугающей неизвестности. Искра была брошена, и этот первый глоток ледяной свободы навсегда изменил мои отношения с миром.
Юность, стремительно приближающаяся к взрослой жизни прошла в попытках понять этот масштаб. В Симферополе я поступил в колледж на каменщика и сварщика, однако ничему не обучался — вместо этого ходил в походы, работал грузчиком на рынке, а документы до сих пор так и не забрал. Здесь я быстро нашёл своих. Нас было всего несколько человек. Те, кому вообще не сиделось дома и в стенах учебного заведения. Мы были разными, по национальности, стилю и внешности, но всех объединяло одно — зуд в ногах и нежелание прожигать, как я это называю, «ограниченное время конечной жизни». Мы покупали дешёвое снаряжение, которое рвалось на первом-же выходе и учились на собственных ошибках. Наши рюкзаки, приобретенные по цене пары пачек сигарет, обладали коварным характером: их лямки с деликатным треском отрывались ровно в тот момент, когда мы удалялись от города на максимальное расстояние, после чего их приходилось тащить в обнимку, как капризных младенцев. Палатки же, вопреки заверениям продавцов, были влагозащитными лишь в одном направлении — они охотно впускали дождь внутрь и бережно удерживали воду внутри до самого утра, превращая наш сон в филиал бассейна. У нас было время, юность и любопытство. Мы были просто частью маршрута и завораживающего пейзажа, молодыми в поисках своего образа жизни и места в мире. Я не скучаю по тому, что прошло, но искреннее благодарен тому, что пережил.
Однажды весной, мы решили взойти на Чатыр-Даг, один из самых высоких массивов Крымской гряды. Ещё его называют — гора шатёр, из-за формы которая издалека напоминает огромный шатёр или палатку. Нашей целью была Эклизи-бурун, вершина высотой 1.527 метров над уровнем моря. Именно этот поход положил начало формированию моего образа жизни, по которому я живу до сих пор. Гора стояла в белой шапке, суровая и тихая, но сразу же порадовала нас отсутствием снега на Ангарском перевале. Вскоре, снег под ногами превратился в ледяную крошку, а ветер на плато пытался сбить нас с ног, словно проверяя на прочность. Мы шли, вбивая ботинки в жёсткий наст и каждый выдох сопровождался нередким кашлем и одышкой. Но несмотря на это, весь поход мы веселились, пели песни и всё выглядело так, будто это кадры из Американского фильма. Но вскоре эмоциональное состояние резко изменилось и к нашему счастью, не в худшую сторону. На вершине все замолчали, ни разговоров на отвлеченные темы ни комментирования похода. Знаете, есть особенное молчание в горах — когда складывается чувство, что ты как будто слышишь всё вокруг но в то-же время единственным звуком оставался то агрессивный то ласкающий ветер. Мы перекусили с панорамным видом на полуостров и просто наслаждались моментом. Однако на спуске произошла неприятность. Мои старые ботинки, не выдержав нагрузки сдались. Подошва на правой паре просто отвалилась, обнажив носок. Снег набившийся внутрь обжигал ступню напоминая о том, что гора — это не декорация для фотографий, а суровая физика камня и льда. Спускаться вниз по острому известняку и обледенелому насту было не просто больно, это было опасно, поскольку обморожение наступает быстро. Сложно представить как выживали наши предки. Природа не изменилась — она всё так же готова забрать твое тепло и тело, если ты потеряешь бдительность. Друзья, решив что мне не должно быть грустно, остановились и сняли с себя обувь... Есть нечто глубоко поэтичное и благородное в том, чтобы разделить страдания своего ближнего. Именно этой возвышенной мыслью — а вовсе не временным помутнением рассудка — руководствовались мои приятели, когда стащили с себя обувь прямо посреди обледенелого склона. Впрочем, величие этого жеста испарилось примерно через несколько минут. Наша прогулка мгновенно утратила всякие признаки героического марша первопроходцев и превратилась в филиал сумасшедшего дома. Мы являли собой зрелище невероятно жалкое и комичное: горстка замерзших парней исполняла на жестком насте какой-то замысловатый первобытный танец, судорожно поджимая пальцы и оглашая горы стонами, в которых слышалось раскаяние за все грехи человечества. Мы прыгали на одной ноге, ежеминутно справлялись у соседа о здоровье его мизинцев и громко сомневались в умственных способностях всей нашей компании. Это было сделано забавы ради, и быстро превратилось в умалишённый спор «кто дольше продержится». Сколько помню, наша компания всегда была безрассудной. Мы пошли босиком. Сначала ты чувствуешь обжигающий холод, потом наступает онемение, а затем — тупая и пульсирующая боль. Каждый шаг ощущался как удар током. Ступни быстро стали багровыми, а потом белыми. Через какое-то время, засветло, мы достигли Букового леса, где почва была заметно мягче и приятнее. Когда спустились к подножию, адреналин ещё кипел в крови. Кажется, каждого из нас раздирала дикая, почти первобытная энергия. Сначала мы хотели испытать себя и добраться до моря босиком, но довольно приличное расстояние заставило нас обуться, во что есть. Добравшись до побережья Алушты, в сумерки, мы сделали кое-что безумное — искупались в ледяном море, после того как чуть не получили обморожение. Разумеется, любой здравомыслящий человек скажет, что попытка лечить обмороженные конечности погружением в ледяную морскую воду это всё равно что тушить пожар бензином или пытаться согреться, усевшись в открытый морозильник. Но в тот момент наш коллективный разум, окончательно доконанный горным воздухом и отсутствием ботинок, выдал это решение как единственный логичный финал дня. Раздеваясь на пронизывающем ветру, мы подбадривали друг друга зубовным скрежетом, который в тишине практически пустой набережной звучал как слаженная работа нескольких неисправных камнедробилок. Мы сбросили одежду и прыгнули в волны. Вода была свинцового цвета, она обжигала как огонь, дыхание перехватывало, а сердце делало короткие паузы и начинало колотиться с утроенной силой. Это был самый настоящий момент «абсолютной реальности». Никаких мыслей, только холод, соль и понимание, что ты жив и счастлив... Спустя время наша команда отчаянных и безрассудных авантюристов распалась без шансов на воссоединение. Нас разъединили не только армия, исправительная колония и субкультура, но и постепенно нарастающие разногласия, разные взгляды на жизнь. И я не жалею об этом, потому что, видимо сам Бог уберёг меня от участи, которая постигла остальных. С тех пор прошло не мало времени. Моё время текло однообразно: работа на производстве, поздний ужин и сон. День сменялся днём, не оставляя после себя почти ничего, кроме усталости. Казалось, жизнь поставили на паузу и только календарь продолжал двигаться вперёд. Но однажды всё изменилось — пришло долгожданное лето и я снова отправился бороздить просторы Крымского полуострова. Севастополь встретил меня канонадой грозы. Она была тяжёлой и яростной, будто небо раскалывалось на части. Молнии вспарывали темноту, а раскаты грома дрожью проходили сквозь стены гостиничного номера. В ту ночь я понял: мне нужен знак. Не магнит на холодильник, не фотография, которая затеряется среди кучи таких-же снимков. Мне хотелось оставить память не в вещах, а в себе. Печать на коже, которая останется со мной, даже если однажды потеряю всё. Я выбрал Полинезийские орнаменты. Переплетение линий, в которых народ Маори видел судьбу, силу океана и защиту предков. Меня всегда завораживало, что обычный рисунок способен хранить историю человека. Под рокот грозы я решил, что и моё тело станет картой моих странствий. Каждое путешествие однажды найдёт на ней своё место. К тому моменту оба плеча уже были забиты.
Ровно через год я снова вернулся. Крым ожидал меня как старый приятель, у которого за пазухой всегда припрятан нож или золотая монета. Ты никогда не знаешь заранее, чем он встретит тебя сегодня: смертельной опасностью или царским подарком. Мой путь лежал через Ялтинский горно-лесной заповедник. Там меня настигло странное, почти мистическое чувство: я шёл среди вековых сосен и суровых скал, и на мгновение мне показалось, что очутился в глухой Сибири — хотя никогда там не бывал. Этот пронзительно чистый воздух, густой, осязаемый аромат хвои и сокровенная, звенящая тишина рождали именно такие образы. Тишину нарушал лишь сухой хруст веток под моими ботинками да редкие шаги таких же бродяг, которые, впрочем, почти не попадались мне навстречу. Крымский лес — особенный. Он совсем крошечный по сравнению с бескрайней материковой тайгой, но зажатый здесь, на узком пятачке полуострова между грозными кручами гор и бездонной гладью моря, он приобретает концентрированную, дикую силу. Именно посреди этой дикой силы я вышел к Учан-Су — величайшему водопаду полуострова. Зажатая среди густого хвойного леса и головокружительных скалистых обрывов, гигантская масса воды с оглушительным ревом эпично низвергалась с огромной высоты, разбиваясь в мелкую пыль и образуя у подножия бурлящий бассейн. Зрелище было грандиозным и суровым. И вот, прямо на фоне этого бушующего триумфа природы, мое общение с местной фауной приняло совершенно неожиданный и признаться, карикатурный характер. Там мне посчастливилось сфотографироваться с настоящим живым лемуром и огромной совой. Лемур, пушистый и абсолютно беспардонный тип, мгновенно взгромоздился мне на голову и принялся с поразительным энтузиазмом копошиться в моих волосах. Судя по его сосредоточенной мордочке, он проводил там тщательную инвентаризацию, надеясь отыскать среди моих волос если не заначку спелых бананов, то хотя бы фамильные драгоценности. Сова же оказалась натурой куда более мрачной, воинственной и склонной к классовой ненависти. Она уставилась своими огромными, немигающими желтыми глазами прямо мне в зрачки так, словно я сломал ей жизнь. Птица всем своим видом демонстрировала готовность совершить на меня немедленное разбойное нападение. В итоге хозяйке совы приходилось непрерывно кружить вокруг нас, совершая какие-то шаманские пассы и отвлекая свою крылатую бестию погремушками, дабы спасти мое лицо от внеплановой пластической операции. На получившихся кадрах я выгляжу как человек, который пытается казаться отважным исследователем, но при этом мысленно прощается с жизнью. Но почти сразу же, моё внимание похитила их хозяйка — она была невысокого роста, поразительно стройная и хрупкая, а её манера речи, тихий голос и по истине милое поведение, действовали на меня сильнее любого гипноза. В её присутствии я почувствовал себя абсолютно обезоруженным. Я напрочь забыл, кто я и зачем вообще сюда пришёл. Весь мой напускной пафос бродяги растаял без следа. Я просто стоял и глупо улыбался, уже вовсю репетировал в голове фразу, с которой начну наш разговор после съемки, надеясь продлить это мгновение. Но суровая реальность экскурсионного туризма не знает пощады. Я был в составе группы, и наш гид уже нетерпеливо зычно созывал всех к автобусу. Толпа туристов увлекла меня за собой, и по какой-то нелепой причине — то ли из-за внезапной робости, то ли поддавшись общему спешному ритму — я так и не решился сделать шаг назад и заговорить с ней. Мы покинули это место. Автобус тронулся, увозя меня прочь, а я еще долго смотрел в окно, унося в памяти рёа водопада и образ милой девушки, с которой мне так и не посчастливилось познакомиться ближе. Затем курс сменился на Ай-Петри. Знаменитые Зубцы горы, резко проступающие на фоне неба, выглядели грандиозно, хотя искушенный альпинист назвал бы их скромными на фоне настоящих земных исполинов. Но мне эта вершина далась не просто так. Из-за крутого уклона и капризного каменистого рельефа подъем превратился в серьезное испытание на прочность — каждый шаг вверх приходилось буквально отвоевывать у усталости. Зато вершина щедро компенсировала все усилия: перед глазами раскинулась такая панорама, от которой перехватывало дыхание и разом улетучивались все мелкие мысли. На пике вовсю кипела адреналиновая жизнь — виа феррата, роуп-джампинг, зиплайн. Экстрима было достаточно. Но обстоятельства не позволили мне долго созерцать и развлекаться, и я был вынужден спуститься в Симеиз. Море встретило меня небольшой прохладой. Скала Дива высилась из воды, притягивая взгляд и буквально заставляя подчиниться своему зову. Поднявшись на ее соседа — скалу Монах, я оказался на навесном мосту. Тонкие, почти призрачные нити канатов дрожали на шквальном ветру над головокружительной пропастью. Внизу, где-то бесконечно далеко под ногами, глухо рокотало море, которое отсюда казалось просто плотным куском синего шёлка, натянутого между утесами. Страх — отличный попутчик, если умеешь держать его на коротком поводке. Он обостряет чувства, держит в тонусе, но не должен парализовать волю. Правда, мой организм, похоже, не был согласен. Стоило мне посмотреть вниз, как он решил отреагировать на высоту самым консервативным и бестактным образом. Внезапно в моей душе, помимо философских мыслей о бренности бытия, проснулось до неприличия острое, настойчивое и крайне некстати возникшее желание немедленно оказаться в уборной, и это посреди пропасти! Конечно, от страха. Я с изумлением обнаружил, что в момент смертельной опасности человеческий желудок проявляет куда больше инициативы, чем всё остальное сознание. Я сделал глубокий вдох и шагнул на доски. Мост мгновенно качнулся под моим весом, заставив мир вокруг поплыть. Движение моста было столь амплитудным, что я невольно задумался: а не станет ли мой недавний физиологический позыв еще более драматичным, если я продолжу в том же духе? Именно в такие секунды ты понимаешь о жизни больше, чем за годы комфортного и безопасного прозябания в мягких креслах. В этот миг ты — всего лишь хрупкая, крошечная точка, подвешенная на тонких канатах между небом и землёй. Когда очередной порыв свирепого ветра превратил и без того шаткую конструкцию в подобие корабельной реи в самый разгар шторма, мой разум, по-видимому, решил окончательно передать бразды правления инстинктам. Вместо того чтобы проявить благоразумие и малодушно поползти на четвереньках, судорожно вцепившись в канаты, во мне внезапно пробудился дух отчаянного флибустьера. Внутренний оркестр моего воспалённого воображения с оглушительной медью грянул залихватский, победоносный мотив из «Чёрной жемчужины». Подчиняясь этому безумному ритму, мои нижние конечности пустились в отдалённое подобие пляса. Я устремился вперёд по ходящим ходуном доскам нелепой, но удивительно динамичной пробежкой, скопированной у великого и задорного капитана Джека Воробья. Совершая немыслимые зигзаги, компенсируя качку вихляющими движениями бедер и взмахивая руками для удержания равновесия, я являл собой зрелище столь же величественное, сколь и комичное. Казалось, я не спасаю свою бренную жизнь от падения в бездну, а с поистине джентльменской лихостью иду на абордаж невидимого Испанского галеона, презрев все законы земного притяжения. Звучит просто и, возможно, странно, но именно эта нелепая бравада, очищенная от повседневной суеты и отчаянно борющаяся с внезапными биологическими капризами, настойчиво билась в моей голове, пока я с видом триумфатора шёл над бездной Звучит просто и, возможно, странно, но именно эта мысль, очищенная от всей повседневной суеты и отчаянно борющаяся с внезапными биологическими капризами, настойчиво билась в моей голове, пока я шёл над бездной.
В Симеизе благосклонная фортуна свела меня с ребятами из Брянска. Они грезили этой поездкой, зачеркивая дни в календаре с упорством узников, ожидающих амнистии, в то время как я, житель полуострова — по какой-то иронии судьбы почти не пользовался тем географическим преимуществом, которое дарила мне сама жизнь. Это была отменная компания, из той редкой породы людей, с которыми без колебаний ринешься навстречу судьбе и на делёж последней сухой галеты. Мы быстро стали одной командой, и полуостров начал открываться нам слой за слоем, словно древний, таинственный папирус. Обсудив планы на время их пребывания, мы решили увидеть как можно больше. Юсуповский дворец дышал имперской тайной, а сады, раскинувшиеся на его обширных землях, казались полноценным парком и манили тенистыми лабиринтами. Воронцовский же, высеченный из диабаза, казался грозным фортом, будто хранящим дух туманного Альбиона и поразил суровостью своего камня, словно вросшего в берег, и тонким восточным колоритом, а прилегающий к нему парк стал для нас отдельным миром. Но подлинным потрясением стал древний Херсонес (Таврический). Касаясь его прогретых солнцем руин, помнящих Греческие гимны и тяжелую поступь Римских легионов, я физически ощутил величие ушедших эпох. Время здесь словно бросило якорь, застыв белоснежными колоннами на фоне пронзительной морской лазури. Это была самая настоящая машина времени, от соприкосновения с которой по коже пробегал священный трепет. Впрочем, высокие материи не мешали нам совершать регулярные набеги на местные таверны и прибрежные забегаловки, превращая наши прогулки в непрерывный гастрономический тур. Некоторые из этих приютов чревоугодия, приютившиеся прямо у обрывов с захватывающим видом на знаменитое Ласточкино гнездо, буквально заковывали нас в кандалы, лишая всякой воли к бегству. Пряные ароматы восточной кухни смешивались здесь с таким чистым и солёным морским воздухом, что, вдыхая его всей грудью, ты непроизвольно ощущал неодолимое желание издать победный: «А-а-р-р!». Наш аппетит разыгрывался с варварской силой. Мы продолжали поглощать яства вопреки всем законам физиологии: даже когда дышать из-за набитых до отказа животов становилось решительно невозможно, мы упрямо требовали добавки, не в силах покинуть этот сладкий плен... Мой скромный жизненный опыт подсказывает, что у каждого истинного путешественника должна быть великая цель. У нашего Брянского приятеля такой целью была — домашняя чача. Его внутренний компас обладал поразительной, по истине мистической настройкой на этот эликсир сомнительного происхождения, из-за чего вся наша экспедиция превратилась в череду катастрофических опозданий. Мы могли переходить оживленную автостраду, лавируя между машинами под яростные гудки водителей, как вдруг наш проводник замирал посреди зебры, ловил ноздрями ветер подобно гончей, почуявшей дичь и с безумным взором устремлялся обратно через полосу движения. Ему было плевать на правила дорожного движения, расписание транспорта и законы приличия. Апофеозом его страсти стала попытка уехать из Севастополя. Автобус уже завел двигатель, водитель сурово стучал пальцем по часам, а мы закидывали рюкзаки в салон, когда обнаружили, что нашего искателя приключений снова нет. Он стоял на другой стороне площади и до хрипоты торговался с местным, на редкость бородатым стариком разбойничьего вида у деревянного лотка. Наш приятель с пафосом Римского трибуна и экспрессией портового боцмана доказывал, что триста рублей за пол-литра мутной жидкости — это неслыханный грабеж средь бела дня! Совершенно игнорируя тот факт, что автобус медленно закрывает двери. В итоге мы бежали за тронувшимся транспортом, поскольку вынули рюкзаки обратно приняв тот факт, что нам снова придётся его искать, а наш счастливый товарищ мчался следом, бережно прижимая к груди сосуд с драгоценным «эликсиром», словно это был священный Грааль... Единственное, в чём я мог бы с чистой совестью обвинить моих Брянских соратников, так это в том, что под их пагубным влиянием я, сам того не замечая, регулярно прикладывался к весьма внушительному перечню горячительного. Ром, коньяк, виски и холодное пиво лились рекой, пока я отчаянно пытался не отставать от признанного заводилы и души нашей компании. Этот харизматичный джентльмен был старше всех нас, а в мирной жизни трудился на поприще весьма философском и умиротворяющем — на местном кладбище. Глядя на его завидное жизнелюбие, сложно было представить более комичный контраст. Но это время осталось в памяти светлым и тёплым воспоминанием, подёрнутым лишь лёгкой грустью оттого, что наш весёлый фрегат ушёл в прошлое, а судьба вряд ли позволит снова так легко и беззаботно воссоединиться.
Однако, прежде чем Крымские «каникулы» окончательно подошли к концу, а наши пути разошлись, мне предстояло совершить ещё одно, пожалуй, самое дерзкое погружение в неизвестность. Одно дело бороздить морские просторы на палубе, и совсем другое сойти с неё и встретиться со стихией лицом к лицу. Главное испытание ожидало меня в бездонных, на первый взгляд, водах Чёрного моря. Человек — странное существо. Мы с гордостью называем себя хозяевами земли, но по сути своей остаёмся лишь сухопутными млекопитающими, робко топчущимися у кромки прибоя. У подножия Дивы я наткнулся на дайвинг-центр и, долго не раздумывая, записался на погружение. В Симеизе, впервые надел акваланг и шагнул в иную стихию. Я вошёл в воду, сбросив с плеч тяжесть земной гравитации и с первым глотком воздуха из баллона почувствовал, как становлюсь частью огромного, беспамятного океана, который, казалось, помнил все прошлые жизни. Вода моментально сомкнулась надо мной, и привычный мир смолк. Это была такая фантастика, которую не опишут никакие писатели приключенческой литературы — не хватит слов, чтобы передать чувства полной инобытия. Там, на глубине, рифы вздымались словно подводные Альпы, грозные и молчаливые. Солнечный свет пробивался сквозь толщу воды, рассыпаясь мириадами бликов, а рыб было столько, что рябило в глазах — серебряные косяки уходили в сторону, стоило лишь едва пошевелить ластами. Мы гонялись за крабами, наблюдая за их забавной, неестественной походкой по дну. Признаться честно, я подозреваю, что боялся этих членистоногих обитателей бездны гораздо больше, чем они меня. Несмотря на то, что в их глазах я — затянутый в черный неопрен, обвешанный свинцом и пускающий пугающие пузыри, должен был выглядеть по меньшей мере грозным Левиафаном или Кинг-Конгом подводного мира, они ничуть не тушевались. Местные крабы обладали поразительной наглостью и боксерским характером: они замирали в боевой стойке, выставляя вперед свои крошечные клешни с такой решимостью, словно собирались вызвать меня на дуэль за право обладания этим участком дна. Стоило одному такому панцирному бойцу сделать резкий шаг в мою сторону, как я, грозный венец творения, в лёгкой панике отгребал назад, судорожно перебирая ластами. Они то прятались в укрытия, то внезапно выскакивали, угрожая своими клешнями. Внизу, в этом чужом, нетронутом мире, я был всего лишь гостем. Восторженным и тихим гостем, который с благоговением впитывал каждый миг. Когда я вышел на берег, то чувствовал себя совершенно иначе: свободным, наполненным до краёв непередаваемыми впечатлениями, будто внутри меня открылась новая, прежде неведомая комната... Но время и обстоятельства заставили меня вернуться. Дом встретил привычным уютом, но я уже не мог оставаться на месте. Жажда пути, познания и впечатлений требовали действия.
Этим летом у меня был амбициозный план — устроить грандиозный финальный аккорд, совершить полноценное, всеобъемлющее путешествие по всему полуострову и красиво закрыть для себя главу под названием «Крым». Мне хотелось поставить жирную, красивую точку. В моем блокноте амбициозно значились маршруты, пройти которые мне так и не посчастливилось, но которые я теперь с чистой совестью и легкой грустью советую каждому искателю приключений. Обязательно посетите величественную Генуэзскую крепость, пройдите по знаменитой тропе Голицына, загляните в роскошный парк Айвазовского с его аутентичным Японским садом и, наконец, поднимитесь на гору Джан-Куторан, чьи суровые, выжженные ветром хребты выглядят точь-в-точь как космические пейзажи Исландии... Однако суровая реальность не просто щёлкнула меня по носу — она нанесла моим романтическим планам сокрушительный апперкот, выставив против моих иллюзий весь арсенал непреодолимых обстоятельств. Выяснилось, что закрывать крымскую главу в условиях военного положения — это отдельный, доселе не описанный в учебниках вид экстремального спорта. Небо, которое я планировал созерцать в поэтическом экстазе, то и дело взрывалось грохотом пролетающих беспилотников, деликатно намекая, что мои экзистенциальные искания сейчас мало кого волнуют. Пустые заправки мгновенно превратились в алтари скорби, где обнищавшие водители совершали безмолвные ритуалы ожидания. Бензин внезапно перешёл из категории горючего в разряд жидкого золота и семейных реликвий, которые приличные люди завещают внукам. Завидев на горизонте бензовоз, водители испытывали священный трепет, сравнимый разве что с явлением чуда, а покупка заветной канистры АИ-95 требовала дипломатических навыков уровня министра иностранных дел и запаса терпения, способного посрамить тибетского ламу. Но настоящая драма разыгралась на бытовом фронте. Регулярные отключения электричества и воды с поразительной быстротой превратили меня из утончённого дорожного философа в первобытного дикаря. Романтика вечеров при свечах мгновенно теряет свой шарм, когда эти самые свечи становятся единственным источником света на трое суток, а твой смартфон уныло мерцает последним процентом заряда, окончательно превращаясь в высокотехнологичный кирпич. Отсутствие же воды в кранах и вовсе сделало утренние гигиенические процедуры священным и крайне нелепым таинством. Поверьте моему опыту: чистка зубов с помощью сильногазированной минералки — это аттракцион, который я настоятельно не рекомендую людям с чувствительной психикой. Ощущение, когда мятная пена шипит у тебя в носу, а пузырьки углекислого газа ведут локальную войну на дёснах, слабо вяжется с представлением о прекрасном утре вольного путешественника. В общем, все мои возвышенные порывы разбились о суровый быт и вечный поиск работающей розетки. Крым словно сам сказал мне: «На сегодня хватит, парень. Тебе пора дальше». Пришлось смириться, но отнюдь не сдаться. Сегодня на моей телесной карте проступает контур нового, еще не изведанного маршрута. Чтобы открывать мир, мало одной лишь отваги — нужны ресурсы, и ради будущей свободы я готов временно сойти с тропы и вернуться к работе. Сейчас я отправляюсь на вахту в Тамань. Этот край ветров, портовых строек и солёного пота станет моей кузницей на ближайшие месяцы. Каждая смена там — это мой личный вклад в копилку будущего приключения, цена моей независимости. С первой же полученной зарплаты я сразу же отправлюсь бороздить новые просторы, проживать новые активности и копить новые впечатления, которые не задушишь никакими кризисами.
У меня есть большая цель на грядущий год — Кавказ. Я грежу дикими тропами Приэльбрусья, многодневным трекингом и, наконец, главным испытанием и вызовом нового приключения — восхождением на Эльбрус. Этот колосс, величественно возвышающийся над облаками, по праву занимает место в легендарном списке «Семи вершин», объединяющем высочайшие пики всех континентов. Там, среди незыблемых скал и безмолвных ледяных полей, мне предстоит встреча не только с вершиной, но и с самим собой. Каждый новый горизонт — это не конец пути и не финишная черта, а лишь многоточие, приглашающее вглубь неизведанного, новая страница, которая ждёт своего часа. Глава была окончена, но книга моей жизни только начинала раскрывать свои настоящие страницы.