Часть 2

Пыхтел и мучался примерно 40 минут. Значит, сейчас около 3:15, и скоро прокричат петухи. Я слышал, как эхо моих действий громыхало по ту сторону «двери», и был слегка раздосадован. Но времени на тихую работу сейчас нет. Снимаю растерзанный замок, мягко толкаю люк, обитый ватой и.. вуа-ля. Я внутри.

Лунный свет разил из окна так далеко, насколько мог. Если бы не огромные, и, к сожалению, пахнущие клопами кучи хлама, которые собирались здесь в пыльный паззл, то площадь позволила бы танцевать. Нетронутость лабиринтов из обветшалой мебели и ткани впечатляет. Разглядывал бы это вечно, но я  предпочел пройти к окну, под которым, может быть, найдется ласточкино гнездо.

Выбитое стекло, решетки, листья, пух. Под ногами трещат сухие веточки. Кроссовки достаточно удобные для того, чтобы наступить на осколок стекла и не почувствовать его. Деревянный пол словно устлан войлоком. Мягкий от толстого слоя пыли. Что-то пушистое. С торчащей... костью. Потыкав носком предмет, установил: «Хвост кошки». Он и есть. Веточки, раскиданные по полу, ими же не оказались. Скорее, это тоже... кости. Грудинная, маховая, клювы, лапки.

Нечто темное и большое кинуло тень слева от моей ноги. Гляжу в темноту и не вижу ничего. «Ты перестал носить мне еду», — произнес обессиленный мужской голос.

Иногда от страха все твое нутро упирается в мочевой пузырь, и только усилием воли тебе удаётся подавить этот импульс. Я помню этот голос, это существо, но не знаю, откуда. Времени выяснять это нет. В моих руках лом. Следует незаметно переложить руку на более удачный рычаг давления.

- Я не хотел... твоих ласточек, есть, — вещание из тьмы восстановилось, — но ты.. меня оставил здесь.

Обертона в голосе дали мне понять, что это старик. Темнота страха отступила от меня. Уверенность в превосходящих силах оппонента разрушилась.

- И кошку... тоже.

- Кошка... Ласточки. Курицы? Это ты и их забиваешь? Ты бомж? — очень глупо вести диалоги с подозрительными личностями в темноте, но звук — наравне с молодостью и ломом — был моим союзником. На мой вопрос последовал тихий прерывающийся смех. Кажется, в ком-то совершенно не осталось сил. К моей обуви протянулись тонкие, неправдоподобно измождённые руки, от которых я отшатнулся.

- Ты оставил меня здесь, как есть. С ногами... в кашу, - жалобно протянул старик. Кажется, ему даже говорить об этом больно. Чувствую, как участился мой пульс, а желание раскрошить все, что видишь и слышишь железным ломом с головой накрыло меня. Зажмурив глаза перед ударом я замер на секунду. Занесённый инструмент дамокловым мечом завис над тем местом, где должно быть болезненное оно. Я вспомнил.

- Ты рабочий. Клал нам крышу.

- Пожалуйста, отвези меня куда-нибудь к городу, я исчезну из твоей жизни, из этого дома...

- Ты ходил к пруду кормить уток. Часто — пьяный. Почти всегда один. Кроме того вечера.

-...я никому не скажу, что сделал ты, а что сделал я...

- Того вечера... когда умер мой брат, - я сделал шаг вперёд, и существо в темноте попятилось, клацая отросшими когтями.

- Я отмучался! Я буду до конца жизни мучаться, - заныл старик, закрыв руками лицо.

- Я видел тебя. Я видел, что ты его туда привел. Я видел, что ты сделал потом. Я видел, как ты утопил труп. Боже, ему было пять лет!, - голова трещала по швам, я выдохнул и продолжил, - Какого хера ты здесь оказался?

Тяжело дышать, тяжело думать. Ощущение вновь возникшего стыда и горячего гнева сразили меня, руки становились ватными, перед глазами возникли черные круги с сине-зеленой окантовкой.

- Ты сделал все, что мог, отпусти меня, - захлебываясь стонами прошептало оно.

- Сколько ты здесь? Это моих рук дело? — я кивнул в сторону раздробленных конечностей старика, — да, да, это сделал я... боже. Вот что я забыл... Как жаль, что не могу прокрутить момент твоего избиения в голове еще раз, это все, о чем я сейчас жалею, или нет... то, что был до ужаса напуган, двадцать лет назад, глядя на твои издевательства над Платоном — еще постыднее. Тогда я и понял, что обязательно встречу тебя в будущем, ничтожного, слабого, уязвленного. Ты и правда сделал все, что мог. И больше тебя ни на что не хватит, - багровый гнев сменился на стальной холод. Я вспомнил, как визжали птенцы ласточек, когда он, будучи ещё зрелым мужчиной, сносил их гнезда. «Они мешают работать», - так говорил он родителям, так они помечали смерть птиц печатью «правильно». Часто я примерялся камнем к его затылку, когда все рабочие уходили, а он оставался сидеть на крыше один. Однажды, когда строители разложили кирпичи у дома, а прогноз погоды обещал вечерний дождь, я кинул свой камень. Очень метко.

- Столько прожить, выжить, в таком месте, в таком состоянии... второй шанс должен быть у всех, - старик перешёл на откровенный плач. Тихий, сиплый.

- Тебе ведь было больно, когда я дробил твои ноги, говно ты мерзкое?

- Я почти сразу отключился... но мне было больно после этого. Каждый день, до сих пор, все еще.

- Тебе больно разговаривать надрезанным горлом?

- Это даже не разговор...

Неуемность этого порождения вдохновляли меня на безжалостность. Большую часть жизни я нес в себе боль и желание делать больно, желание замучить живое существо до исступления, до изнеможения. Месть — все, что я по-настоящему желал, но не безумно, как это показывают в фильмах, а хладнокровно, продуманно, незаметно. Кажется, полгода назад я его выследил. А если быть точным, то судьба сама мне подкинула его, и я знал с детства, что именно оно так и будет. И несколько месяцев назад я его похитил. Я его избил. Я его приковал. А потом слег с инсультом. Наверное, мрачное счастье звучит как инсульт. Инсульт. Потеря памяти. Цена. За исполненное желание, исковерканное двусмысленным пониманием бесов.
Я знал, что убийца моего брата будет повержен мной. И хоть его смерти было недостаточно, его жизнь мне тоже стала докучать.

- Я тебя вынесу.

Кажется, старик что-то запричитал, но взмахнув ломом и сжав челюсти, я дал ему понять, что тишина — это билет на свободу.

Рассвет в пригороде — это отдельное удовольствие. Укутав старыми лохмотьями изнеможённое чудовище, я вытащил его из «темницы», и светлые сумерки позволили пронести его вонючее тело практически без усилий. Холодная роса впитывалась в ткань обуви, а свежий воздух на контрасте с душным чердаком ласкал мои лёгкие.

Розовые облака только начинали подниматься, когда я донес туловище до окраины леса. На его мокрую ткань налипли семена от высокой травы, и я понял, что не могу оставить эти лохмотья с ним. «Кину их на обратном пути в пруд. Не забыть бы покрасить дерево»,- подумалось мне. Мы вошли в лес с той стороны, где редко бродит человек, и я в целом потерял осторожность.

- Я оставлю тебя здесь, - оглядев все вокруг, мой взгляд остановился на чудище.

- Как здесь? Прямо здесь?

- Мне и раньше хотелось поступить именно так, а не иначе. Но мне было одиннадцать.

- Здесь водятся дикие звери, - кажется, эта фраза далась ему очень тяжело, голос стал едва уловим.

- Есть лисы, есть волки. Так оно обычно и бывает. На каждое чудовище находится свое, — это последнее, что я сказал ему, прежде чем он исчез из моей жизни навсегда.

Не забыть выкинуть мусор, покрасить дерево. Привезти собаку. И останусь здесь, в деревне. Больше я не намерен притворяться своим среди людей.