Часть 1

Пробка на федеральной трассе может быть приятной. Золотые часы предзакатного Солнца, стрекот кузнечиков... Температура приятно упала, по сравнению с дневной жарой и теперь я не напоминаю себе сплющенного таракана под тающим шифером. Не хочу торопиться, ведь возвращение домой я планировал очень долго, и в моих интересах оттянуть долгожданную встречу как можно искуснее.

В теплую погоду, как это часто бывает, разболелась голова. Слева от меня раскинулся приятный глазу ландшафт, сглаживающий навязчивое нытье в висках. Главное, чтобы отец и мать не заметили в моем поведении существенной перемены, которая может возбудить их настолько, что эту поездку, как приятную, я точно не запомню. К слову, о памяти. Что-то ускользает, я это чувствую. Самое время покопаться в ней.

Мое дерево, посаженное в детстве, что с ним? Наверное, рядом уже выросли его собственные дети. Что с крышей, которую перекладывали ещё в начале века? Ласточки все также с визгом царапают окна вечером, пролетая мимо своего гнезда? Маленьким я боялся, что они с таким звуком разбиваются, и только пересчитывая стрельчатые хвосты в полёте следующим днем — успокаивался.

Мама с папой стали седеть, но что поделать? Это неизбежно. Но удивительно, как долго их не трогал возраст. Нам многое удалось пережить вместе. Люди старой закалки крепче стоят на ногах, после всех ударов судьбы. Они будто ввинчены саморезами по грудь в толщу земли, не имея даже возможности расхлябаться в бурю. Я же — словно флигель с петухом. Вертит туда-сюда, но по ветру.

Хлопнув дверцей аккуратно износившийся Тойоты Камри, я обозначил свой приезд. Сейчас из-за кустов сирени выбежит мама, скользко поцелует в щеку и тут же ее вытрет. Охая, но без лишних слов приблизится и отец, не понимающий, зачем тревожить меня ещё не очнувшегося.

- Я поставила чайник, ты услышишь как он закипит... много вещей... а когда...

- Отстань от него... пусть пройдет... куда ты...

Слушал бы звуки родительской любви вечно, но закат диктовал свои условия. Нужно торопиться под крышу, если не хочешь стать кормом для комаров.

Сумерки долго не сменялись глубокой темнотой, как и наш долгожданный ужин. Ему сопутствовали чай из зверобоя, клубника с голову, и болтовня о нехватке женских рук в моем образе жизни.

- Здесь что-то изменилось, — флигель с петухом завертелся где-то внутри. Родители обменялись усталыми взглядами.

- Тебя не было два месяца. Это долго. Мы начали беспокоиться. Ни звонка, ни письма, — отец был явно обеспокоен. Мне стало неприятно.

- Надо ли с чем-нибудь помочь? Крышу переложить там, может, лестницу обновить... У меня с собой свежий раствор краски, лак. Ваши, думаю, уже давно стухли, а я все равно собирался заодно и дерево брата покрасить. То, которое у пруда растет, — я сглотнул. Лязг вилок и ножей умолк. Черта. Мы говорим о смерти Платона редко и неловко, словно нам стыдно за то, что он утонул в столь раннем возрасте. Там, где это произошло, мы посадили памятный тополь, чей пух, легкий и вездесущий, лишний раз напоминал о нем. Отец продолжил, как ни в чем не бывало.

- Посмотреть бы сторожевого пса у Павла Андреевича, привезти его. Хороший, говорит, но в городе ему тесно. Нам как раз бы пригодился. Кажется, лисы расплодились, волки стали выть уже совсем близко к деревне. Звери перестали бояться. Тащат птицу, кошек, и поймать их не удается — возраст не тот.

- Птицу тащат? Куриц, в смысле?

- Да, их тоже, - отец замолчал, и тишина прошла сквозь меня горьким сожалением. Кажется, ласточек сегодня я не видел и не слышал. Ещё один ностальгический момент из детства канул в лету. Ещё какие-то лисы. Они могли разворошить гнезда под карнизом? После инсульта стало тяжелее концентрироваться, особенно ближе к ночи. Ворохи информации превращаются в одну творожно-тревожную массу с редкими кусочками фактов. Я подумаю об этом завтра. Поблагодарю всех за ужин, сошлюсь на усталость и поднимусь в свою старую комнату. Все не так, как я хотел, и это меня утомляет.

Не могу заснуть. Бессонница — давняя моя спутница. Находясь наедине с ней, я оказываюсь обнаженным перед всем миром. Неловко, одним словом. Хочу отвлечься от своей головы, ее боли и ощущению, будто что-то очень важное забыто мной навсегда. Если я прислушаюсь, смогу ли уловить поступь хищного зверя? Нет, только шум листвы и монотонность сверчков доносятся до меня. Твердая постель, запах сухого дерева, зависшая пыль и белое пёрышко в свете яркой Луны.

Два тридцать показывают настенные часы, и я, кажется, расслышал визг вдалеке. Меня не покидает ощущение, что мой разум продолжает играть со мной. Мне нужно отвлечься. Но сначала придется выяснить, насколько я безумен.

Вялую тревожность сменило сосущее любопытство. На окраине деревни, где живут родители, есть заброшенный дом. Кажется, оттуда и шум. Участок принадлежал моему дяде, пока его не сбили на трассе ночью. Теперь дом принадлежит мне, однако заниматься им нет никакого желания. Конструкция покосилась, дерево почернело, объемом земли занялись дикие кусты и наглая крапива. В темноте я здорово рискую оцарапать свое тело и разодрать тонкую хлопковую пижаму, которую кстати, мне дали в больнице, потому что туда я попал внезапно, а рядом не было никого, кто мог бы привезти мою одежду. Я еще раз поблагодарил судьбу за то, что родители, хоть и заботливы, но аристократически отстранены от своего чада. Настолько, что сокрытие тяжелого заболевания не представляется сложным. «Крапива. Еб**ая», — совсем не хочется злиться, но так глупо... Было не взять с собой фонарь. Хотя, с другой стороны, без него гораздо меньше нежелательного внимания.

Косая дверь немного разбухла и поэтому открылась с трудом (зато тихо). Говорящие запахи разрушенного дома будили во мне пульсирующую тревогу, которую, чем сильнее ты пытаешься ухватить, тем глубже она проникает внутрь. Хрустящие осколки первого этажа логично подвели меня к очень хорошо сохранившейся лестнице, чей вид, даже ночью, в помещении без света выделялся своей добротностью и надежностью. На ощупь дерево было плотным и упругим, будто лестницу обновляли совсем недавно. На втором этаже я ощутил потребность пойти прямо по коридору. Уверенно, до конца. Потолок здесь гораздо ниже, чем внизу, но так как все мужчины по линии отца отличаются внушительным ростом, здесь не приходится нагибаться. «Лестница на чердак где-то здесь». Уперевшись в стенку с маленьким коридорным окошком, я поднял руку. Луна подглядывала за мной в окно. Я ответно уставился на нее. Пальцы нащупали петлю откидной лестницы. Опустив ее на пол, я вспомнил, что от крыши меня отделяет лишь закрытый люк, на котором поблескивал внушительного размера, навесной замок.

«Еб****я ржавчина», — я пустился в поиски лома.