Глава I. Хроматизм

Свет выключается, и все меркнет. Силуэты во тьме будоражат сознание своими чертами, а Луна стучит в окно, скаля белоснежные зубы. Все мысли, которые днем сидели в клетке и ждали своего часа, разорвали прутья и стали свободными от оков. Ночь опускается на город, зевающий в преддверии сна.

Легкие шторы рывком закрывают собой ночной пейзаж, не пропуская мягкого лунного света и окончательно погружая комнату во мрак. Шаги гулко отдаются от стен и вскоре замолкают. Под тяжестью девичьего тела тихо скрипят пружины кровати. И вдруг, все замолкает. Сквозь толстое одеяло не слышно ни тикания часов, чья стрелка показывает на цифру двенадцать, ни шумных машин, проезжающих мимо, лишь дыхание и стук взволнованного сердца обретают неимоверную силу, становясь единственными звуками в этом мире. Голова медленно наполняется вопросами, чьи волны, разбиваясь о черепную коробку, порождают новые.

Ночь — это время мыслей, время страха, время быть собой. Быть трусливой. Быть некрасивой. Быть замкнутой. Быть неидеальной. Это время, когда можно побыть простым человеком, Серым. Не Абсолютным. Когда можно выдохнуть накопившуюся за день бурю эмоций и вздохнуть уже обычный воздух, не пропитанный ложью.

Сегодня они были в школе для детей Абсолютно Черных, где ее родители все время говорили, что «происхождение неважно» и «каждый человек имеет свой собственный выбор», что они не презирают их, нет, и считают такими же людьми. Но все прекрасно знают, что происхождение оказывает огромное влияние на дальнейшую судьбу. Если ты родился в семье Абсолютно Черных, то это клеймо останется с тобой на всю жизнь, будь ты в будущем даже Белым. Общество не примет полностью «Тьму человеческую», оно отвергнет ее. Что Светлые на самом деле презирают Темных и не ставят их на одну ступень с собой, наивысшую. Недосягаемую.

Придя домой, она сразу же пошла к себе, ссылаясь на «недомогание» и попутно извиняясь, что не сможет в который раз отужинать с ними. Мать уже собиралась спросить о ее состоянии, но девушка уже скрылась за дверью ее комнаты. Женщина лишь пожала плечами, отодвинув дочь на второй план.

Громко скрипнула кровать, и Иви чихнула от пыли, взметнувшейся вверх. Еще один день пройден. Осталось прожить еще тысячи таких же дней, когда тебя дергают за руку, пытаясь остановить, пытаясь погасить огонь внутри. Когда тебе говорят улыбнуться, потому что так надо. Когда шепчут прекратить «быть такой». В такие моменты она не понимает, почему все именно так, почему все наоборот. «Почему, почему, почему?» — проносится у нее в голове, ударяясь на полной скорости о череп и вызывая ежесекундную боль.

Девушка медленно приподнялась на локтях и потянулась к тумбочке, стоящей около кровати. Достав оттуда какую-то книжку и черную ручку, она уселась поудобнее, облокотившись о стену. Открыла последнюю запись, датированную четырнадцатым апреля, и сняла колпачок с ручки. Глубокий вдох. Мысли рассеиваются. Становится немного спокойнее. Медленный выдох.

«Пятнадцатое апреля, две тысячи восьмидесятый год.

Сегодня мы опять ходили в ту школу. И опять я не могла на них смотреть, грязных, в поношенной одежде. Хотелось обнять их всех, шепча, что все будет хорошо, что я им помогу. Но мама вовремя меня остановила, иначе бы дома был скандал. Они же „мне сколько раз говорили держать себя в руках и не переигрывать, в противном случае, Эти привыкнут к такому обращению, и снова будет То Время». Ох уж это «То Время». Как будто тогда все было настолько плохо! Мне бабушка расказывала о нем, да. Пятьдесят лет назад никто не делился на Абсолютных и Серых. Все были вместе. Вместе учились, вместе отдыхали, вместе дружили, даже жили вместе! Я не понимаю, зачем придумали вообще этот глупый тест. Тест на Абсолютность. Глупый тест с глупыми вопросами и такими же глупыми результатами. Человек ведь может изменится. Как в худшую, так и в лучшую стороны. И это нечестно, не давать людям ни единого шанса на исправление! Зачем тогда говорить то, чего не существует? Голова разрывается от этого всего! Я мало что понимаю. И с каждым днем все меньше и меньше».

Поставив точку, она бросила ручку на одеяло и захлопнула книжку. Это был дневник. Ее бабушка говорила, что Иви «нужно быть собой и не боятся, что скажут другие». В детстве она не поняла этого, ведь и так была такой, какая есть, но с годами смысл этих слов кислотой въелся в ее сознание, оставляя яркий след от ожога. Девушка повторяла их каждое утро, стоя перед зеркалом:

— Будь собой, будь настоящей Светлой, не бойся родителей и окружающих, просто будь.

И несмотря на это, она отмечала в себе все больше перемен: излишняя холодность в отношении некоторых, невинное, но от этого не менее ужасное, лицемерие, проявляющийся эгоизм. И для того, чтобы окончательно не потерять связь с той Иви, настоящей, она начала вести дневник, записывая все свои переживания и мысли и сравнивая их со старыми записями.

Положив Чарли — а именно так Иви звала свой дневник — вглубь тумбочки, чтобы никто не нашел, она со вздохом вытянулась на кровати, закрыв глаза. Свет сменился тьмой, где иногда возникали красные пятна, а звуки стали приглушенными, словно девушка погрузилась в воду. Скоро наступит ночь, то время, когда можно помечтать и подумать, позволить себе вольности, о которых днем даже упоминать нельзя: например, попричитать на тему Абсолютности и поразмышлять о жизни Темных. Сравнить себя со свободной птицей, что раскинула свои необъятные крылья над всей Землей и парит среди тьмы, виляя из стороны в сторону.

Вдруг голод дает о себе знать, ясно давая понять, что он не ничто, на которое можно наплевать, а вполне возможное чувство. Скривив губы, Иви встает, засунув ноги в мягкие тапки, хоть и не слишком любит их. «Так я, наверное, буду тише шагать, — думает девушка, попутно открывая дверь и ступая в полумраке дома. — Наверняка, сейчас мама кладет чистую посуду из посудомойки в шкаф, а папа листает новостную ленту, сидя в кресле. Что ж, надеюсь, что для меня осталось что-нибудь съедобное». На кухне ее уже ждала мать, зная, что она все-таки придет что-нибудь поесть. Когда Иви вошла, женщина внимательно посмотрела на нее, словно выжидая, из-за чего первая несколько смутилась.

— Хм, я, пожалуй, возьму это яблоко, да, и пойду к себе, — говорила она, нелепо широко шагая и запинаясь.

— Стой, Иветта, — окликнула ее мать на полпути, заставив резко подскочить и повернуться — голос Кэтлин Дэвис всегда был подобен грому в ночной час, — возьми лучше это, а то с яблок еще больше разжигается аппетит. Ты же помнишь. — Она протянула девушка грушу, забирая яблоко.

— Д-да, спасибо, а и забыла. — Ложь. Она не забыла, она прекрасно помнит, что ночью кухню закрывают. Иви часто слышит, находясь по ту сторону двери, какие-то голоса, знакомые или нет, но чертовски странные. — Я п-пойду.

Кэтлин проводила свою дочь взглядом, полным холодного безразличия, и сразу же отвернулась к посуде. Особо не интересовавшись жизнью девушки, она почти всегда оставалась в стороне по отношению к ней: не спрашивала про оценки, про личную жизнь, про друзей, про настроение, про ее мнение. Но несмотря на это, женщина любила свою дочь, свою вечно маленькую Иви. Жаль, что та самая Иви этого не замечала.

Вернувшись в комнату, девушка упала на кровать, все еще сжимая в руке фрукт. По какой-то совершенно непонятной ей причине голод прошел, будто его и не было. Положив грушу на стол, она стала прохаживаться по комнате. Та, к слову, в сумраке приобретала сероватый оттенок и будто была изрезана черными тенями, из-за чего казалось, что все это — помехи на телевидении. Шумно, непонятно и черно-бело. «Прямо как у нас в Рэйтвенде», — подумала Иви и усмехнулась в темноту.

— Ты не посмеешь ее в это впутывать! Она еще слишком мала! — Вдруг голос матери донесся до нее через пол. Ее комната находилась точно над кухней, где обычно все и собирались, но всегда они говорили тихо, словно боясь, что их кто-либо услышит (и кстати, не зря). Такая вспышка крика была впервые, значит, происходило что-то довольно-таки интересное. Она схватила со стола пустой стакан из-под воды и приставила один конец к ковру, а другой — к уху. Голоса стали громче, и уже можно было определить их принадлежность людям и тему, видимо, острых обсуждений.

— Ей уже шестнадцать! Я в этом возрасте уже выполнял особо важные задания. — Это был их сосед, Кристофер. Тот еще тип — донельзя хвастливый любитель приврать, к тому же трус. Все прекрасно знают, что будучи шестнадцатилетним у него тряслись коленки и потели ладони, когда ему говорили о первом в его жизни задании. И как он его позорно провалил, не пройдя и полпути, сдавшись от «нехватки сил».

«Задание? Уже? — сказала себе Иви и схватилась за голову. — Но еще рано! Я не готова!» Но это было сродни крику в пустоту, такого же немого и оглушительного. Ее все равно не станут слушать, потому что «ты должна, так все делали, и ты будешь, верни долг тем, кто тебя возвысил», потому что надо.

— Но она ведь ребенок, — почти что плакала Кэтлин, шепча: — Моя маленькая Иви, моя крошка...

Однако все решено за них. Точка поставлена, а слово дописано.

Свет выключается, и все меркнет. Перестают существовать границы света и тьмы, все становится серым: и люди, и здания, и мир. Просто кто-то светлее, а кто-то темнее. Гаснут огни города, тухнут звезды на ночном небе, догорают свечи. Не гаснут лишь чувства, что кипят внутри. И вопрос.

«Почему?»