Приведение к каноническому виду. Коэффициент сжатия.

Когда Алексей открыл глаза, первое, что он ощутил — это не тепло, а дискретность. Мир снова распался на четкие, холодные фрагменты. Солнечный луч, пробивающийся сквозь жалюзи кабинета, подсвечивал пылинки, танцующие над столом, где еще несколько часов назад рушилась его вселенная.
Константин Дмитриевич уже был в движении. Он стоял у зеркала, затягивая узел галстука с такой безупречной точностью, словно последние  события были не более чем статистической погрешностью в его графике.
— Вставай, Нейман. У тебя лекция через сорок минут, — голос Левицкого был сухим, лишенным вчерашней хрипоты. — Твой ноутбук на столе. Убедись, что все логи стерты. Я не потерплю неряшливости в документации.
Алексей сел, чувствуя, как ноет каждая мышца. Его «внутренний аналитик» лихорадочно пытался выстроить новую модель взаимодействия, но натыкался на глухую стену. Он искал в осанке Левицкого, в его взгляде хоть каплю вчерашней темной близости, но наткнулся на абсолютный ноль.
— Константин Дмитриевич... — начал он, но Левицкий оборвал его коротким, ледяным взглядом через плечо.
— В университете я для тебя — лектор. Вне университета — наставник. Если ты решил, что физический контакт дает тебе право на фамильярность, ты глубоко ошибся в расчетах. На лекции сядешь на галерку. Я не хочу видеть твое рассредоточенное лицо в первом ряду.
Это был эмоциональный откат. Оглушительный и эффективный. Алексея захлестнула «ломка» — потребность в подтверждении, в том самом жестком контроле, который вчера дарил ему целостность. Сейчас же, в своем равнодушии, Левицкий казался еще более опасным, чем когда держал его за горло.
Алексей смотрел на удаляющуюся спину Левицкого, чувствуя, как внутри него разверзается пустота. Тот самый «абсолютный ноль», о котором он так часто читал в учебниках физики, теперь стал его персональной реальностью. Но когда он потянулся за рубашкой, пальцы коснулись чего-то инородного.
Под ребрами, охватывая грудную клетку, ощущалось жесткое, стягивающее давление.
Воспоминание вспыхнуло яркой, болезненной вспышкой. Тот момент между сном и явью, когда Левицкий, еще не вернувшийся в свою маску ледяного профессора, заставил его встать. Его руки, всё еще сохранившие вчерашнюю властную хватку, обмотали вокруг торса Алексея широкую, тугую эластичную ленту.
Константин Дмитриевич затягивал её медленно, с методичностью хирурга, заставляя Алексея выдыхать весь воздух из легких. Каждый виток повязки был подобен новой строке кода, вшиваемой в саму плоть.
— Это будет твоим ограничителем, — прошептал тогда Левицкий, затягивая финальный узел прямо на солнечном сплетении. — Каждый раз, когда ты захочешь отвлечься, когда твоя концентрация поплывет или ты решишь, что можешь позволить себе лишнюю эмоцию — эта лента напомнит тебе, кому принадлежит твое дыхание. Ты будешь чувствовать меня при каждом вдохе.
Теперь, в стерильном свете утра, эта повязка ощущалась как экзоскелет, удерживающий его рассыпающуюся личность. Она врезалась в кожу, мешая сделать глубокий вдох, заставляя держать спину неестественно прямой. Это была идеальная «метка» — невидимая для окружающих, но ежесекундно напоминающая Алексею о его статусе инструмента.
— Логи стерты, Константин Дмитриевич, — произнес Алексей, поднимаясь. Голос всё еще подрагивал, но повязка, сдавившая ребра при попытке заговорить, мгновенно вернула ему дисциплину.
Волков даже не обернулся, выходя из кабинета. Но Алексей знал: за этим показным безразличием скрывается удовлетворение стратега, который только что поставил на своем владении нестираемую печать.
Он застегнул пуговицы рубашки, скрывая тугую ленту под слоем ткани. Теперь у него была своя тайна, вписанная в физиологию. На галерке, под ледяным взглядом лектора, он будет сидеть неподвижно, боясь шелохнуться, потому что каждое движение вызывало острую, дисциплинирующую боль в груди.
Аудитория  №271. Лекция по теории вероятностей. Алексей сидел в самом конце кабинета. Но сосредоточиться на словах другого профессора было физически невозможно. Под рубашкой, он чувствовал тугую повязку, которую Левицкий собственноручно затянул на нем перед выходом из кабинета.