Переменная величина. Точка разрыва.

Прошло две недели с той ночи в пустой аудитории, и для Алексея они превратились в изощренную пытку вакуумом. На лекциях по дискретной математике Левицкого вел себя так, словно Неймана не существовало в физическом спектре. Его взгляд скользил мимо Алексея, останавливаясь на самых заурядных студентах. Он вызывал к доске тех, кто путался в элементарных графах, и терпеливо исправлял их ошибки, в то время как Алексей, с его идеально выстроенными ответами, томился на первой парте, ощущая, как его «интеллектуальный террор» оборачивается против него самого.
Это была настоящая депривация. Без жесткого контроля Левицкого, без его ледяных замечаний, внутренняя система Алексея начала разваливаться. Его «радикальный интернализм» больше не спасал — внутри образовалась черная дыра, которую могла заполнить только дисциплина Константина Дмитриевича.
Когда Алексей, бледный и с темными кругами под глазами от бессонницы, толкнул тяжелую дверь кафедры, он почти не чувствовал собственного тела. В руках он сжимал папку с проектом, который был безупречен — и который был лишь жалким предлогом.
Левицкий даже не поднял головы от монитора. Он продолжал печатать, и сухой стук клавиш метрономом отдавался в голове Алексея.
— Я не назначал консультацию, Нейман, — произнес он спустя вечность. Голос был настолько равнодушным, что Алексея полоснуло по нервам сильнее, чем линейкой.
— Константин Дмитриевич, по поводу проекта... там возникла неопределенность в алгоритме оптимизации, — голос Алексея дрогнул, выдавая его с головой. Он стоял у порога, не смея пройти дальше, чувствуя себя сломанным механизмом, который пришел к своему создателю за починкой.
Левицкий наконец откинулся на спинку кресла. Он медленно снял очки и потер переносицу, впервые за две недели посмотрев прямо на Алексея. Этот взгляд был тяжелым, сканирующим.
— Ложь, — констатировал Левицкий. — В вашем коде не может быть неопределенностей, которые вы не могли бы решить самостоятельно. Вы пришли сюда, потому что ваша психика не выдерживает отсутствия внешней структуры. Вам нужен хозяин для ваших мыслей, не так ли?
Алексей промолчал, лишь сильнее сжал папку. Отрицать очевидное перед стратегом такого калибра было бессмысленно.
— Хорошо, — Левицкий встал и медленно обошел стол, сокращая дистанцию. — Мне как раз нужен ассистент для исследования в области криптографических протоколов. Работа грязная, монотонная и требующая абсолютного подчинения. Вы станете моей тенью. Но учтите: в этой лаборатории вы перестаете быть «гениальным студентом». Вы становитесь инструментом.
Он подошел вплотную, и Алексей непроизвольно выпрямился, ожидая удара или прикосновения. Но Левицкий лишь поправил ему очки кончиками пальцев — жест был почти интимным и в то же время абсолютно дегуманизирующим. Когда кончики пальцев Левицкого коснулись оправы очков, по коже Алексея прошла судорога — не от страха, а от изголодавшегося по контакту рецепторного безумия. Его нервная система, две недели транслировавшая белый шум, внезапно поймала сигнал идеальной чистоты.
— Ваша первая задача: перевести весь этот массив данных в рукописный формат до утра. Я хочу, чтобы вы пропустили каждый байт через свои мышцы. Ошибетесь хоть в одном знаке — начнете с самого начала. На коленях, у этого журнального столика.
Левицкий указал на низкий стол в углу кабинета.
— Согласны на такие условия, Алексей? Или ваша «автономность» еще подает признаки жизни?
Алексей почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная волна — смесь унижения и острой, почти болезненной эйфории. Его «автономность» не просто молчала, она капитулировала перед этой ледяной ясностью. В мире, где всё было хаотично и зыбко, условия Левицкого предлагали единственно верную опору: абсолютную власть дисциплины.
— Я согласен, Константин Дмитриевич, — голос Алексея прозвучал тише обычного, но в нем не было ни тени сомнения. Только холодная решимость подчиниться.
Левицкий удовлетворенно хмыкнул — этот звук был похож на скрип закрывающегося замка. Он указал на стопку распечаток, содержащих плотные массивы шестнадцатеричного кода.
— Приступайте.
Алексей опустился на колени перед низким журнальным столиком. Поза была неудобной: приходилось сильно сгибать спину, а локти едва умещались на узкой поверхности. Это была физическая метафора его нового положения. Он открыл чистую тетрадь, взял ручку и начал выводить первую строку.
0x4F 0x6E 0x20 0x74 0x68 0x65...
Левицкий не ушел. Он вернулся в свое кресло и занялся документами, но его присутствие в кабинете ощущалось как работающий под высоким напряжением кабель. Каждый раз, когда Алексей слышал шелест бумаги за спиной или тихий стук карандаша Константина Дмитриевича, его сердце совершало лишний толчок.
Прошел час, затем второй. Спина Алексея превратилась в одну сплошную зону боли, пальцы, сжимающие ручку, онемели. Его «первопорядковая когнитивная ригидность» помогала ему не сбиться в цифрах, но тело начинало бунтовать. Глаза слезились от напряжения под линзами очков.
Внезапно Левицкий поднялся, подошел к нему и остановился за спиной. Алексей замер, не смея поднять голову от страницы.
— В седьмой строке на третьей странице ты допустил лишний пробел между символами, — негромко произнес Левицкий. Его ладонь легла на затылок Алексея, слегка надавливая, заставляя его склониться еще ниже к тетради. — Твоя концентрация падает. Ты становишься... неряшливым.
— Извините, я... я исправлю, — прошептал Алексей.
— Ты не исправишь, — Левицкий наклонился, и его дыхание опалило ухо студента. — Ты вырвешь этот лист, съешь его, чтобы запомнить вкус своей ошибки, и начнешь всю страницу заново. И если я найду еще хоть одно отклонение от моего стандарта оформления... ты будешь продолжать работу без рубашки. Мне кажется, холодный воздух этой комнаты поможет твоему разуму сфокусироваться.
Алексей почувствовал, как по лицу разливается жар. Это была «интеллектуальная дрессура» в чистом виде — Левицкий методично выжигал в нем всё человеческое, превращая его в живой процессор, чья единственная цель — соответствовать воле Хозяина.
— Да, Константин Дмитриевич, — ответил Алексей, и дрожащими руками потянулся, чтобы вырвать лист.