Круг второй

Так мощно дрогнул пасмурный провал,
Что я подумал — мир любовь объяла,
Которая, как некто полагал,
Его и прежде в хаос обращала.

Посреди ночи я почувствовал, как что-то вытягивает меня из сна. Я пытался уцепиться за это «что-то» всеми органами чувств, ещё не вполне различая, сон это или реальность. Это был звук. Что-то медленно пробежало мимо меня — лёгкое дуновение. Открывать глаза было тяжело, но шум нарастал. я открыл глаза, когда понял, что это был крик. Дверь в нашу комнату закрыта, но в щель между ней и полом пробирается свет. Источник звука на кухне — слышу всхлипы, которые, кажется, пытаются сдержать. Маша. Проносится в голове почти болезненно. Там на кухне... Маша... Маша плачет? Нет, пойти туда я не могу, я — никто, пустое место, отсутствие хоть какого-то права. «Чем-то пробежавшим» была Аня — закономерный вывод. Больше никому нельзя. Как она так быстро услышала? Стало быть, это не первый раз?

С тех пор я не упускал возможности посетить их квартиру. Маша стала напоминать мне какую-то готическую тайну, которую мне хотелось разгадать.

В следующий раз я оказался у них дома спустя полторы недели, но сама Маша была на работе и обещала вернуться поздно; в этот раз остаться с ночевой я не мог, по думал, что не стоит упускать возможность хотя бы разглядеть получше саму кухню. Она в основном обитала там. В их квартире интерьер характеризовал жительниц словно в лучших традициях Гоголя — без слов и чуть ли не лучше, чем они сами.

Маша жила в аду.

Я улыбнулся этой мысли. Можно попробовать придумать про нее целую историю, только бы увидеть её ещё раз... Разглядеть получше, зафиксировать в памяти. Что я запомнил?.. У нее волосы отливают красным на свету, лицо грубовато-красивое, голос низкий, умная, но пугающая и закрытая.

Почему пугающая?

Я объяснил это неловкостью первой встречи: не то чтобы я с кем-то активно общался, дружил, умел заводить разговор, быть в центре внимания — не потому что я какой-то обоссанный сальный ботаник, мне это просто не нужно, но с Машей вдруг понадобилось, а я не знал, как вести себя, чтобы вызвать хотя бы незначительный интерес. Наверное, поэтому она и показалась такой — не потому что она пугала, а потому что мне было просто страшно говорить.

Итак, Маша жила в аду. Ад ее умещался в душной кухне площадью четыре на четыре с уродливыми красными стенами и вечно свистящим чайником, напоминающем о присутствии Дьявола. Она спала на разобранном диване и просила никого не заходить в комнату, когда ложилась спать, потому что это время Маша должна была проводить наедине с ним. Он садился у изголовья, подпирал подбородок копытцем и, скрестив ножки, заводил патетическую речь о том, как Данте исковеркал всю концепцию ада. Забавная получилась история, из нее даже могло что-то выйти.

Над диваном висели распечатанные на цветном принтере картинки, кое-что я узнал сразу: в центре покоилась «Мадонна« Мунка в своем экстазе; та версия, где в уголке картины съеживался ее уродливый выкидыш. Не так далеко расположились иллюстрации Мухи и что-то, кажется, из Шиле. Значит, Маше могла нравиться живопись. Про себя я обрадовался: теперь есть хоть одна тема для разговоров. Внизу было кое-что ещё, похоже, что она сама это рисовала: я узнал круги ада по Данте, постепенно сужающиеся и напоминающие воронку, но внизу вместо Люцифера, жующего трёх предателей, была маленькая женская фигурка. «Беатриче в Аду». Так она это подписала. Рисунок схематичный, скорее созданный не потому, что она просто хотела что-то изобразить, а потому, что ее идея нуждалась в каком-то материальном выражении, тем не менее, самой сути я не уловил. Беатриче ведь практически Дева Мария, если она и могла оказаться в аду, то только потому, что Маша писала по ней какой-нибудь фанфик с меткой «out of character». Я что-то явно упускал, но это все сильнее подогревало мой интерес, хотя бы чисто литературный.

На холодильнике, прикреплённая магнитом, держалась фотография Ани, которая сейчас сидела через стенку и совсем не думала о том, что означает рисунок над диваном ее соседки. А может, все наоборот, и она давно знала ответы на вопросы, которые возникали в моей голове один за другим. Может, она давно разгадала все мистическое, может, этого мистического и не было, может, я хотел почувствовать себя этаким малышом Синклером, в жизни которого появился Демиан. Может, у Маши тоже была своя стигма. Может, она находила себя в бодлеровском сыне Каина, который должен взобраться к небу и сбросить оттуда бога. Может, ее клеймо было как в той песне... Не могу вспомнить, что-то про слабость и греховность. Да, ведь Каин двойственен, как двойственна Беатриче, придуманная Машей, всепречистая дева в аду, создательница Данте. Предательница Данте?

Может. Может. Может.

Мистики не существует, если ты сам не утверждаешь ее в действительности. Но Маше шел тот образ, который я ей создавал.

Под другим магнитом — его привезла Аня из Сочи — вырванный из ежедневника листок, на нем что-то вроде графика приема каких-то лекарств — даже не знаю, чей он, но не помню, чтобы моя одногруппница что-то принимала, от чего-то лечилась. Я сфотографировал его. Не знаю, сколько уже пробыл на кухне. Погруженный в размышления, не чувствовал, как идёт время. На тумбе рядом с обеденным столом было целое нагромождение лекарств, названия которых мелькали в графике и были мне незнакомы. Помимо того, я выдвинул верхний ящик как можно осторожнее, надеясь, что он не издаст никакого скрипа. Пара альбомов, тетрадей, сборник стихов Брюсова — я не рискнул рассматривать их сейчас, потому что неизвестно сколько времени назад ушел «в туалет» и не горел желанием быть пойманным на вторжении в личное пространство.

Больше в комнате не было ничего, что привлекло бы мое внимание. Я оглядел её ещё пару раз и как-то полуобреченно вздохнул: надежда на то, что она появится из ниоткуда, как Мефистофель, постепенно угасала.

— Ты чего тут? — Вздрогнул, когда из-за спины послышался голос Ани. — Что забыл?

— Да просто зашел еще раз посмотреть, насколько стремная у вас кухня. — Она закатила глаза, когда я повернулся. Сначала охватило приятное чувство: она вспомнила, что меня нет в комнате и пошла искать, но его сразу же перекрыло сознанием того, что она — скорее всего — больше беспокоилась за Машину собственность. — Мне домой надо. Ну, в смысле, в общагу.

Она молча кивнула и направилась к двери, ждала, пока обуюсь. Я уже дёрнул за ручку, но неожиданно даже для себя остановился.

— А можно попросить у тебя Машин номер?

Аня немного помялась, как будто взвешивала все за и против, но всё-таки сдалась, домой я шел в наушниках, но совершенно не слышал музыки, охваченный размышлениями о том, каким будет мое первое сообщение новой подруге.

Подруге?

Меня охватил какой-то блевотный страх: что если ей не захочется со мной говорить? Что если я вообще ей не понравился? «Понравился» не романтически, а просто как собеседник... Нет, стоит быть честным хотя бы перед самим собой: ее симпатия мне бы польстила. К моему удивлению, лёгкая одержимость Аней быстро уступила место интересу к загадочной фигуре Маши, словно эту самую загадочность ей придавал не я сам. По крайней мере, мучения сменились любопытством, предвкушением какого-то приятного потрясения, будто я на середине книги догадался, кто убийца, и теперь жду развязки, чтобы убедиться в своей правоте.

Только я ещё ни о чем не догадался.

Добравшись до своей комнаты, я наскоро переоделся и лег в кровать, открыв чат с Машей. Юзернейм меня позабавил: снова Беатриче; как будто она была охвачена процессом жизнетворчества, оставалось только понять, почему она выбрала для себя юную возлюбленную Данте, в чем находила с ней сходство. От лёгкого волнения покалывало пальцы. Все намеченные варианты начала диалога внезапно показались абсурдно нелепыми, но мой мозг был уже не в состоянии сгенерировать хоть что-то оригинальное, да и я боялся переборщить с этим и выставить себя ещё более неловким.

@ petr_arka: привет, может ты помнишь меня. я Петя, одногруппник твоей соседки, мы немного пообщались с тобой, когда я был у вас дома. Мы как-то не пересеклись в унике, но я задал твой вопрос преподу, кажется, теперь он тоже в раздумьях.

Сразу отругал себя за тавтологию, но редактировать уже не стал. слова про преподавателя не были правдой, но я не знал, с чего начать и как ещё показать, что я действительно был заинтересован в том, чем она со мной поделилась.

@ beatrice: привет, я тебя помню! номер Аня дала? я просила ее так не делать, но тебе, так и быть, можно, даже не стану ставить ее в угол на горох. забей на вопрос, у него не может быть однозначного ответа, все думают, как им нравится, вот и все. читал ницше? абсолютной истины не существует ;) бтв мы не пересекаемся в унике, потому что у нас, скорее всего, так составлено расписание, плюс, я не выхожу из аудитории в перерывах, а после пар телепортируюсь с пар в ту же секунду. иногда приходится отпрашиваться и уходить пораньше, чтобы не опоздать на работу

Я просила ее так не делать, но тебе, так и быть, можно. Я сразу расслабился, по крайней мере, она не забанила меня, вроде даже была настроена поговорить. Ее сообщение показалось мне настолько дружелюбным, что я засомневался, мог ли этот же человек пугать меня в реальном разговоре. Долго думать над ответом было нельзя; хотелось написать, что я не люблю Ницше, например, но этот вариант показался непривлекательным: вдруг она его фанатка и оскорбится этим. Наверное, на первых порах стоит побыть добрым дурачком и немного усмирить свое «Я» от греха подальше: так получится быстрее сблизиться с ней.

@ petr_arka: надеюсь, это ок, что я взял у нее твой номер... просто ты меня озадачила, ну и поболтать было приятно, а то у меня постоянное ощущение, что я идиот. ну, в первоначальном значении, естественно.

@ beatrice: типа как мышкин? я тоже себя так чувствую периодически, но меня немножко спасает общение с преподами, правда, после него периодически чувствуешь себя тупой, зато высказавшейся. насчёт номера не волнуйся, если бы мне не хотелось, я бы просто не отвечала

@ petr_arka: я пока не могу переступить через себя и вести какие-то активные беседы с преподавателями вне пар, мне кажется, мое эго этого чувства собственной тупости не выдержит.

@ beatrice: ну вот, теперь можешь поговорить со мной. попытаюсь удержаться от допросов типа «как считаешь, кто прав: ЛФШ или МФШ? докажи, что фонема "ы" имеет право на существование», никакого филологического буллинга

@ petr_arka: ХАХАХА ну хорошо, пока поверю на слово.

Мы обменялись ещё парой сообщений, но я честно признался, что больше не могу сопротивляться желанию поспать: оказалось, что и Маша тоже, меня немного расстроило, что я почти не узнал ничего нового о ней и не договорился о встрече; с другой стороны, это выглядело и ощущалось бы так, будто я наседаю, поэтому засыпал я с уговорами самого себя быть терпеливее.

Обычно мне ничего не снится, но сегодняшняя ночь стала исключением. Как будто кто-то прописывал мне каноничные события для главного героя: вещий сон, наделяющий знаниями, обещающий смерть или воскрешение. Сон в литературе — маленькая смерть, переход в иной мир, только вот умирал не я. Посреди их кухни, которая почему-то оказалась пустой, в самом центре стены висела та самая картина Мунка, только вместо его Мадонны была Маша, а вместо младенца в углу извивалась змея. Что-то вроде эсхиловской Клитемнестры, которая видела во сне, как ее жалит рождённый ей самой змей — потому что позже она умирает от рук собственного сына. На ее лице сошлись Эрос и Танатос, отпечатались в закатанных глазах и едва разомкнутых губах. Все изображение слегка двигалось, можно было разглядеть, как она прерывисто дышала, как извивались ее волосы.

Змей пополз по ее животу, спрятался за плечом, обвил шею петлей, открыл пасть, чтобы вот-вот ужалить. Я хотел остановить его, но понял, что не могу сдвинуться с места или хотя бы издать звук, предупредить ее, спасти. Внезапно Маша распахнула глаза, вцепилась в меня взглядом и медленно растянула губы в какой-то сладострастной улыбке. Она обхватила змею за шейку и поцеловала, не разрывая со мной зрительного контакта, а затем перевела взгляд на мои руки. Я опустил голову и увидел в своей ладони яблоко.

Маша сказала:

— Съешь его.

Маша сказала:

— Нечего бояться.

Маша сказала:

— Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

Голос раздавался будто бы в моей голове. Я снова взглянул на картину и понял, что внизу была какая-то подпись. С самого начала? Или она появилась только сейчас? Разглядеть не получалось, голос, из раза в раз повторяющий фразу из библии, мешал сосредоточиться, я видел только размытые пятна, и чем больше старался прочитать, тем хуже видел. Уже на грани сна и пробуждения вспомнилась «Беатриче в аду», и мне показалось, что это и было написано, но ни подтвердить, ни опровергнуть этого я уже не успел — проснулся и какое-то время лежал, обездвиженный, уткнувшись взглядом в одну точку и почти не моргая, а затем потянулся к телефону, чтобы рассказать Маше про свое ночное видение, пока я ещё все помнил.