Круг первый

«Все то, чем Небо может возгордиться,

Когда сверкают звезды в час ночной,

В тебе одной смогло соединиться...»‎

Ничего уже не слышу. Ни слова, что они говорят, не слышу, не понимаю, не хочу. Как же устал. От того, что мы каждые пять минут устраиваем перекур, запах в комнате вызывает тошноту, почти доводит до рвоты, если проводить здесь каждый день после приема пищи, появится булимия? Ха-ха. Домой бы.

— Петя, чего задумался? — Аня сидит, закинув ноги на Сашу. Оба довольны. Курят одну сигарету на двоих. Самое время подумать, что я вообще о них знаю спустя два года совместной учебы? Любимые сигареты, любимый алкоголь, любимое... А что ещё? Не так уж важно.

Не так уж важно?

Да.

— Спать хочу, я очень устал.

— Тогда лучше едь домой, Маша, конечно, вряд ли вас выгонит, но ей не очень комфортно, когда кто-то ещё есть дома...

— «Едь»! Ну, вы слышали? — Саша встревает, но я не слушаю целиком, кажется, он возмущен, что учителя русского языка сами эти литературные нормы не жалуют, бурчит, кривляется. Кто такая эта Маша?

Мне раньше не доводилось бывать у Ани дома, но они с ней вместе снимают квартиру... или она принадлежит кому-то из них? Не знаю, а даже если и знаю, то уже слегка перепил, чтобы адекватно мыслить. Значит, нужно уходить, да?

Да?

— Ну а мы посидим тихо, не будем ей мешать? — кто-то возвращается с балкона, по-видимому, ещё мучимый совестью из-за курения в комнате. Уже не могу посмотреть, кто это, не помню даже, с кем мы здесь вообще собрались. Смотрю, как Саша смахивает пепел мимо стеклянной банки из-под... шпротов? Не знаю, что там было до этого. А при чем тут шпроты? Какой же он криворукий.

Ключи вставляются в скважину, один поворот, два, уже четыре, дёргают ручку, но мы заперты изнутри. Аня сразу подрывается, бежит на носочках, потому что не успела обуть тапки, а пол, наверное, холодный. Похожа на маленького ребенка, которого родители оставили одного дома на пару часов и обещали, что, если он будет вести себя хорошо, принести подарок. Да, Аня именно такая. Немного наивная и искренняя. Простая. С ней всем спокойно. Именно поэтому нравилась мне (нравилась?).

Почему я ей не сказал?

Почему Саша — сказал?

Она бы согласилась встречаться со мной?

Я ей нравился?

Ничего, завтра от этих мыслей не останется и следа. Нет, на самом деле, я не такой пьяный, но чувствую, что пытаюсь убедить себя: все дело в алкоголе.

Потрясающий образец потока сознания, хоть сейчас печатай модернистский роман.

Так что там в дверях? Наверное, пришла Маша. Да, видимо, да. Точно какая-то девушка, но я смутно могу разглядеть очертания, потому что... Какая разница. Кажется, она выше Ани. Что-то отдает ей в руки, что-то говорит. Не слышу ничего, кроме своего голоса в голове.

— Привет, — голос Маши немного будоражит, кажется низким, как будто мужским. Сконцентрируйся на лице. — Ребята, не забудьте убрать за собой, когда будете уходить. — Разворачивается, чтобы уйти, а Аня за ее плечом уже подскакивает от волнения, что-то хочет сказать, наверное, попросит разрешения оставить нас на ночь.

Они совещаются на кухне, пока я пытаюсь решить: покурить или не покурить? Вот в чем вопрос. Смешная шутка, надо было вслух.

— Мне кажется, пора отнести посуду на кухню и помыть, — говорит не вполне знакомая мне девушка. Она все это время тут была?

Мы, как кучка подростков, сразу почувствовали стеснение, когда появился кто-то постарше. И уже нельзя ни шуметь, ни пить, ни курить — неприлично, невоспитанно. А мы очень воспитанные. Маша обязательно это заметит и разрешит всем остаться. Маше нужно угодить. Она тут главная, почти вместо мамы. В моей голове удивительным образом ещё способны выстраиваться всякие причинно-следственные связи, поэтому я думаю:

Мне нужно убрать посуду.

Думаю:

Нужно помыть ее.

Думаю: аккуратно составить, на всякий случай спросить, где законное место того стакана и этой тарелки.

Думаю:

Смогу угодить Маше — Аня будет довольна. Аня увидит, что это сделал я, а не Саша.

Иди проспись.

И я действительно иду. Но на кухню, как и планировал: вдруг успею что-нибудь услышать. Почему это важно?

Кухня у них в квартире невыносимо уродливая, красная, угнетающая, когда они что-нибудь готовят, превращается прямо-таки в ад, только на сковородке вместо грешников пока картошка. Да, Ане нравится, а Маша, по ее рассказам, любит готовить для других. Они живут вместе уже два года, и это как-то неприятно отзывается внутри: когда Аня искала съемную квартиру, я мог предложить ей жить со мной.

Но предложила Маша.

Становлюсь невозмутимым и незаинтересованным, вхожу в кухню резко, смотря только на посуду перед собой. Они и правда обсуждали, можно ли нам остаться на ночь. Маша безучастно кивнула головой, попросила «быть тише» и до утра не входить на кухню — она останется спать там. Аня сразу подскочила, как будто бы даже дернулась в сторону подруги, чтобы обнять ее, но осеклась — странный жест, разве это неприемлемо для друзей? Она пару раз торопливо бросила «спасибо», уходя из кухни. Я остался с Машей, которой, впрочем, больше подошло бы что-то вроде Марии, предположим, Алексеевны, наедине. Стоит ли говорить вообще? Она не очень-то похожа на человека, который не прочь поболтать бог знает с кем — я бы тоже не хотел. Но молча стоять к ней спиной и намывать тарелки — тоже не похоже на идеальный план.

— Я сама помою, оставь. — От неожиданности из руки выскальзывает стакан. Только бы не разбилось. Только бы не разбилось. Только бы не разбилось.

— Извини... — Все ещё не решаюсь обернуться, весь из себя Орфей на пути из царства мертвых. — Все нормально, убирать должен тот, кто устроил беспорядок.

Она ничего не отвечает, а я не могу придумать, как продолжить диалог — и чем больше думаю, тем более неловким кажется говорить хоть что-то после такой продолжительной паузы, заполняемой шумом воды. Она как будто не двигается, даже не дышит, не существует — не получается выловить ни одного звука за спиной. Может она просто стоит и смотрит мне в спину? Или отвернулась, заведомо обрывая шансы хотя бы на невербальный контакт. Свистит чайник. Почему не электрический? Кто вообще до сих пор греет воду на плите?

— У вас кухня реально на ад похожа, — произношу на автомате, не успевая обдумать, но Маша все же считывает код, заложенный в шутке, не сдерживается от короткого смешка.

— Интересно, а уроки физкультуры — это что-то вроде демо-версии ада? — Она и правда у меня спрашивает? — Физруки же постоянно свистят.

— Ну, все логично, они тренируют тебя для жизнь после смерти, используют свист как костюм дежурного черта.

— А кросс мы в тридцатиградусную жару бегаем, потому что у них там каждые четыре года проводят Олимпийские игры, — подхватывает она, я поворачиваюсь к ней лицом, все так же щурюсь, пытаясь разглядеть получше.

Лицо намного грубее, чем у Ани, но его все же можно назвать красивым. Маша сидит, подтянув одну ногу к груди, а другую опустив на пол. Выглядит почти безучастно, отстранённо, мертво — только приподнятый в слабой улыбке уголок губы все ещё выдает в ней живого человека. Голос у нее тоже размеренный, медленный, ровный; если слушать долго, беспрерывно, можно уснуть. Абсурдная тональность разговора позабавила и расслабила: явно не придется стараться и прикидываться кем-то, чтобы найти общий язык.

— Только вместо лаврового венка будет терновый, — закусывает губу, хмурит брови. Пытается нарастить на кость этой мысли плоть символа. — Терновый венец — это у нас что? Практически атрибут добровольной жертвы, мы так или иначе ассоциируем его с Иисусом, тогда что он может означать?.. О, — внезапно ее посещает озарение, — тот, у кого венец, имеет ещё один шанс попасть в рай.

— Слишком щедро для христианства, не думаешь? Может, просто другая система наказаний? Как обратная метка Каина. — Вот оно, мифотворчество во всей красе. Так все примерно и создавалось. — Извини, я уже слишком пьяный, чтобы сказать что-нибудь интересное.

— Да ну, разве помутненное сознание не легло в основу искусства?

Я отчего-то думаю, что терновый венец ей бы очень пошел, потому что в духоте этой уродливой комнаты ее волосы липнут ко лбу кровавыми каплями. Проспись. Закрой рот. Проспись.

— Ты права, — снова щурюсь, пытаясь разглядеть заглавие книги, лежащей на самом краю стола. Как будто специально расположили так удобно и аккуратно. Нужно найти новую тему для разговора. — Это Данте?

Маша следует за моим взглядом, задумчиво наклоняет голову — видимо, книга все же не ее, а я и не подумал.

— Ага. Кто у вас зарубу ведёт?

— Анастасия Сергеевна.

— Тогда понятно, откуда такие познания. Она и мертвого научит. Погоди... А ты случайно не пишешь у нее курсовую?

— Пишу, — отвечаю замедленно, озадаченный тем, что она в курсе. Может, Аня сказала?

— Тогда я о тебе наслышана. Петя, да? Я тоже у нее пишу, только уже диплом. Она очень довольна тем, как ты работаешь. Сказала, что ты почти так же хорош, как я. Меня это почти задело, — тон серьезный, все такой же ровный: даже не угадаешь, злится она или шутит. Маша как будто улавливает эту мысль, решает улыбнуться. Все так же, только уголками губ, — Это шутка, если что. Мне приятно говорить с кем-то на одном языке.

Эта мысль как-то странно отзывается во мне. Пока не обладаешь каким-то особым знанием, нет потребности и поделиться им с другими, узнать их точку зрения, сопоставить, проанализировать (тезис, антитезис, синтез — вся вот эта утомительная, душная хуйня), даже не понимаешь, насколько всего этого хочется. Начинаешь читать книги, углубляться в мифологию, теорию литературы — и сразу ты такой необычный, сразу понимаешь больше остальных и, что закономерно, хочешь, чтобы другие это видели, могли оценить. Но другие не увидят. Не оценят. Они не говорят на твоём языке. Маша говорит.

— Мне тоже, — честно признаюсь. Надо бы сесть уже. Я стою, как игрушечный солдатик, который не может двигать руками и ногами, потому что они выплавлены единым куском — немного поиграли с рельефом, цветом, и кажется, будто конечности на месте, а на деле — обманули, не можешь двинутся с места.

— Ну и как тебе «Божественная комедия»? Сейчас ее проходите?

— Да, на следующей неделе обсуждаем. Мне кажется, то, что Данте подарил Беатриче вечную жизнь, довольно красиво.

— А она ему — не подарила? — Я как будто уже на экзамене. Что это? Тест на совместимость? Проверка навыков анализа? Одно неверное слово, и это наш последний разговор? — Это не допрос, если что, — разбавляет смехом, — А то ты так напрягся.

— Ну, сознательно не дарила. Он увековечил ее имя после того, как она умерла, и Беатриче до сих пор мелькает у других авторов, как образ-символ. Тот же Гессе, — изо всех сил пытаюсь звучать уверенно. — Не припомню, чтоб какая-нибудь Лаура Петрарки кочевала в произведения других писателей.

— Как знать. Может, они просто были менее популярны, чем Гессе. Я спрашиваю, потому что недавно сама задалась этим вопросом. Аня сидела тут, читала, периодически кое-что уточняла у меня, и я подумала: а если бы Беатриче не умерла, вошёл бы Данте в историю? Считался бы знаковым автором, если бы не пережил эту трагедию? Если бы Беатриче — условно — не принесла себя в жертву искусству, как бы вообще развивалась наша литература? — Пока я метался в поисках ответа, она, кажется, сама успела его найти. — Ну, это все патетика, ты прав. Она ведь не убила себя, чтоб он смог создать что-то великое, да? Значит, это стечение обстоятельств. Просто озадачило меня ненадолго.

— Спрошу у Анастасии Сергеевны тогда. Это интересная тема для рассуждений. Просто я уже не в состоянии думать, ха-ха. Но вообще... У нее в основе образа же Дева Мария? Значит, она существовала ещё до него, тогда, конечно, она все порешала в одном из своих воплощений. — Мне хотелось убедить ее, что я все понимаю. Я на ее стороне. У меня тот же взгляд на вещи, что и у нее. Если нести хуйню с серьезным лицом и убедительным тоном...

— Ну, каждый второй персонаж из библии где-нибудь да выстрелит в литературе, но она всё-таки Беатриче, а не какая-нибудь Маша, да? Ему это важно, он превращает Богородицу в свою возлюбленную. Но мы уже в другую сторону уходим, наверное, это всё-таки будет связано с эстетикой эпохи, традициями, неважно... Не думай об этом слишком сильно, вам всем бы уже лечь спать. — Она поднимается со стула, останавливается на полпути ко мне. — Это, кстати, не пожелание. Мне тоже нужно ложиться. И выспаться хорошо. Не дай бог услышу хоть один шорох — окажетесь на месте Брута, Кассия и Иуды.

— Лучше заклею всем рты на ночь, — подхватываю сразу же. Возвращаться к однокурсникам совсем не хочется, тем более, обо мне никто и не вспоминал, хотя я пробыл в этой комнате сколько? Полчаса? Наверное, около того, хотя в таком состоянии ощущение времени обычно сильно искажается. По крайней мере, я больше не жалел, что пришел. Что остался. Где-то внутри приятно расползались ощущение того, что я и в самом деле существую.

— А где твои очки? — вдруг слышу от нее. Что?

— Что?

— Ты просто постоянно щуришься. Разве ты не носишь очки?

Я вдруг понимаю, что за все время нашего разговора не подумал об Ане.