10 мини история

Мне всегда его жалко. Жалко, когда он своими большими небесными глазами смотрит так, словно я божество, снизошедшие до него. Словно.. Словно я его спаситель, словно не я отдаю эти ужасные приказы держать мальчонку взаперти, измываясь ужасными пытками.

Он тянется ко мне, весь исхудавший и уставший, пытается руками зацепиться за мой китель, старается повиснуть, как будто детёныш какой-нибудь коалы. Ищет защиты, ищет тепла. И находит. Никогда не могу удержаться от того, чтобы провести своей горячей рукой по торчащим позвонкам, обводя каждый. Закутываю пленника в отвратительный плед, который давно провонялся испражнениями и железным запахом крови.

Россия привык. Он в принципе ко всему привык, ему не первый год сидеть в этой камере. Порой здесь даже не включают свет днями, "экономя" электричество. Пленник потерял свою свободу, потерял право называться человеком. Но каждый раз, видя своего мучителя, он лишь улыбается своими редкими зубами, зажигая детскую искру надежды. Зубы, кстати, Рейх выбил ещё в прошлом году, в приступе ярости нанося удары по истощённому лицу бедного русского, который лишь тихо дрожал, вскрикивая.

Боялся, но и любил. Любил, потому что знал, что с Рейхом приходит передышка. Этот короткий миг, когда его заберут, когда приласкают, когда охрана не будет к нему лезть. Порой России казалось, что тиран, отнявший будущее у многих, единственный спаситель. А кто, если не Рейх?

Кому он нужен, если не немцу? Такой асоциальный, запуганный и, откровенно говоря, страшный. Некогда красивые брюнетистые волосы поредели, поседели и клочьями висят на голове, которая пережила уже столько ударов, что пальцев на руках не хватит пересчитать. Ужасная горбинка, которую ему оставил когда-то отец, выбитые зубы, бледное лицо, где видны венки. Всё это вызывало как минимум отвращение. Руки, словно куриные лапки, настолько худые, обтянутые тонкой кожицей. Ноги, что давно забыли каково это бегать, лишь изредка, прихрамывая, передвигаться.

Он был настолько несуразен, настолько крив и глуп, что каждый раз боялся. Боялся, что Рейх когда-нибудь не придёт. Забудет, променяет, найдёт новую игрушку. Поэтому старался. Каждый раз прижимался к крепкой груди так крепко, словно это последняя надежда. Смотрел с обожанием, пряча холодный нос где-то за кителем.

Рейх обнимал не так уж крепко, но этого хватало, чтобы тонкая спина юноши гнулась, сотрясаясь от плача. Плакал, кстати, Россия бесшумно, знал, что это раздражает немца, вот и кусался за губы, сдерживая взрыды. Лишь оставлял мокрое пятно после себя, виновато жмурясь, то и дело руками пытаясь как-то исправить ситуацию.

Немец в свою очередь со временем остепенился к русскому, стал терпеть его слёзы и страхи, принимать. Прекратил бить, но до сих пор ощущал холодное и резкое безразличие к этому несчастному ребёнку войны. И без того шаткая психика юноши оказалась попросту растоптанной, сломанной теми ужасными взрослыми, что каждый раз приходили, причиняя боль. Россия их боялся, боялся видеть военную и СС-вскую форму, даже Рейха в ней не признавал. Забивался в угол, да так, что не вытащить. Кусал и без того потрёпанные губы, а после вновь сгибался в плаче, вспоминая прошлое.

Рейх знал об этом, поэтому выполнял минимум, который мог позволить для этого русского. Приходил в гражданской одежде, обычно светлых оттенков. Всегда приносил с собой любимые сладости ребёнка, кормя чуть ли не с рук. И России так нравились эти ритуалы, эта спокойная атмосфера, словно он здесь по своей воле. Да если честно... Русский стал таким бесхребетным, таким слабым и замкнутым, что даже не видел смысла жить где-то за пределами этой "тюрьмы". Попросту не мог представить, что может быть свободен. Не заслужил и не заслужит.

И вот, я снова сижу напротив такого крошечного парня. Россия в свои двадцать совсем малыш по сравнению с моим сыном. Его рост всего лишь под 5-6 футов, мой Германия, хоть и младше, окажется выше аж на полголовы. А я и подавно огромен рядом с ним, но это не мешает России не боятся меня.

А зачем? Зачем боятся единственного, с кем можно хотя бы пересечься взглядом, не получая взамен крики и боль. Я знаю, его постоянно бьют, постоянно шпыняют по всей комнатке, словно он провинившиеся собака. Людям не нужны причины, они сами их выдумают.

Однако Россия продолжает вздрагивать, стоит мне занести руку над ним. Принимает всё так, словно я собираюсь его ударить, жмурясь и утыкаясь в стену. Приходится терпеть сквозь плотно сжатые губы.

Нет, не подумайте, мне все равно на этого пленника. Просто очередная несчастная душа, заблудившиеся в бесконечном мраке. Только вот каждый раз хочется видеть эти нежные глаза, эту робкую и стыдливую улыбку. Он никогда не улыбается с открытым ртом, боится, что выбитые зубы оттолкнут от себя.

Вообще Россия не был таким всегда. Вспоминаю, словно вчера, бесстрашного и жизнерадостного мальчонку, который без задних мыслей вёл за собой других ребятишек. Ещё тогда я думал, как так получилось, что Рейх ненавидит своего ребёнка всей своей душой? Видно ему никогда не было места среди семьи, а во время войны он и вовсе потерялся, о нём забыли.

Рейх и вправду был единственным, кто мог любить его. Как бы не старался фюрер себя предостеречь, как бы не боялся привязаться, каждый раз возвращался. И сейчас, снова сидя рядом, лишь прижимал к себе деревянное тело, давно уставшего юноши.

Недавно его изнасиловали, вот так, в моменте Рейх не смог защитить русского, не смог придти на помощь, а узнал об этом лишь спустя нескольких недель. Увидел царапины на белдном теле России, которые парень сам себе и оставил, видно старался содрать с себя ненавистную кожу. Задыхался в слезах, пытаясь объяснить, что случилось. Боялся, что сам виноват, боялся, что ему лишь больше достанется.

Я хотел его защитить, хотел, но не успел... Да кому я вру, мне не было до этого дела, не было дела до того, как он жил, как проживал свои молодые годы, находясь прикованным в комнате, куда даже солнечный свет не проникал. А ведь Россия, наверное, молился, чтобы Рейх зашёл в тот момент, схватил бы насильника, спасая.

Не было той искры, не было той химии. Была лишь боль, было лишь безразличие, но с каждой встречей Рейх понимал, что не сможет оставить русского. Хотелось облегчить хотя бы последние деньки пленника чем-то хорошим, чем-то интересным. Да чёрт возьми, Россия мог часами, подогнув под себя худые побитые ноги, сидеть, перечитывая одну и ту же детскую книжку про гадкого утёнка. Но, в отличии от птичьего изгоя, он не видел себя прекрасным в будущем. Вечно водил тонкими поломанными ногятит по стертой обложке, где, раскинув свои величественные крылья, располагался прекрасный лебедь.

Порой Россия задавал разные вопросы. Интересовался насчет животных, глупо уточняя почему у жирафа такая длинная шея, почему у рыси хвостик маленький. И каждый раз внимал словам Рейха, слепо веря. Правда. Если бы немец сказал какой-нибудь бред, Россия несомненно в него бы поверил. В его маленькой куриной головке и мысли не возникало, что немец мог бы врать.

После изнасилования Россия в принципе стал меньше выходить на контакт. Смотрел затравленно, лишь прижимался, ничего не говоря. Лишь мотал головой, иногда издавая тихие мычание. Искра из глаз пропала, он и вправду стал замкнутей, хотя казалось куда хуже?

Я не знаю почему, но мое сердце сжималось, видя это бедное существо. Видя, и представляя на его месте собственного сына. Мы с Союзом ещё тогда, до времён войны, отличались. Он своих отпрысков ненавидел, вечно презирал, а я своего единственного сына любил и оберегал, как зеницу ока. Я видел, как завидуют Германии дети Союза на наших редких встречах. Видел, как Россия смотрел на меня с обожаниеи, стоило мне проводить с ними время. Наверное во мне они видели больше отцовской фигуры во мне, нежели в собственном родители.

Время прошло, но глаза оставались все такими же преданными. Они словно взмывали с немым вопросом: "Любишь ли ты меня?". Ответа юноша никогда не ждал, знал, что если Рейх приходит, значит любит. Своеобразно, больно и неприятно, но по другому в жизни России никогда и не было. Русский попросту не знал, как это, быть любимым.

И вот, вновь заглядывая в побитые жизнью глаза, я берусь за его впалые скулы, поднимаю голову наверх, встречаясь с ним взглядом. И целую, нежно, как никогда прежде не целовал. Боюсь, что тот оттолкнёт, но Россия подо мной млеет, покорно отдаётся, глупо приоткрывая рот. Я отодвигаюсь практически сразу же, обхватываю своей большой ладошкой его руку, спасательно сжимаю, а после встаю. Тяну юношу с кровати, а тот, бедный, ничего не понимая, глупо перебирает своими хромыми ногами. После замирает, видя, как дверь под моим напором открывается, пропуская яркий свет из коридора.

— Идём, — единственное, что я произношу, пока на глазах России появляются маленькие крупицы слёз. Плачет он то ли от резкого света, то ли от сбывшиеся мечты. И тогда я понимаю, что привязался к нему, что хочу обеспечить ему лучшую жизнь, такую, о которой он мог лишь мечтать.