Часть 2: балкон.

Зал Генеральной Ассамблеи гудел, как улей. Бесконечная череда делегатов сменяла друг друга у трибуны. Всё как обычно. Скучно. Предсказуемо.
СССР сидела в своём кресле с идеально прямой спиной, и лишь пальцы едва заметно постукивали по подлокотнику. Она ненавидела это мероприятие. Нет, не из-за лицемерия международной дипломатии—к этому она уже давно привыкла. Ненавидела его потому, что он всегда был где-то рядом. В пятидесяти метрах. В двадцати. Десяти, если план рассадки оказывался особо жестоким.
Вот и сейчас она чувствовала его взгляд.
Нет, он не на неё смотрел. В том-то и дело.
Обычно американец не упускал возможности бросить в её сторону самодовольную ухмылку, лениво кивнуть или, на худой конец, демонстративно отвернуться. Сегодня—ничего. Он сидел на своём месте, подперев подбородок рукой. Солнцезащитные очки, как всегда, скрывали глаза, но что-то в линии его плеч было не так. Он смотрел в одну точку, которую видел только он.
Она прищурилась. За тридцать лет противостояния она изучила его повадки до мелочей, но сейчас не наблюдала за ним ни одну из них. И это было самым тревожным сигналом из всех возможных.
Советская перевела взгляд на сцену, не желая, чтобы её собственное внимание было замечено. Делегат от какой-то нейтральной страны всё бубнил о торговых соглашениях.

                ***

Вечерний Нью-Йорк дышал июльской духотой. В зале Генеральной Ассамблеи ООН заканчивался очередной саммит—делегаты потянулись к выходу, дипломаты зашелестели бумагами. Официальная часть завершилась. Начиналось то, ради чего США сюда и прилетел.
Он вышел в коридор сразу после закрытия заседания. Галстук ослаблен на полсантиметра—единственная уступка усталости, которую он мог себе позволить. Вокруг сновали делегаты, журналисты, переводчики. Никто не смотрел на него дольше пары секунд. И правильно.
Он искал её десять минут.
Зал—нет. Комната для делегатов—нет. Курилка—пусто.
«Балкон»—мелькнуло в голове у американца.
Не то чтобы он знал её привычки. Просто за двадцать лет совместных саммитов волей-неволей запоминаешь, кто где дышит. Советский союз всегда уходила туда, где меньше людей. Не потому что избегала—она не из тех, кто избегает. Просто воздух. Ей нужно было больше воздуха, чем другим.

                ***

Он толкнул стеклянную дверь.
Ветер с Ист-Ривер ударил в лицо. Пахло бензином, водой и приближающейся грозой. Над Манхэттеном собирались тучи—тяжёлые, серые.
Она стояла у перил. Спиной к нему. Рядом—ГДР. Молодая, светловолосая, в сером костюме, который сидел на ней как военная форма. Она что-то докладывала—негромко, быстро, по-немецки. СССР слушала, чуть склонив голову.
Америка остановился в паре метров.
Восточная Германия заметила его первой. Осеклась на полуслове. Взгляд метнулся к СССР, потом снова к нему. В её глазах был не страх—что-то другое. Настороженность зверька, который знает, что хищник рядом, но пока не понимает, с какой стороны прыгнет.
Америка улыбнулся уголком губ.
—Прошу прощения за вторжение.—сказал он, не глядя на ГДР.—Мне нужно украсть у вас Советский Союз. Всего на пару минут. Дело государственной важности.
Он произнёс это легко, почти светски. Но ГДР явно почувствовала: «украсть»—это не фигура речи.
Советская не обернулась.
—Мы закончим позже.—сказала она.
ГДР не задала ни одного вопроса. Только сжала папку так, что побелели костяшки. Проходя мимо США, она не подняла глаз. Каблуки простучали по бетону и стихли за дверью.
Они остались вдвоём.
Он сделал шаг ближе.
—У меня к тебе дело.—сказал США.
Она не обернулась. Продолжала смотреть на город.
— У тебя ко мне всегда «дело».—отозвалась СССР.—То ракеты, то зерно, то чужие жизни, которые нужно поделить.
—На этот раз не делёж.
—А что? Ты приехал извиниться за Вьетнам? Опоздал лет на десять.
Он усмехнулся—коротко, зло.
—За Вьетнам пусть извиняются те, кто туда полез.
—Ну да. Ты же у нас «совесть свободного мира». Совесть, от которой несёт напалмом.
Он снял очки.
—Я смотрю, тебя до сих пор тошнит от меня.—сказал он.—А ведь когда-то, на Эльбе, ты не брезговала.
Она резко повернулась. Ветер бросил ей волосы в лицо.
—Не смей.—ответила она тихо.
—Я был там. Я помню, как ты улыбалась.
—Это было до того, как ты начал бомбить деревни и называть это «свободой».
Он шагнул ближе.
—А это было до того, как ты начала закапывать правду в братских могилах.
Они стояли лицом к лицу. Воздух между ними потрескивал.
Он первым отвёл взгляд. Достал диктофон. Поставил на перила.
—Слушай.—произнёс он.—Или проваливай.
Она не двинулась.
Он нажал кнопку.
Запись—дерьмо. Она поняла это с первых секунд. Не по голосу, не по словам, а по тому, как он стоял, когда включал: слишком напряжён, слишком серьёзен. Он не играл.
Когда запись кончилась, она не пошевелилась.
—Ещё раз.—сказала она.
Он перемотал и включил снова.
На этот раз она слушала фон. Когда услышала четыре ноты, внутри у неё что-то оборвалось.
—Откуда это у тебя?—спросила она, приподняв бровь.
—Из Юго-Восточной Азии.
—Я не спрашиваю, откуда сигнал. Я спрашиваю, откуда ты знаешь, что я это помню?
Он смотрел ей в глаза.
—Потому что ты до сих пор помнишь Эльбу.
—Я помню это как день, когда совершила ошибку, не пристрелив тебя на месте.
—Ну и дура.
У неё дёрнулась щека.
—Что ты хочешь?—спросила она.—Сотрудничества? Ты? Со мной?
—Представь себе.
—Я скорее снова лягу в ту землю, из которой вылезла.
—Не сегодня. Сегодня ты нужна мне живой. Хотя бы до Хельсинки.
Она хмыкнула.
—Ах, вот как. Тебе нужно, чтобы я подыграла. Чтобы мы сделали вид, что не грызём друг другу глотки.
—Мы и так это делаем каждый день.
—Тогда зачем пришёл?
—Потому что кто-то третий хочет, чтобы мы сцепились по-настоящему. И мне нужно, чтобы ты знала: я не его инструмент.
—А чей?
—Свой собственный.
Она взяла диктофон.
Он тут же напрягся, но не подал виду.
—Положи.—сказал он.
Она не спеша убрала диктофон во внутренний карман пиджака.
—Я забираю.
—Нет.
—Это моя запись.—процедил он.—И моя улика.
—Теперь наша.
—Ты не понимаешь, о чём просишь.
—Я не прошу.
Она смотрела на него сверху вниз.
—Если ты заберёшь это,—угрожающе тихо сказал он.—я останусь без доказательств. А ты—с копией. С какой стати мне доверять тебе?
—А с какой стати мне доверять тебе?—Она чуть склонила голову.—Ты приносишь мне запись, где кто-то обещает нас уничтожить, и думаешь, что я поверю на слово?
—У тебя нет причин не верить.
—У меня есть тридцать лет причин.
Он сжал челюсти.
—Верни.
—Нет.
Он крепко схватил её за запястье. Её кожа была неестественно холодной.
Она не отдёрнулась. Даже не опустила взгляд на его пальцы.
—Убери.—сказала она.
—Сначала верни.
—Я сказала: убери.
Он не убрал. Тогда она медленно, по миллиметру, развернула ладонь, которую он сжимал, и положила свою руку поверх его, как бросок на стол.
Он долго сверлил её взглядом. Потом медленно разжал пальцы.
Она отступила на шаг. Поправила рукав. На коже остались красные следы.
—Запись останется у меня,—сказала она.—Если хочешь, можешь ударить меня. Но тогда ты уйдёшь отсюда с пустыми руками и переломанной челюстью.
Он выдохнул сквозь зубы.
—Ты всегда была воровкой.—сказал он.
Она развернулась и сделала шаги прочь. США на мгновение замер, глядя на её удаляющуюся спину. 
—Стой.—резко окликнул Америка.
Она не остановилась. Сделала ещё два шага.
—Я сказал—стой!
В его голосе прозвучало то, что она не слышала давно—необходимость.
Она остановилась. Не обернулась.
—Хельсинки.—произнёс он.—Если ты заберёшь запись, нам всё равно нужно будет как-то обмениваться информацией.
—Я не собираюсь обмениваться с тобой информацией.
—Тогда зачем ты её забрала?
Она медленно развернулась.
—Чтобы ты не ударил меня в спину раньше времени.
Он смотрел на неё.
—Мне нужно, чтобы ты прислала человека.—сказал он.—В Берлин. Западный сектор. Через неделю.
Она прищурилась.
—С чего ты взял, что я соглашусь?
—Потому что если не согласишься, ты будешь сидеть в Москве и гадать, кто из твоих людей уже работает на третьего. А если согласишься—у тебя будет хотя бы один канал, который не прослушивают.
Пауза. Она не отвечала, но и не уходила.
—Я пришлю человека.—сказала она наконец.—Без имени. Твой человек узнает его по газете.
—«Die Welt». Прошлая среда.
—Зачем тебе Берлин?
—Потому что Берлин—единственное место, где нас обоих не убьют на месте.
—Через неделю.—повторила она—В полдень.
—В полдень.
Она развернулась и пошла. В этот раз он не окликнул.
Дверь закрылась. Тишина, нарушаемая лишь шумом города.
Он остался на балконе. Ветер рвал пиджак.
Запястье всё ещё горело от её холода. Он сжал и разжал пальцы—они не слушались до конца.