ГЛАВА 2. ПЯТНИЦА
Рауль проснулся раньше петуха.
Это случалось редко - обычно он лежал до последнего, цепляясь за остатки сна, как цепляются за одеяло холодным утром. Но сегодня что-то выдернуло его из темноты резко, без предупреждения. Он открыл глаза и сразу понял: что-то не так. Не с миром - с ним. Сердце билось быстро, тревожно, будто он только что бежал или падал во сне. Ладони были влажные. Дыхание сбитое.
Он полежал несколько секунд, прислушиваясь к себе. Мышцы были напряжены, хотя причин для напряжения не было. Шея затекла - подушка опять сбилась в комок. За окном только начинало сереть. Петух ещё молчал. Даже мать ещё не встала - её половица не скрипела, кастрюли не гремели.
Рауль перевернулся на бок. Сердце постепенно успокаивалось. Глупо. Приснилось что-то - вот и всё. Он попытался вспомнить сон, но тот ускользал, как вода сквозь пальцы. Осталось только смутное ощущение тревоги и чей-то голос - низкий, незнакомый, который произнёс его имя. Или не его. Может, вообще ничего не произносил. Сны - они такие: пока спишь, всё кажется важным, а проснёшься - и понимаешь, что это просто обрывки дневных мыслей, случайный мусор, который мозг не успел разобрать за ночь.
Он всё равно больше не уснул. Полежал ещё немного, глядя в серый потолок с трещиной-рекой, а потом осторожно, чтобы не разбудить Лену, спустил ноги на пол. Пол был холодный - ночью дом остывал, несмотря на дневную жару. Старые доски хранили ночную прохладу, как хранят её камни у реки. Рауль нащупал тапки - стоптанные, с задниками, которые он давно смял, превратив в шлёпанцы, - и сунул в них ноги. Тапки были холодные изнутри. Неприятно. Ничего, согреются.
Он встал и тихо, стараясь не наступать на особенно скрипучие половицы - он знал их все, выучил за годы жизни в этом доме, как пианист выучивает клавиши, - вышел в коридор. В доме было тихо. Мать ещё спала - из-за её двери доносилось ровное дыхание, глубокое, спокойное. Она дышала так только в первые часы сна, пока усталость ещё держала её крепко, не отпуская. Ближе к утру её дыхание становилось поверхностным, тревожным, иногда с тихими стонами. Но сейчас она спала хорошо. И Рауль не хотел её будить.
Он прошёл на кухню. Здесь было темно - окно выходило на восток, но солнце ещё не поднялось. Только слабый серый свет сочился сквозь занавески, делая всё вокруг плоским и бесцветным, как старая чёрно-белая фотография. Стол, стулья, плита, холодильник - всё выглядело незнакомо, будто он попал в чужой дом. Рауль постоял у порога, привыкая к этому странному, сумеречному миру, а потом щёлкнул выключателем.
Лампочка под потолком зажглась не сразу - моргнула, затрещала, и только потом разгорелась тусклым жёлтым светом. Она всегда так делала: старая проводка, старые контакты. Рауль привык. Он подошёл к плите, поставил чайник. Чайник был старый, электрический, с накипью на дне, которая откалывалась кусками, если по нему стукнуть. Мать говорила: надо купить новый. Но новый стоил денег, а деньги уходили на другое - на еду, на одежду Лене, на проезд. Чайник мог подождать.
Он стоял у плиты и смотрел, как вода медленно закипает. Сначала тишина, потом первые пузырьки на дне, потом лёгкое шипение, потом всё громче, громче - и вот уже вода бурлит вовсю, а чайник щёлкает, отключаясь. Рауль насыпал в кружку заварку - дешёвую, из пакетиков, - залил кипятком. Пакетик всплыл, выпустил коричневое облачко, которое быстро расползлось по воде. Он достал его ложкой, бросил в раковину. Пакетик шлёпнулся на дно с тихим мокрым звуком.
Он пил чай стоя, глядя в окно. За окном медленно светлело. Посёлок ещё спал. Только у соседей через дорогу зажёгся свет - тётя Зина встала кормить кур. Её окно горело жёлтым прямоугольником в сером утреннем сумраке. Рауль смотрел на это окно и думал о том, что тётя Зина встаёт в одно и то же время уже тридцать лет. Кормит кур, собирает яйца, идёт на рынок. И так - всю жизнь. И ничего не меняется. И она, кажется, счастлива. Или просто не знает, что можно по-другому.
Мысли были тяжёлые для шести утра. Рауль допил чай, сполоснул кружку, поставил на сушилку. Пора было будить Лену - ей в школу, ему в колледж. Обычная пятница. Обычный день.
Он вернулся в комнату. Лена спала, раскинувшись на кровати, одеяло опять на полу. Её светлые волосы разметались по подушке, рот приоткрыт, на щеке - красный след от складки наволочки. Она выглядела такой маленькой, такой беззащитной во сне, что Рауль на секунду замер. Он не любил будить её - в эти моменты она была не вредной сестрой, а просто ребёнком, который ещё не научился защищаться от мира.
- Лена, - позвал он негромко. - Вставай.
Ноль реакции. Она даже не пошевелилась. Рауль вздохнул и подошёл ближе.
- Лена. Школа. Вставай.
Она что-то пробормотала, перевернулась на другой бок и натянула несуществующее одеяло на плечи. Рука схватила пустоту. Она нахмурилась во сне.
- Одеяло на полу, - сказал Рауль. - Вставай, говорю.
- Отстань, - пробормотала она в подушку.
- Лена, я серьёзно. Мать скоро встанет. Если ты не оденешься до завтрака, она будет орать.
- Пусть орёт.
- Лена!
Она села на кровати - резко, как взведённая пружина. Волосы торчали во все стороны, глаза прищурены, лицо помятое и недовольное.
- Ну чего ты орёшь? - спросила она хриплым голосом. - Я сплю вообще-то.
- Уже не спишь. Ты сидишь и разговариваешь.
- Это потому что ты орёшь. Если бы ты не орал, я бы спала.
- Вставай давай. Мне тоже в колледж, между прочим.
Лена зевнула, потянулась, почесала нос. Потом посмотрела на Рауля мутными со сна глазами и вдруг спросила:
- Ты чего в такую рань встал? Петух ещё не орал.
- Не спалось.
- Это потому что совесть мучает.
- С чего это?
- Ну, ты вчера опять курил. Я видела.
Рауль напрягся. Чёрт. Она видела. Откуда? Он же специально за домом, у старой яблони, где ни одно окно не выходит. Как она могла увидеть?
- Ничего я не курил, - сказал он автоматически.
- Курил. Я в окно видела. Ты стоял у яблони и дымил, как паровоз.
- Ты должна была спать в это время.
- А я не спала. Я в туалет вставала. И посмотрела в окно. А там ты. С сигаретой.
Рауль молчал. Крыть было нечем. Лена смотрела на него с победным видом - как кошка, которая только что поймала мышь и теперь не знает, что с ней делать: то ли съесть, то ли просто поиграть.
- Маме не говори, - сказал он наконец.
- А что мне за это будет?
- Ничего не будет. Просто не говори.
- Нет, так нечестно. Ты должен мне что-то дать.
- Что?
- Не знаю. Шоколадку. Или дай телефон поиграть.
- Ты вчера играла.
- Мало. Я ещё хочу.
Рауль вздохнул. Торговаться с восьмилетней сестрой в шесть утра - то ещё удовольствие. Но выбора не было. Если Лена расскажет матери - скандала не избежать. Мать, конечно, знает, но одно дело знать и молчать, и совсем другое - когда тебе говорят в лицо. Тогда придётся реагировать. А Рауль не хотел, чтобы мать реагировала. Ей и так хватало проблем.
- Ладно, - сказал он. - Вечером дам телефон. Полчаса.
- Час.
- Полчаса.
- Сорок минут.
- Полчаса, Лена. Или вообще ничего.
Она надулась, но кивнула. Потом спрыгнула с кровати и, даже не обувая тапки, побежала в ванную. Её пятки застучали по половицам - быстро, часто, как капли дождя по карнизу. Рауль остался стоять посреди комнаты. На душе было неприятно. Не из-за шантажа - это как раз было привычно, Лена всегда находила способ получить желаемое. А из-за того, что он опять курил. Он обещал себе бросить. Много раз обещал. И каждый раз срывался. Не потому что тянуло - нет, зависимости он не чувствовал. А просто... когда куришь, есть эти пять минут тишины. Ты стоишь, смотришь на небо, на яблоню, на старый забор - и ни о чём не думаешь. Или думаешь, но как-то спокойнее. Без этой вечной тревоги, которая фоном висит где-то в груди.
Он встряхнул головой, отгоняя мысли. Хватит. Пора собираться.
Через полчаса они сидели на кухне втроём. Мать проснулась, быстро оделась, поставила кашу - сегодня овсяную, жидковатую, потому что молока оставалось мало, а магазин открывался только в восемь. Она сидела напротив Рауля, пила чай мелкими глотками и смотрела в окно. Её лицо было отдохнувшим - ночная смена была позавчера, вчера она спала дома, и сегодня выглядела почти хорошо. Почти. Тени под глазами всё равно были - они уже стали частью её лица, как родинка на щеке или тонкий шрам над бровью, оставшийся с детства.
- Сегодня пятница, - сказала мать, ни к кому конкретно не обращаясь. - Завтра суббота. Может, поедем на озеро?
Лена тут же оживилась, перестала ковырять кашу и подняла голову.
- На озеро! Да! Поехали на озеро!
- Если погода будет хорошая, - уточнила мать.
- А она будет! - уверенно заявила Лена. - Я видела в телефоне прогноз. Солнце, двадцать восемь градусов.
- Ты в телефоне только игры видишь, - усмехнулся Рауль.
- Я и прогноз тоже! Я вообще много чего вижу. Просто тебе не говорю.
Мать улыбнулась. Это была редкая улыбка - не дежурная, не вежливая, а настоящая, тёплая, которая делала её моложе лет на десять. Рауль заметил эту улыбку и мысленно поставил галочку: мать в хорошем настроении. Значит, день будет лёгким. В такие дни всё шло как по маслу - и работа, и домашние дела, и даже Лена меньше вредничала. Будто хорошее настроение матери разливалось по дому невидимым тёплым светом и освещало всех остальных.
- А ты, Рауль? - спросила мать. - Поедешь с нами?
- Посмотрим, - сказал он. - Может, с пацанами договорюсь.
- Опять твои пацаны, - мать покачала головой. - Вечно с пацанами.
- А что? С пацанами весело.
- С пацанами весело, а с семьёй - нет?
- С семьёй тоже весело. Просто по-другому.
Мать ничего не ответила, только вздохнула и поставила пустую чашку на стол. Этот вздох был не обвинительный, скорее - задумчивый. Она понимала, что в шестнадцать лет семья - это не главное. Главное - друзья, компания, чувство, что ты часть чего-то большего. Она сама когда-то была шестнадцатилетней. Правда, в шестнадцать она уже работала и помогала по дому, потому что её мать болела. Но это было давно. Другое время. Другая жизнь.
После завтрака Рауль собрался быстрее обычного. Кеды, рюкзак, телефон - проверил зарядку, двадцать процентов, мало. Надо было зарядить ночью, но он забыл. Теперь до вечера не дотянет - придётся экономить. Он отключил мобильный интернет, убрал телефон в карман. Лена уже убежала в школу - её подружка Светка жила через три дома, и они ходили вместе. Мать ушла на работу пять минут назад. Дом опустел.
Рауль вышел на крыльцо. Улица уже проснулась окончательно: тётя Зина закончила с курами и теперь подметала двор, дядя Толя всё так же копался в своём «уазике», только теперь к нему присоединился соседский мальчишка лет десяти, который стоял рядом и подавал инструменты. Солнце уже поднялось над крышами и начало припекать - день обещал быть жарким, даже душным. Небо было чистым, без единого облака, и казалось плоским, как нарисованным. Ни ветерка. Листья на деревьях висели неподвижно, будто окаменевшие. Даже пыль на дороге лежала спокойно, не взметалась от шагов.
Рауль закурил - быстро, пока никто не видит, за углом дома, у старой яблони, которая не плодоносила уже много лет, но всё ещё стояла, кривая и упрямая. Он затянулся, выпустил дым в сторону забора. Дым был сизый, невесомый - он поднимался вверх и таял в солнечном свете. Рауль смотрел на него и думал о том, что сегодня пятница. Завтра выходные. Можно будет не ехать в колледж, не трястись в душном автобусе, не слушать бубнёж Михаила Степановича. Можно будет просто проснуться поздно, позавтракать, пойти к пацанам. Или, может, правда поехать на озеро с матерью и Леной. Искупаться. Позагорать. Забыть обо всём хотя бы на день.
Он докурил, затоптал окурок в землю - глубоко, чтобы не видно было, - и пошёл к остановке.
День в колледже тянулся, как жвачка, прилипшая к подошве. Первая пара - математика. Вторая - история. Третья - снова электротехника, и Михаил Степанович опять бубнил про сопротивление. Рауль сидел у окна, подперев голову рукой, и смотрел на тополиный пух за стеклом. Пуха сегодня было ещё больше, чем вчера - целые сугробы собирались у бордюров, забивались в решётки ливнёвок, лезли в открытые окна. Одна пушинка, крупная и пушистая, села на подоконник рядом с Раулем. Он дунул на неё - она взлетела, покружилась и снова села. Он дунул сильнее - она улетела вглубь аудитории.
После третьей пары он встретил Димона в коридоре. Тот стоял у подоконника и что-то быстро набирал в телефоне. Вид у него был заговорщицкий.
- Вечером на ферму, - сказал он, не отрываясь от экрана. - Костян точно идёт. Я тоже. Ты с нами или как?
- Я же говорил - с Леной сижу.
- А после? Она во сколько ложится?
- В девять. Иногда в десять.
- Ну вот. В десять она уснёт. А ты - к нам. Мы как раз к одиннадцати собираемся. По темноте интереснее.
Рауль задумался. С одной стороны - он обещал матери присмотреть за Леной. И она действительно будет спать после десяти, крепко, без задних ног. Её и пушкой не разбудишь. С другой стороны - уйти из дома ночью, оставив сестру одну... Если мать узнает - убьёт. Если Лена проснётся и не найдёт его - испугается, будет плакать, позвонит матери. Нет, слишком рискованно.
- Не, - сказал он. - Не пойду. Давайте без меня.
- Ну как хочешь, - Димон пожал плечами. - Мы тогда сами. Если найдём призрак доярки - сфоткаю.
- Лучше не находите.
- А я надеюсь, что найдём. Представляешь: фотка призрака! Мы бы прославились. Может, даже по телеку показали бы.
- Вас бы в дурку сдали, а не по телеку.
- И то хлеб, - Димон заржал и хлопнул Рауля по плечу. - Ладно, бывай. Если передумаешь - звони.
Они разошлись. Рауль пошёл на остановку, сел в автобус, прижался лбом к стеклу. Дорога обратно была такой же, как всегда: город, поля, лесополоса, посёлок. Но сегодня что-то было не так. Какое-то смутное беспокойство сидело в груди - не острое, не тревожное, а так, фоном, как шум далёкой стройки. Он списал это на недосып. Проснулся слишком рано, вот и всё. Вечером надо лечь пораньше.
Дома его встретила Лена. Она сидела за столом на кухне и делала вид, что делает уроки. На самом деле, когда Рауль зашёл, она быстро сунула что-то под тетрадку - кажется, фантик от конфеты.
- Ты чего рано? - спросила она, стараясь говорить невинным голосом.
- Я не рано. Я как всегда. А ты чего прячешь?
- Ничего.
- Лена.
- Конфету. Мама вчера дала, а я забыла съесть. Вот сейчас ела.
- Перед ужином сладкое нельзя. Перебьёшь аппетит.
- Не перебью. У меня аппетит сильный.
Рауль хмыкнул, но ничего не сказал. Поставил чайник, сделал себе чай. Лена всё-таки доела конфету - он слышал, как хрустит фантик, который она пыталась незаметно смять в кулаке.
- Как школа? - спросил он, усаживаясь напротив.
- Нормально. Физрук опять заставлял бегать кросс. Я пробежала быстрее всех девчонок. Даже быстрее Светки. А Светка говорит, что у неё просто шнурок развязался, но я не верю. Она всегда так говорит, когда проигрывает.
- А математика?
- Математика была, - Лена отвела глаза. - Но я ничего не получила. Нас не спрашивали.
- То есть ты не получила оценку, потому что тебя не спросили, а не потому что ты не выучила?
- Именно.
Рауль усмехнулся. Хитрая мелкая. Он отпил чай - горячий, обжигающий, почти без сахара. За окном солнце клонилось к закату. День подходил к концу. Обычная пятница. Обычный вечер.
Они поужинали вместе - мать позвонила и сказала, что задержится, чтобы не ждали. Рауль разогрел суп, нарезал хлеб, налил Лене компот. Она болтала без умолку про школу, про Светку, про то, что их класс собирается на экскурсию в городской музей, но нужно сдать двести рублей, а она забыла сказать маме. Рауль записал себе в заметки: «Лена - 200 руб. музей». Завтра скажет матери. Или сам даст, если будут.
После ужина они проверили математику - на этот раз всё было правильно. Лена сияла. Рауль кивнул и сказал «молодец». Она убежала в комнату смотреть мультики в его телефоне - он сдержал обещание, дал на полчаса. Сам остался на кухне, допил чай, помыл посуду. Вода из крана текла тонкой струйкой, тёплая, пахла железом. Он тёр тарелки старой губкой и думал о том, что завтра суббота. Можно будет поспать.
Телефон завибрировал в кармане. Рауль вытер руки о полотенце и достал его. Сообщение от Кости.
«Приходи вечером. Не на ферму. Просто погуляем. Есть разговор.»
Рауль поднял бровь. Костя редко писал таким тоном. Обычно он был короток и конкретен: «выходи», «го на ферму», «буду через пять минут». А тут - «есть разговор». Что-то случилось? Или просто настроение такое? Он набрал ответ:
«Во сколько?»
Костя ответил сразу:
«В девять. У моста.»
Рауль сунул телефон обратно в карман. У моста - это их обычное место встречи. Старый бетонный мост через пересохшую речку, который давно не использовали по назначению, потому что речка обмелела и превратилась в ручей, а ручей летом пересыхал совсем. Под мостом было прохладно даже в жару, и они часто сидели там на старых покрышках, курили и разговаривали ни о чём. Хорошее место. Спокойное.
Лена уснула в девять. Она смотрела мультики, лёжа на кровати, и незаметно для себя закрыла глаза. Телефон выскользнул из её пальцев и упал на подушку. Рауль зашёл в комнату, увидел эту картину и улыбнулся. Подошёл, забрал телефон, укрыл сестру одеялом. Она что-то пробормотала во сне - кажется, «дракон» или «вагон», он не разобрал. Поправил подушку, выключил свет.
В доме стало тихо. Мать ещё не вернулась - она будет только в шесть утра. Рауль постоял в коридоре, раздумывая. С одной стороны - он обещал остаться дома. С другой - Лена уже спит, и до утра не проснётся. А Костя ждёт у моста. И у него какой-то разговор. Может, важный. Может, проблемы. Друг зовёт - надо идти.
Он натянул кеды, накинул лёгкую ветровку - вечером могло быть прохладно, - и вышел на крыльцо.
Вечерний воздух был густым и тёплым, пах пылью и сухой травой. Солнце уже село, но небо на западе ещё светилось оранжевой полосой, как догорающий костёр. Над посёлком зажигались первые звёзды - бледные, неуверенные, будто они сами не знали, пора им появляться или ещё подождать. Где-то за домами лаяла собака. Где-то играла музыка - кто-то слушал радио на веранде.
Рауль пошёл к мосту. Дорога была пустой. Пыль мягко шуршала под кедами, оседала на шнурках серым налётом. Он шагал и думал о том, какой хороший сегодня день. Мать была в хорошем настроении. Лена не слишком вредничала. В колледже ничего не случилось. Завтра суббота. Может, правда съездить на озеро. Искупаться, лечь на траву, смотреть в небо. Давно он так не делал. Слишком давно.
Костя ждал у моста. Он сидел на старом бетонном парапете, свесив ноги, и смотрел куда-то в сторону лесополосы. На нём была тёмная толстовка с капюшоном, накинутым на голову, хотя было тепло. В руке - погасшая сигарета. Увидев Рауля, он поднял руку в знак приветствия.
- Здарова.
- Здарова.
Рауль сел рядом. Парапет был тёплый - бетон за день нагрелся на солнце и теперь медленно отдавал тепло. Под мостом журчал ручей - тоненько, едва слышно. Пахло влажной землёй и крапивой. Вечер был тихим, спокойным.
- Ты чего хотел? - спросил Рауль, глядя на звёзды.
Костя помолчал, прежде чем ответить. Он затянулся сигаретой - она вспыхнула красной точкой в сумерках, - выпустил дым и только потом заговорил:
- Просто поговорить. Настроение странное. Весь день как не в себе.
- У меня тоже, - сказал Рауль. - С утра проснулся, сердце колотилось. Приснилось что-то, не помню.
- Мне тоже что-то приснилось. Какая-то хрень. Будто я бегу, а за мной кто-то. И темно. И дорога не кончается.
Они замолчали. Тишина была не неловкой, а какой-то правильной - такой, когда можно просто сидеть рядом и не говорить. Кузнечики стрекотали в траве. Где-то далеко, на трассе, проехала машина - звук мотора возник и растаял, как дым от сигареты.
- Ты веришь в судьбу? - вдруг спросил Костя.
Рауль повернул голову. Костя смотрел прямо перед собой, на тёмную полосу лесополосы. Его лицо в сумерках казалось старше, резче, с тенями под скулами.
- В смысле?
- Ну, в то, что всё предрешено. Что есть какой-то план. И ты просто идёшь по нему, даже если думаешь, что сам выбираешь.
Рауль задумался. Он никогда всерьёз не думал о судьбе. В посёлке о таких вещах не говорили - здесь вообще мало говорили о чём-то отвлечённом. Здесь говорили о погоде, о ценах, о том, кто женился, кто умер, кто уехал в город. А судьба - это для книг. Для фильмов. Для людей, у которых есть время на философию.
- Не знаю, - сказал он честно. - Наверное, нет. Если бы всё было предрешено, зачем тогда вообще что-то делать? Просто сиди и жди.
- А может, ты думаешь, что выбираешь, а на самом деле всё уже выбрано за тебя, - Костя говорил медленно, подбирая слова. - И твои мысли, и твои решения - они все запрограммированы. Как в компьютере.
- Это скучно.
- Скучно, - согласился Костя. - Но, может, так и есть.
Они опять замолчали. Рауль смотрел на звёзды. Их становилось больше - небо темнело, и звёзды проступали ярче, увереннее. Одна звезда, особенно яркая, висела прямо над лесополосой и подмигивала, будто знала что-то, чего не знали они.
- Ладно, - сказал Рауль, вставая. - Пойдём потихоньку. Прогуляемся.
Костя кивнул, спрыгнул с парапета, затоптал окурок. Они пошли по дороге вдоль лесополосы - не спеша, просто так, без цели. Дорога была пустой. Фонарей здесь не было - только далёкие огни посёлка за спиной и тёмная стена деревьев справа. Слева тянулось поле - скошенное, с редкими копнами сена, которые в темноте казались притаившимися животными. Воздух был тёплым и густым, пах сухой травой и чем-то сладковатым - кажется, донником.
- Я слышал, на ферме правда кто-то есть, - сказал Костя, когда они прошли с полкилометра.
- Димон говорил.
- Я вчера сам ходил. Не внутрь - просто рядом. Свет видел. Точно в окнах. Жёлтый, как от лампы. И тени двигались.
- Может, бомжи.
- Может. Но бомжи обычно костры жгут. А тут - электрический свет. Значит, генератор. Или аккумулятор мощный. Откуда у бомжей генератор?
Рауль пожал плечами. Ему было всё равно. Ферма и ферма. Мало ли кто там поселился. Может, сезонные рабочие. Может, кто-то прячется. Посёлок маленький, но вокруг него - поля, леса, заброшенные постройки. Места много. Кто угодно может спрятаться.
Они шли и говорили о всякой ерунде: о колледже, о планах на лето, о том, что Димон опять поругался со своей девушкой. Всё было обычным. Всё было правильным. Вечер, друг, дорога, звёзды над головой.
А потом Рауль услышал гул мотора.
Сначала - далеко, едва различимый. Будто шмель зажужжал где-то на краю поля. Потом - ближе. Громче. Он повернул голову и посмотрел назад. На дороге, со стороны трассы, появилась точка света - фара мотоцикла. Она дрожала, подпрыгивала на ухабах. Мотоцикл шёл быстро - слишком быстро для просёлочной дороги.
- Кто-то гонит, - сказал Костя, тоже обернувшись.
Рауль ничего не ответил. Он смотрел на приближающийся свет и чувствовал, как внутри что-то сжимается. То самое беспокойство, которое мучило его с утра. Сейчас оно было уже не фоновым - оно стало острым, колючим, как иголка под кожей. Сердце забилось быстрее.
Мотоцикл приближался. Фара светила ярко, слепила. Рауль прищурился. Он уже мог различить силуэты: двое на мотоцикле. Один за рулём, второй сзади. У второго что-то в руке - длинное, тёмное. Бита.
- Костя, - сказал Рауль тихо.
- Вижу.
Они остановились. Мотоцикл не снижал скорость. Он летел прямо на них - или мимо? Может, просто проедет? Может, им показалось? Может, это просто пьяные с соседнего посёлка, которые гоняют по ночам?
Мотоцикл поравнялся с ними. И тогда Рауль увидел всё очень чётко, как в замедленной съёмке. Двое в тёмной одежде. Без шлемов. Лиц не разобрать - только силуэты. Задний пассажир разворачивается в седле, поднимает руку. В руке - бита. Деревянная, светлая, с тёмной рукоятью.
Рауль не успел ничего сделать. Не успел отскочить, не успел закричать, не успел даже подумать. Бита описала короткую дугу в воздухе и обрушилась на его голову.
Звук был глухой и мокрый одновременно - такой звук бывает, когда бросаешь арбуз на землю. В голове вспыхнула белая молния. Колени подогнулись. Мир перевернулся. Небо оказалось внизу, земля - вверху. Потом всё смешалось: звёзды, темнота, фара мотоцикла, крик Кости - он кричал что-то, но слов было не разобрать, только шум, только звон, только боль.
Рауль упал на дорогу. Пыль попала в рот, в нос, в глаза. Пыль была тёплая и пахла бензином. Он лежал на боку и смотрел, как мотоцикл разворачивается - фара описала круг, осветила деревья, траву, Костю, который стоял с поднятыми руками, что-то кричал, - и снова едет на них. Второй заход. Бита поднимается. Костя вскрикивает - резко, коротко. Звук удара. Падение.
Рауль попытался встать. Руки не слушались. Ноги не слушались. Голова была чужой, тяжёлой, как налитая свинцом. По лицу текло что-то тёплое и липкое. Кровь. Он попробовал перевернуться на спину - получилось не сразу, тело не подчинялось, как сломанный механизм. Небо над ним качнулось. Звёзды расплывались, двоились, уплывали в стороны.
Мотоцикл остановился. Гул мотора стал тише - его приглушили, но не заглушили совсем. Шаги. Кто-то подошёл. Рауль не видел лица - только тёмный силуэт на фоне неба. Силуэт наклонился. Смотрел. Долго. Секунду, две, три. Потом выпрямился и сказал что-то - голос был низкий, неразборчивый. Ему ответили. Шаги удалились.
Хлопок. Это Костя. Он упал. Или его уронили. Звук удара тела о землю. Тишина. Только мотор урчит, низко, басовито.
Рауль лежал и смотрел в небо. Мысли путались. Он думал о том, что надо встать. Надо помочь Косте. Надо бежать. Но тело не двигалось. Оно было как чужое - тяжёлое, неповоротливое, налитое болью. Кровь заливала левый глаз, и мир стал красным. Красные звёзды. Красное небо. Красная пыль на дороге.
Мотоцикл взревел и уехал. Звук мотора удалялся, становился тише, тише, и наконец исчез совсем. Осталась только тишина. И стрекот кузнечиков. И журчание ручья где-то вдалеке.
Рауль попытался пошевелиться. На этот раз получилось - он согнул руку, потом ногу. Медленно, очень медленно перевернулся на живот. Земля была тёплая, шершавая. Он упёрся ладонями в пыль, попытался подняться. Руки дрожали. Голова кружилась. К горлу подкатила тошнота. Он замер на четвереньках, дыша тяжело и хрипло, как загнанная собака.
- Костя, - позвал он.
Тишина.
- Костя!
Где-то справа послышался стон. Слабый, едва различимый. Рауль пополз на звук. Ладони скользили по пыли, колени тёрлись о камни. Каждый метр давался с трудом. Голова гудела, как колокол. Перед глазами плыли цветные пятна - красные, зелёные, жёлтые.
Костя лежал на спине, раскинув руки. Его толстовка была разорвана на плече. На виске - тёмное пятно, которое расползалось, становилось больше. Глаза были открыты - он смотрел в небо и часто-часто моргал, будто пытался что-то разглядеть.
- Костя, - Рауль добрался до него, тронул за плечо. - Костя, ты меня слышишь?
- Слышу, - голос был слабый, хриплый. - Больно.
- Где?
- Везде.
Рауль огляделся. Телефон. У него же был телефон. Он сунул руку в карман - пусто. Видимо, выпал, когда он падал. Он посмотрел по сторонам - в темноте ничего не видно. Только пыль, трава, камни. Телефон мог быть где угодно. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
- У меня телефона нет, - сказал он. - Выпал.
- У меня тоже, - прошептал Костя. - В рюкзаке. Рюкзак... где?
Рауль не знал. Рюкзака не было видно. Может, улетел в кювет. Может, эти двое забрали. Какая разница. Сейчас важно другое - добраться до людей. До телефона. До помощи.
- Я сейчас, - сказал он. - Я пойду. Позову кого-нибудь. Ты лежи. Не вставай.
- Не уходи, - Костя схватил его за руку. Пальцы были холодные, дрожащие. - Не оставляй меня.
- Я быстро. Я только до дороги. До трассы. Там машины. Я остановлю кого-нибудь.
- Рауль...
- Я вернусь. Слышишь? Я вернусь.
Он высвободил руку. Встал - с третьей попытки, держась за придорожный столбик. Ноги дрожали, но держали. Голова кружилась, но терпимо. Он сделал шаг. Второй. Третий. Пошёл. Каждый шаг отдавался болью в висках. Кровь всё текла - он чувствовал её вкус на губах, солёный и металлический. Он вытер лицо рукавом - рукав стал тёмным и мокрым.
Дорога до трассы - метров пятьсот. Пятьсот метров по тёмной просёлочной дороге. Он шёл и считал шаги. Десять. Двадцать. Тридцать. На пятидесятом шаге его повело в сторону, он чуть не упал. На сотом - остановился, его вырвало. Желудок скрутило спазмом, он согнулся пополам, упёрся руками в колени. Рвота была горькой, с привкусом чая и супа. Он сплюнул, вытер рот и пошёл дальше.
Где-то позади остался Костя. Где-то впереди была трасса. А над головой - равнодушные звёзды, которые видели всё и ничего не сказали. Они просто висели в чёрном небе и подмигивали, будто знали что-то, чего не знал Рауль. Что-то, что уже произошло. Что-то, что ещё произойдёт.
Он не знал, сколько прошёл. Может, двести метров. Может, триста. Ноги заплетались. Глаза застилала красная пелена. В какой-то момент он понял, что больше не чувствует левую руку - она висела плетью и не слушалась. Он посмотрел на неё - рука была на месте, целая, просто онемела. Может, удар задел нерв. Может, просто шок.
А потом впереди появился свет. Не звёзды - другой свет. Фары. Машина. Она ехала со стороны трассы, медленно, будто кралась. Рауль замер. Сердце пропустило удар. Свои? Чужие? Полиция? Скорая? Он не знал. Но это был шанс. Единственный шанс.
Он поднял здоровую руку и замахал.
- Сюда! - голос был слабый, сорванный. - Помогите!
Машина приближалась. Чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Номеров Рауль не разглядел. Машина остановилась метрах в десяти от него. Двигатель работал - низкий, мощный гул. Фары светили прямо в глаза, слепили. Рауль прищурился, попытался разглядеть, кто за рулём.
Дверь открылась. Из машины вышел человек. Высокий, широкоплечий. Лица не видно - только силуэт на фоне фар. Он сделал шаг. Ещё один.
- Помогите, - повторил Рауль. - Там друг. Ему плохо. Нас избили. Вызовите скорую.
Человек подошёл ближе. Теперь Рауль мог разглядеть его лицо - жёсткое, с резкими чертами, с коротким ёжиком тёмных волос. На вид лет тридцать. Одет в тёмную куртку, несмотря на жару. На плече - кажется, татуировка, но в темноте не разобрать.
- Ты Рауль? - спросил человек.
И в этот момент Рауль понял: это не помощь. Это не случайный проезжий. Этот человек знает его имя. Знает, кто он. Знает, где он.
Человек посмотрел на него - долго, оценивающе, как смотрят на товар, который нужно либо купить, либо выбросить. Потом повернулся к машине и махнул рукой.
- Забираем.
Из машины вышли ещё двое. Рауль попятился. Ноги подкосились. Он упал. Пыль взметнулась вокруг него серым облаком. Он попытался отползти, но руки не слушались. Один из подошедших наклонился, взял его за плечо - крепко, сильно, не вырваться.
- Не дёргайся, - сказал он. - Хуже будет.
- Костя... - прохрипел Рауль. - Там Костя...
- Твоего друга уже подобрали. Лежи спокойно.
Рауль перестал сопротивляться. Не потому что сдался - просто не было сил. Тело окончательно перестало слушаться. Он лежал на пыльной дороге и смотрел, как звёзды над головой медленно гаснут. Или это ему казалось. Может, он терял сознание. Может, это просто фары светили слишком ярко.
Чьи-то руки подняли его - легко, как пушинку. Он не думал, что его можно поднять так легко. Запах бензина, кожи, чьего-то одеколона. Его куда-то несли. Потом - сиденье машины, холодная кожаная обивка, ремень безопасности, который защёлкнули поверх его груди. Двигатель заурчал громче. Машина тронулась.
Рауль повернул голову. Окно. За окном - темнота, прорезаемая светом фар. Дорога. Лесополоса. Всё уплывало назад, в прошлое. Посёлок остался где-то там, за спиной. Лена спала в своей кровати и не знала, что брат не вернётся. Мать сидела на работе и не знала, что её сына больше нет дома. А он ехал в чёрной машине неизвестно куда, и на губах у него засыхала кровь, и в голове звенела пустота, и звёзды за окном гасли одна за другой.
Тьма не была полной.
Она была слоистой, вязкой, пронизанной обрывками звуков и пятнами света, которые то вспыхивали, то гасли, будто кто-то дёргал рубильник. Рауль плыл сквозь эту тьму, не чувствуя тела, не понимая, где верх, где низ, где он сам. Иногда ему казалось, что он лежит на чём-то твёрдом и холодном. Иногда - что парит в пустоте, невесомый и бесформенный, как облако дыма. Боль то накатывала - тупая, давящая, растекающаяся по затылку горячей волной, - то отступала, оставляя после себя звенящую пустоту и странное, почти приятное онемение. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Может, целая жизнь.
Звуки доносились до него, как сквозь толщу воды. Гул мотора - низкий, басовитый, вибрирующий где-то в костях. Шорох шин по асфальту - то ровный, убаюкивающий, то резкий, с подскоком на ухабе, и тогда всё тело простреливало болью, и он стонал, не разжимая губ. Голоса - их было несколько, они то приближались, то удалялись, то звучали прямо над ухом, то растворялись в гуле мотора, как сахар в чае. Он пытался разобрать слова, но они ускользали, распадались на отдельные звуки, бессмысленные и чужие.
Потом один голос пробился сквозь толщу воды - чёткий, резкий, как удар хлыста:
- Осторожно, мать твою. Держи голову. Если он умрёт, нас всех убьют.
Тишина. Только гул мотора. Потом другой голос - моложе, испуганный:
- Я держу. Держу. Он дышит. Пульс есть.
- Слабый?
- Не знаю. Я не врач. Вроде есть.
- «Вроде» меня не устраивает. Если ты его не удержишь и он сдохнет по дороге - нам всем конец. Ты понимаешь это? Нам. Всем. Конец. Лично тебе - особенно.
- Я понимаю.
- Ни хрена ты не понимаешь. Ты вообще не в курсе, кто он такой. Ты думаешь, это просто пацан? Ты думаешь, нас послали за каким-то школьником? Это он. Тот самый. Последний. Если он умрёт, нас даже не убьют. Нас разберут на запчасти. Медленно. С чувством. С толком. С расстановкой. Ты меня слышишь?
- Слышу.
- Так держи его голову. Держи так, будто это твоя собственная. И молись, чтобы он дотянул до базы.
Голоса снова растворились в гуле мотора. Рауль попытался открыть глаза - не получилось. Веки были тяжёлые, как свинцовые, и не слушались. Попытался пошевелить пальцами - кажется, получилось, но он не был уверен. Может, ему просто показалось. Может, это была иллюзия, сон внутри сна. Он снова провалился в темноту - на этот раз глубже, в самую её сердцевину, где не было ни звуков, ни боли, ни времени.
А потом он вдруг увидел отца.
Это было не воспоминание - воспоминания тусклые, размытые, как старые фотографии. Это было что-то другое. Яркое, чёткое, живое. Как будто он не вспоминал, а снова оказался там - в том дне, в том часе, в той минуте. Как будто время дало задний ход и отмотало десять лет назад, в его детство, когда всё ещё было целым.
Он стоял на крыльце их старого дома - того, в котором они жили до того, как всё рухнуло. Дом был почти таким же, как сейчас: те же деревянные стены, та же облупившаяся краска на окнах, та же старая яблоня у забора. Но тогда яблоня ещё плодоносила - мелкие, кислые яблоки, которые мать собирала в подол и варила из них компот. А сейчас не плодоносила. Сейчас она просто стояла, кривая и мёртвая. А тогда была живая. Тогда всё было живое.
Отец стоял на крыльце, привалившись плечом к дверному косяку. Высокий, широкоплечий, в старой серой футболке с пятном на груди - то ли краска, то ли масло. Руки у него были большие, с тёмными полосками под ногтями - он вечно копался в мотоцикле или в машине, и грязь въедалась в кожу так глубоко, что её невозможно было отмыть до конца. Лицо - обветренное, с резкими скулами и ямочкой на подбородке, которую Рауль унаследовал. Глаза - светлые, почти прозрачные на солнце, с прищуром, от которого в уголках собирались морщинки. Он смотрел на шестилетнего Рауля, который сидел на ступеньках и ковырял палкой землю, и улыбался.
- Ну что, мелкий, - сказал отец. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курит и мало спит. - Скучаешь?
- Скучаю, - честно ответил маленький Рауль. - Мамка на работе. Ленка мелкая ещё, с ней неинтересно. Она только орёт и ест.
- Ленка - это твоя сестра. Ты должен её защищать.
- От кого?
- От всего. Ты старший брат. Когда меня не будет рядом - ты будешь главным мужчиной в доме.
Маленький Рауль нахмурился. Он не понимал, зачем отцу куда-то уходить. Отец всегда был рядом - чинил мотоцикл, рубил дрова, носил мать на руках через лужи, когда она была в нарядных туфлях. Отец был как гора - большой, надёжный, вечный. Разве горы могут уйти?
- Ты куда-то уходишь? - спросил он.
Отец помолчал. Сел на ступеньку рядом с ним, положил тяжёлую ладонь на его плечо. Ладонь была тёплая и шершавая, как наждачная бумага. От неё пахло бензином и железом.
- Пока нет, - сказал он. - Но когда-нибудь, может быть, придётся. Жизнь - она такая. Никогда не знаешь, что случится завтра.
- Я не хочу, чтобы ты уходил.
- Я знаю. Я тоже не хочу. Но если я уйду - ты должен знать одну вещь. Одну важную вещь. Ты меня слышишь?
Маленький Рауль кивнул. Отец наклонился ближе, и его светлые глаза вдруг стали серьёзными - не взрослыми, не родительскими, а какими-то другими. Уставшими. Тревожными. Он посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом, будто пытался запомнить каждую чёрточку его лица. Будто прощался.
- Ты сильнее, чем думаешь, - сказал он тихо. - В тебе течёт моя кровь. А в моей крови - кое-что, о чём ты пока не знаешь. Когда-нибудь ты узнаешь. И когда это случится - не бойся. Слышишь? Не бойся. Страх - это нормально. Но ты не дай ему тебя сломать. Ты - Коэн. Ты - мой сын. Ты выдержишь всё.
- Я не понимаю, - сказал маленький Рауль. - Какую кровь? Какая кровь?
- Потом поймёшь, - отец потрепал его по голове, и его рука была всё такой же тёплой и шершавой. - А пока просто запомни. Запомни этот день. Запомни этот разговор. Когда-нибудь он тебе пригодится.
Он встал, отряхнул колени, закурил сигарету - достал из пачки, которую носил в заднем кармане джинсов. Дым поднялся вверх, растаял в летнем воздухе. Маленький Рауль смотрел на отца снизу вверх и думал, что он похож на великана из сказки. На старого, уставшего великана, который слишком много знает и слишком мало говорит.
- Пап, - сказал он.
- Что?
- А ты кого-нибудь боишься?
Отец затянулся, выпустил дым через нос. Посмотрел куда-то вдаль - за забор, за яблоню, за посёлок, туда, где начиналась трасса и поля.
- Иногда, - сказал он. - Но не за себя. За вас.
- За нас?
- За тебя. За Лену. За маму. Вы - моё слабое место. Каждый человек, у которого есть семья, уязвим. Понимаешь? Пока ты один - ты свободен. Ты можешь идти куда хочешь, делать что хочешь, рисковать чем хочешь. Но когда у тебя есть те, кого ты любишь, - ты привязан. И любой, кто захочет тебя ударить, ударит по ним. Поэтому...
Он замолчал. Затянулся ещё раз. Маленький Рауль ждал.
- Поэтому что?
- Поэтому будь осторожен, когда вырастешь. Выбирай, кого любить. Выбирай, кому доверять. И главное - никогда не показывай, что тебе дорого. Прячь это. Прячь глубоко. Потому что мир жесток. И люди жестоки. И всё, что ты любишь, у тебя могут отнять.
Маленький Рауль не понял и половины из того, что сказал отец. Но он запомнил. Запомнил интонацию - тусклую, горькую, как остывший чай. Запомнил выражение лица - усталое, почти обречённое. Запомнил, как дрогнул уголок губ, когда отец сказал «у тебя могут отнять». И где-то глубоко, на самом дне детской души, поселилось смутное беспокойство - как семечко, которое прорастёт через много лет.
Отец выбросил окурок, затоптал его в землю - глубоко, тщательно, будто заметал следы. Потом повернулся к Раулю и широко улыбнулся - той самой улыбкой, от которой у глаз собирались морщинки.
- Ладно, хватит грустных разговоров. Пошли, научу тебя колесо менять. Мужчина должен уметь менять колесо.
- Зачем? - маленький Рауль встал со ступеньки, отряхнул ладони.
- Затем, что никогда не знаешь, когда проколешься. А прокол - это не конец пути. Это просто задержка. Понял?
- Понял.
- Ничего ты не понял. Но поймёшь. Пошли.
Они пошли к гаражу - высокий мужчина с уставшими глазами и маленький мальчик, который едва доставал ему до пояса. Солнце висело над посёлком, жёлтое и тёплое. Яблоня шелестела листьями. Где-то лаяла собака. Где-то стучал молоток. Обычный день. Обычная жизнь.
Через месяц отец ушёл.
Рауль помнил тот день смутно, обрывками. Мать сидела на кухне и плакала - он никогда не видел, чтобы она плакала так. Не тихо, не сдержанно, а навзрыд, по-бабьи, закрывая лицо руками и раскачиваясь взад-вперёд. Лена, которой тогда было всего ничего, спала в кроватке и не понимала. А он стоял в дверях кухни, маленький и растерянный, и не знал, что делать. Подойти? Обнять? Спросить, где папа? Он не спросил. Он просто стоял и смотрел, как мать плачет, и чувствовал, как внутри что-то ломается - тихо, беззвучно, навсегда.
Потом были дни, недели, месяцы. Мать перестала плакать - или просто научилась делать это, когда никто не видит. Она стала жёстче, молчаливее, собраннее. Начала работать больше. Перестала улыбаться - кроме тех редких моментов, когда смотрела на Лену, которая ещё не понимала, что случилось. Рауль ждал. Ждал, что отец вернётся. Проверял калитку каждый вечер. Вглядывался в лица прохожих. Прислушивался к звуку мотоцикла на трассе. Но отец не возвращался.
Прошёл год. Два. Пять. Рауль вырос. Перестал ждать. Забыл большую часть того разговора на крыльце - или думал, что забыл. Но сейчас, в этом странном сне на грани сознания, он помнил каждое слово, каждый жест, каждую паузу. Будто кто-то включил запись в его голове и прокрутил заново. «Ты сильнее, чем думаешь». «В тебе течёт моя кровь». «Ты - мой сын. Ты выдержишь всё».
- Пап, - прошептал он во сне. - Пап, что ты имел в виду?
Но отец уже растворился. Образ поблёк, рассыпался на пиксели, исчез, как дым от сигареты. И снова была темнота. И снова был гул мотора. И снова были голоса - теперь громче, ближе, настойчивее.
- ...приближаемся. Доложите, что везём. Пусть готовят операционную.
- Пульс падает.
- Что?!
- Пульс падает, я говорю. Был восемьдесят, сейчас шестьдесят. Слабеет.
- Дай мне. Подвинься. Дай сюда. Эй, пацан. Эй! Ты меня слышишь? Не спать. Смотри на меня. Открой глаза. Открой глаза, я сказал!
Чья-то рука легла на его лицо. Грубая, жёсткая, с мозолями на пальцах. Ладонь похлопала его по щеке - не больно, но настойчиво. Рауль попытался открыть глаза. Веки были по-прежнему тяжёлые, но на этот раз они поддались - медленно, с трудом, как ржавые ворота.
Свет ударил в глаза - тусклый, красноватый свет от приборной панели. Перед ним возникло лицо. То самое, которое он видел на дороге, - жёсткое, с резкими скулами и коротким ёжиком тёмных волос. Татуировка на плече, которую он тогда не разглядел, теперь была видна чётко: дракон, свернувшийся кольцом, с открытой пастью и расправленными крыльями. Он был вытатуирован синими чернилами, и в красном свете приборной панели казался почти живым.
- Вот так, - сказал человек. - Не спать. Ты меня видишь?
Рауль попытался кивнуть, но голова не слушалась. Он просто моргнул - медленно, осознанно. Этого было достаточно.
- Хорошо. Ты молодец. Мы почти на месте. Там тебя подлатают. Только не отключайся, слышишь? Не отключайся. Думай о чём-нибудь. О доме. О матери. О сестре. Ты же хочешь их увидеть?
Рауль опять моргнул. Да. Хотел. Мать. Лена. Их лица всплыли перед внутренним взором - мать с её усталыми глазами и натруженными запястьями, Лена с её вечно сбитыми коленками и вредным голосом. Ради них стоило держаться. Ради них стоило не отключаться.
- Вот и думай о них, - сказал человек. - Думай. И не спать. Мы почти на месте.
Машина свернула - тело Рауля качнуло, боль прострелила от затылка до поясницы, он застонал. Чья-то рука придержала его голову - осторожно, почти нежно.
- Тише, тише, - сказал другой голос, молодой, тот самый, который оправдывался. - Я держу. Держу. Всё нормально.
- Не «нормально», а «держи», - рявкнул первый. - Скоро будем. Доложи на базу: состояние стабильно тяжёлое. Везут. Готовить реанимацию. И скажи шефу, что объект жив.
- Понял.
Зашуршала рация. Затрещали помехи. Голоса смешались в белый шум. Рауль лежал на кожаном сиденье, смотрел в тёмный потолок машины и пытался думать о доме. О матери, которая придёт в шесть утра и не найдёт его. О Лене, которая проснётся и будет звать его, а он не ответит. О том, что он обещал вчера довезти её до магазина. О том, что он обещал матери быть дома. О том, что он нарушил все обещания, которые дал.
«Ты сильнее, чем думаешь», - прозвучал в голове голос отца.
- Я не сильный, - прошептал Рауль одними губами. - Пап, я не сильный. Меня избили битой, и я даже не смог защитить Костю. Я не смог встать. Я не смог убежать. Какой я сильный?
Но отец не ответил. Отец давно не отвечал. Он ушёл десять лет назад, оставив после себя только этот разговор на крыльце, который Рауль теперь прокручивал в голове снова и снова, пытаясь найти в нём ответы на вопросы, которые он даже не знал, как сформулировать.
Машина замедлилась. За окном замелькали огни - редкие, тусклые, как свечи в темноте. Потом свет стал ярче. Послышались голоса - уже не внутри машины, а снаружи. Кто-то кричал. Кто-то отдавал приказы. Хлопнула дверь. Ещё одна. Рауля подняли - на этот раз бережно, очень бережно, поддерживая голову и ноги. Он почувствовал, как его несут. Запах бензина сменился запахом антисептика, спирта, ещё чего-то медицинского, резкого и холодного. Свет стал ярче - теперь он был не красный, а белый, безжалостный, ламповый. Он бил в глаза даже сквозь закрытые веки.
- На стол его. Осторожно. Давление?
- Девяносто на шестьдесят. Пульс пятьдесят восемь. Зрачки на свет реагируют. Ушиб головного мозга, предположительно. Нужна томография.
- Готовьте аппарат. И кровь на анализ. Группу я знаю - первая положительная. Но проверьте на всякий случай.
- Шеф в курсе?
- Шеф будет через час. Сказал: чтоб к его приезду был жив.
- Будет жив. Куда он денется.
Рауль услышал эти слова и вдруг понял: он не в больнице. В больнице так не разговаривают. В больнице не говорят «шеф». В больнице не говорят «объект». В больнице не говорят «чтоб был жив» так, будто его жизнь - это вопрос не медицины, а чьего-то приказа.
Он хотел спросить - где он? Кто эти люди? Что им нужно? Но язык не слушался, и губы не слушались, и горло издало только слабый, хриплый звук, похожий на стон. А потом в вену на локтевом сгибе вошла игла, и по телу разлился холод, и темнота снова сомкнулась над ним, утягивая на дно - туда, где не было ни страха, ни вопросов, ни памяти.
И только где-то на самом краю сознания, затихая, пульсировала одна мысль: «Я вернусь. Я должен вернуться. Мама. Лена. Я вернусь».