ГЛАВА 1. ЧЕТВЕРГ

Утро не наступило резко - оно просочилось в дом медленно, нехотя, как вода сквозь старую толь на крыше сарая. Сначала был просто переход от черноты к серости: за окном, за выцветшими ситцевыми шторами, которые мать вешала ещё при отце и так и не сменила, небо начало наливаться бледной желтизной. Потом запел первый петух у соседей через два дома - хриплый, надорванный, будто он сам не хотел просыпаться, но обязан был по должности. Петух орал всегда в одно и то же время, и Рауль иногда думал, что если бы петуха не стало, он всё равно просыпался бы в шесть тридцать пять - организм уже встроил этот крик в свои внутренние часы, как встроил скрип половиц под босыми ступнями матери и звон кастрюль на кухне.

Мать встала раньше всех, как вставала всегда. Её половица скрипнула в спальне - та, что у двери, с характерным двойным звуком: сначала низким, протяжным, потом коротким, почти писком. Рауль, ещё не открывая глаз, уже знал: мать надела тапки, прошла мимо комода, задела плечом дверной косяк - там был выступ, который она всегда задевала, хотя жила в этом доме пятнадцать лет и могла бы уже выучить геометрию собственного жилья. Но каждое утро одно и то же: глухой стук плеча о дерево, тихое «ох», шаги дальше. Этот звук был такой привычный, такой родной, что Рауль не представлял утра без него.

Он лежал на спине, уткнувшись затылком в подушку, которая за ночь сбилась в жёсткий комок, и смотрел в потолок - не открывая глаз, просто чувствуя его присутствие над собой. Потолок был старый, деревянный, с поперечными балками, которые когда-то покрасили белой краской, но краска давно пожелтела и пошла трещинами. Рауль знал каждую трещину наизусть. Главная трещина шла от угла над дверью к центру потолка и разветвлялась на три рукава - как река на карте, которую он видел в учебнике географии. Одна ветка уходила к окну, другая к шкафу, третья обрывалась прямо над его головой, будто река вдруг решила никуда не течь и просто исчезнуть в пустоте. Он часто думал об этой трещине перед сном. Иногда ему казалось, что если долго на неё смотреть, можно увидеть, как она растёт - медленно, на миллиметр в год, но растёт. И однажды потолок рухнет. Или не рухнет, а просто останется висеть, держась на честном слове, как всё в этом доме.

В комнате было душно. Воздух застоялся за ночь, стал плотным, вязким, пропитанным запахом старой мебели, пыли и чего-то сладковатого - кажется, Лена вчера опять ела конфеты в постели, хотя мать запрещала. Рауль чувствовал этот запах даже сквозь подушку, даже сквозь собственные волосы, которые пахли уличной пылью и сигаретным дымом. Надо было помыть голову вчера, но он поленился, и теперь волосы слиплись, стали сальными, неприятно касались лба и висков. Он провёл по ним ладонью - ладонь тоже была липкая, тёплая со сна. Организм ещё не включился полностью: тело лежало тяжёлое, неповоротливое, будто придавленное к матрасу невидимым грузом. Он пошевелил пальцами ног - они были холодные, хотя в комнате стояла духота. Вечно мёрзли по ночам, даже летом. Мать говорила: это потому что кровь плохо бегает, надо больше двигаться. Но он двигался достаточно - ходил в колледж, гулял с пацанами, таскал сумки из магазина. Просто мёрзли, и всё тут.

Лена заворочалась на своей кровати за шкафом. Её пробуждение всегда было шумным: она ворочалась долго, сбрасывала одеяло, снова натягивала, вздыхала, что-то бормотала во сне. Иногда с кровати падала подушка - и тогда раздавался глухой шлепок о деревянный пол, а за ним тихое «блин». Сегодня подушка не упала, но одеяло точно было на полу - Рауль слышал, как она шарит рукой, пытаясь его достать, и сопит от напряжения. Он не открывал глаз, но мысленно видел всю картину: Лена свесилась с кровати вниз головой, её светлые волосы - вечно спутанные, хоть мать и заставляла расчёсывать перед сном - метут по половицам, собирая пыль. Одна рука тянется к одеялу, другая держится за край матраса, чтобы не упасть. Сейчас она либо достанет, либо грохнется.

Достала. Одеяло с мягким шуршанием поползло обратно на кровать. Лена упала обратно на подушку, довольная. Тишина. Пять секунд. Десять.

- Рауль!

Голос матери с кухни разрезал тишину, как нож - не грубо, но уверенно. В этом голосе не было злости, не было раздражения - только усталая настойчивость человека, который знает, что если не позвать три раза, никто не встанет. Мать кричала из кухни, не отрываясь от плиты, и голос её долетал до комнаты приглушённым, смягчённым стенами и шкафом. Но всё равно достигал цели.

Рауль не ответил. Он открыл глаза.

Свет в комнате был уже не серый, а желтоватый - солнце поднялось выше, пробилось сквозь пыльные шторы и легло на пол косыми полосами. В этих полосах танцевали пылинки - миллионы мелких частиц, которые почему-то были видны только в солнечном свете. Они кружились медленно, бесцельно, подчиняясь каким-то своим законам физики. Рауль смотрел на них, ещё не до конца проснувшись, и думал о том, что человек - тоже пылинка. Просто крупнее. И так же бесцельно кружится, пока кто-то не смахнёт.

Мысль была странная для шестнадцатилетнего пацана, и он сам это понимал. Может, философия какая-то дурацкая. Может, просто не выспался. Он потёр глаза - перед глазами поплыли цветные круги, красные и зелёные, как всегда после того, как сильно надавишь на веки. Круги поплыли к потолку и растворились в трещине-реке.

- Рауль! - второй раз, уже громче.

Лена села на кровати. Он услышал, как скрипнули её пружины - старые, ржавые, поющие на разные голоса. Её кровать была куплена ещё до её рождения, досталась от каких-то родственников, и матрас на ней продавился в форме маленького тела. Лена помещалась в эту вмятину идеально, как деталь в паз. Когда Рауль был мелким, он спал на этой же кровати, и тогда вмятина была под него. Теперь под Лену. Время шло, а кровать оставалась.

- Ты обещал, - сказала Лена хриплым со сна голосом. Он был смешной, этот голос - низкий, не девичий, будто она не проснулась, а восстала из мёртвых. - Ты обещал меня в магазин довезти.

- Ничего я не обещал, - ответил Рауль в потолок.

- Обещал. Вчера. Ты сказал: «Отстань, завтра довезу».

- Я сказал «отстань». А «завтра довезу» ты сама придумала.

- Нет, ты сказал.

- Лена, я помню, что я говорил.

- Ты вообще ничего не помнишь. У тебя память как у рыбы.

- У рыбы память нормальная, это миф.

- Откуда ты знаешь?

- В колледже рассказывали.

- Врёшь ты всё, - она уже не хрипела, голос прорезался, стал звонким, почти визгливым. - Ты просто не хочешь меня везти.

Рауль наконец повернул голову и посмотрел на сестру. Она сидела на кровати, свесив босые ноги - худые, с ободранными коленками (вечно лазила где-то, вечно падала), в мятой пижаме с единорогом, у которого один глаз уже почти стёрся от стирок. Волосы торчали в разные стороны, на щеке - след от подушки, красный, рельефный. Она смотрела на него с праведным гневом восьмилетнего человека, уверенного в своей правоте.

- Довезу, - сдался Рауль. - Вечером. После колледжа.

- У меня секция в пять.

- Значит, в четыре.

- В четыре жарко.

- Лена.

- Что «Лена»? Я не хочу в жару. У меня голова болит от жары.

- У тебя голова болит от всего. От жары болит, от холода болит, от супа болит.

- От супа не болит!

- Вчера болела. Ты сказала: «Мам, можно я не буду суп, у меня от него голова болит».

- То был другой суп. Гороховый. От горохового у всех голова болит.

- У меня не болит.

- Потому что ты бесчувственный.

Рауль фыркнул. Бесчувственный. Где она слов таких набралась? Телевизор, наверное. Или подружка Светка - та вообще кладезь глупостей. Он спустил ноги на пол. Пол был деревянный, некрашеный, холодный, несмотря на духоту. Пальцы сразу поджались, ступни напряглись. Он посидел так несколько секунд, привыкая к вертикальному положению. Голова слегка кружилась - встал слишком резко, кровь отлила. Перед глазами поплыли те самые цветные пятна: красные, зелёные, жёлтые. Он подождал, пока они исчезнут.

Лена спрыгнула с кровати и, даже не обувая тапки, побежала на кухню - её пятки застучали по половицам, быстро-быстро, как барабанная дробь. Рауль проводил её взглядом, потом встал, потянулся, хрустнул шеей. В зеркале на дверце шкафа отразилось его лицо - помятое, сонное, с припухшими глазами и следом от подушки на щеке, почти как у Лены. Он посмотрел на себя - и не узнал. Вернее, узнал, но не до конца. Как будто тот парень в зеркале был чуть-чуть другим: старше, уставшее, с каким-то непонятным выражением в глазах. Он моргнул - отражение моргнуло в ответ. Всё нормально. Просто не выспался.

Рауль натянул шорты - старые, спортивные, с вытянутыми коленями - и пошёл на кухню. В коридоре пахло жареной картошкой и почему-то сыростью, хотя дождя не было уже неделю. Сыростью пахло из ванной: там вечно что-то подтекало, то ли труба, то ли слив, мать вызывала сантехника два раза, он приходил, курил на крыльце, говорил «надо менять всю систему», брал деньги и исчезал. Систему не меняли. Сырость осталась. Рауль привык к этому запаху так же, как к скрипу половиц и утреннему петуху.

Кухня встретила его жаром от плиты и светом - ярким, солнечным, бьющим в окно над раковиной. Окно выходило на восток, и по утрам солнце заливало всё помещение, делая его почти уютным, почти красивым. Линолеум с выцветшим узором в цветочек казался при дневном свете почти весёлым. Клеёнка на столе - синяя в белый горох - блестела, влажная после утренней протирки. Мать стояла у плиты и мешала кашу в старой алюминиевой кастрюле, которая помнила ещё, наверное, её собственное детство. Пар поднимался над кастрюлей белыми клубами, оседал на лице матери мелкими капельками, и она время от времени утирала лоб тыльной стороной ладони - той самой, которой недавно тёрла запястья.

Рауль заметил этот жест. Заметил, как она убрала руку, когда он вошёл - будто прятала от него свою боль. Он сделал вид, что не заметил. Сел за стол.

- Доброе утро, - сказал он.

- Доброе, - ответила мать, не оборачиваясь. - Каша почти готова.

Лена уже сидела за столом, болтала ногами и что-то рисовала пальцем на клеёнке - невидимые узоры, которые исчезали сразу после прикосновения. Она была в той же пижаме, всё с тем же облезлым единорогом, и даже не подумала переодеться. Рауль сел напротив. Она подняла на него глаза - светлые, как у матери, но более дерзкие, с хитринкой - и показала язык.

- Очень взросло, - прокомментировал Рауль.

- Сам такой.

- Лена, перестань, - сказала мать, ставя кастрюлю на стол. - Давайте есть.

Она разложила кашу по трём тарелкам. Каша была рисовая, на молоке, с тонкой жёлтой пенкой по краям - Рауль эту пенку не любил, но никогда не жаловался, потому что знал: мать варит её специально, потому что Лена обожает пенку и считает её лучшей частью завтрака. И правда: Лена тут же потянулась ложкой к его тарелке, чтобы снять пенку. Рауль не возражал. Это был их молчаливый ритуал: Лена съедает его пенку, он получает на пару секунд тишины.

Мать села третьей. Она не ела - просто сидела, подперев щёку рукой, и смотрела, как они завтракают. На ней был старый халат в мелкий цветочек, из которого она давно выросла - или, наоборот, который стал ей велик, потому что она похудела за последние годы. Рукава были закатаны до локтей, и видны были её руки - тонкие, жилистые, с выступающими венами. Руки женщины, которая работает слишком много и спит слишком мало. Она сидела, чуть сгорбившись, и в её позе было столько усталости, что Рауль на секунду перестал жевать. Он смотрел на мать и думал: когда она в последний раз спала больше шести часов? Когда в последний раз смеялась не через силу? Он не помнил. Может, никогда.

- Сессию закрыл? - спросила мать.

- Закрыл.

- Все предметы?

- Все.

- Без троек?

- Без.

Она кивнула - коротко, скупо, уголки губ дрогнули и тут же вернулись на место. Этот кивок был её единственной доступной формой похвалы. Она не умела обнимать просто так, не умела говорить «я горжусь тобой». Она умела работать, молчать и терпеть. Но Рауль научился считывать её по мелочам. Сегодня она кивнула - значит, довольна. Значит, вечером, может быть, даже улыбнётся.

- Молодец, - добавила она через паузу, и это слово прозвучало так неожиданно, что Лена перестала жевать и уставилась на мать круглыми глазами.

- Мам, ты что, похвалила его? - спросила Лена с набитым ртом.

- Ешь, - сказала мать.

- Нет, ты похвалила. Ты сказала «молодец». Ты мне вчера за контрольную не сказала «молодец», а ему сказала.

- У тебя за контрольную тройка была, - напомнил Рауль.

- И что? Тройка - это тоже оценка. Это значит, что я не двойка.

- Логика уровня «бог», - усмехнулся Рауль.

- Не бог, а богиня, - поправила Лена и снова показала язык.

Мать вздохнула и встала из-за стола, чтобы убрать пустую кастрюлю в раковину. Рауль проводил её взглядом: спина прямая, движения экономные, будто каждое лишнее движение стоило ей денег. Она открыла кран, и вода с шумом ударила о дно кастрюли. Кран тоже был старый, с вечно подтекающим вентилем, и чтобы его полностью закрыть, нужно было приложить усилие - просто повернуть до упора не хватало. Рауль знал этот кран с детства. Он помнил, как отец пытался его починить - стоял с разводным ключом, матерился сквозь зубы, а потом плюнул и сказал: «Новый купим». Новый так и не купили. Отец ушёл через месяц после этого.

Рауль отогнал эту мысль. Не хотелось думать об отце с утра. Утром надо думать о хорошем - так мать всегда говорила. «Утро задаёт тон всему дню. Если с утра думать о плохом, день пойдёт наперекосяк». Он не знал, работает ли это правило на самом деле, но старался его придерживаться. Поэтому сейчас - никаких мыслей об отце. Только каша, только чай, только солнце в окне.

Он допил чай - уже остывший, с плёнкой на поверхности - и встал из-за стола. Тарелку за собой он всегда мыл сам, это было его негласной обязанностью. Мать не просила, он просто делал. Подошёл к раковине, встал рядом с матерью. Она подвинулась, уступая место. Он открыл холодную воду - горячая из бойлера опять не шла, бойлер барабахлил который день - и начал тереть тарелку старой губкой, которая пахла чем-то кислым. Губку тоже надо было менять, но никто не покупал новую. Всё в этом доме требовало замены: губка, бойлер, труба в ванной, москитная сетка на окне. Всё держалось на честном слове.

- Я сегодня в ночь, - сказала мать, вытирая руки полотенцем. - Приду в шесть утра. Присмотришь за Леной.

- Присмотрю.

- И уроки проверь. У неё математика хромает.

- У меня не хромает! - тут же донеслось от стола.

- Хромает, - спокойно повторила мать. - В прошлый раз тройка была за контрольную.

- Это потому что учительница дура! Она объясняет непонятно. Рауль лучше объясняет.

Рауль обернулся и посмотрел на сестру. Она сидела, надувшись, ковыряла ложкой остатки каши и всем видом изображала оскорблённую невинность. Светлые волосы упали на глаза, она дунула на них снизу вверх - волосы взлетели и снова упали. Этот жест был таким детским, таким беззащитным, что Рауль невольно улыбнулся.

- Ладно, - сказал он. - Вечером позанимаемся. Таблицу умножения повторим.

- Я её и так знаю.

- Повторим, - сказал он тоном, не терпящим возражений.

И Лена, как ни странно, не стала спорить. Может, ей действительно нравилось, когда он объясняет. Может, с ним было проще, чем с учительницей, - он не кричал, не ставил двоек, не вызывал к доске. Он просто сидел рядом, рисовал карандашом в её тетради и говорил: «Смотри, это просто, ты поймёшь». И она понимала. И улыбалась. И на пару минут переставала быть вредной мелкой врединой, а становилась просто сестрой.

Мать собралась на работу за десять минут - Рауль засёк по часам над дверью. Десять минут: умыться, переодеться, заколоть волосы, проверить сумку, ключи, телефон. Она двигалась по дому, как отлаженный механизм, и Рауль иногда думал, что если бы её движения записать на видео и ускорить, получился бы робот - чёткий, безошибочный, ни одного лишнего жеста. Она вышла из спальни уже в форме: синяя блузка, тёмные брюки, волосы собраны в тугой пучок на затылке. Лицо свежее, но под глазами - тени, которые не скрывал никакой утренний свет.

- В холодильнике суп, - сказала она, стоя в прихожей и проверяя сумку. - Разогреете. Хлеб свежий, в пакете на столе. Лене - компот, она вчера просила. И не забудь проверить математику.

- Проверю.

- И не кури в доме.

Рауль замер. Сердце пропустило удар - или, наоборот, ударило слишком сильно, так что он почувствовал его в горле. Мать не обернулась. Она поправила ремешок сумки на плече, открыла входную дверь и вышла на крыльцо. Скрипнули ступеньки под её ногами - раз, два, три. Хлопнула калитка. Тишина.

Он стоял в коридоре босиком, чувствуя, как от половиц тянет холодом, и смотрел на закрытую дверь. Она знала. Всё это время знала. Не спрашивала, не ругала, не прятала сигареты. Просто знала. И он не мог понять, чего в этом больше - доверия, усталости или той самой материнской мудрости, которая понимает: с чем нельзя бороться, то нужно принять. Может, она курила сама в его возрасте. Может, просто не хотела ссориться. А может, у неё не было сил на ещё одну битву.

Он потёр лицо ладонями. Кожа всё ещё была сальная после сна. Надо умыться. Надо одеться. Надо выходить - автобус в семь тридцать. Если опоздать, следующий через сорок минут, и он точно опоздает на первую пару. А на первой паре - электротехника, и препод, Михаил Степанович, ставит прогулы даже за пятиминутное опоздание.

Рауль прошёл в ванную. Маленькая, метр на полтора, стены обклеены старым кафелем с рисунком из ракушек - кто-то клеил его ещё в девяностых, и с тех пор несколько плиток отвалилось, обнажив серый цемент. Зеркало над раковиной было в рыжих пятнах - амальгама пошла пузырями от сырости. Он открыл холодную воду, подождал, пока она станет действительно холодной, и сунул голову под кран. Вода обожгла кожу, потекла по затылку, по шее, за воротник. Он задержал дыхание - секунда, две, три. Потом вынырнул, фыркая, и посмотрел в мутное зеркало. С его отражения капала вода. Капли стекали по лбу, по носу, по подбородку, собирались на кончике носа и срывались в раковину. Он смотрел на себя - мокрого, взъерошенного, с красными от холода ушами - и пытался вспомнить, о чём думал минуту назад. О матери. Об отце. О том, что всё в этой жизни временно и ничто не держится на своих местах. Глупые, тяжёлые мысли. Он тряхнул головой, разбрасывая капли по сторонам, и потянулся за полотенцем.

Через десять минут он был готов. Джинсы - старые, протёртые на коленях, но чистые. Футболка - серая, с потёртым принтом какой-то рок-группы, которую он даже не слушал. Кеды - стоптанные, с лопнувшей подошвой на левом, которую он подклеивал суперклеем два раза. Суперклей держался плохо. Рюкзак - пустой почти, только тетрадь и ручка. Он закинул его на плечо и вышел на крыльцо.

Улица встретила его жарой, несмотря на ранний час. Солнце уже поднялось над крышами и палило вовсю, обещая к полудню настоящее пекло. Небо было выцветшим, белёсым, без единого облака. Пыль на дороге лежала толстым слоем - за неделю без дождя она стала похожа на муку, лёгкую и вездесущую. Она поднималась от каждого шага, от каждого порыва ветра, оседала на листьях придорожных лопухов, на заборах, на подоконниках. Рауль шагнул с крыльца - и облачко пыли взметнулось вокруг его кед, осело на шнурках серым налётом.

Посёлок уже проснулся. Тётя Зина, соседка через два дома, кормила кур в своём дворе - она стояла в старом ситцевом халате, держала в подоле зерно и сыпала его широкими взмахами, приговаривая что-то ласковое своим курицам. Куры сбегались к ней со всех сторон, толкались, кудахтали, и одна - рыжая, самая наглая - пыталась запрыгнуть прямо на подол. Тётя Зина смеялась, отмахивалась. Рауль махнул ей рукой - она махнула в ответ, не переставая сыпать зерно. Через дорогу дядя Толя копался в своём «уазике», который стоял без колёс уже вторую неделю. Капот был поднят, и дядя Толя наполовину исчез в его недрах, только ноги в кирзовых сапогах торчали наружу. Где-то за домами лаяла собака - долго, монотонно, без особого энтузиазма, будто по обязанности.

Рауль пошёл к остановке. Его путь лежал по главной улице - единственной асфальтированной дороге в посёлке, которая, впрочем, асфальтом называлась условно: покрытие пошло трещинами ещё лет десять назад, и теперь дорога представляла собой лоскутное одеяло из заплаток, ям и островков старого асфальта. Он шагал, пиная мелкие камешки, которые попадались под ноги. Один камешек - серый, с блестящей слюдяной крошкой - отлетел в траву. Второй - рыжий, кирпичный обломок - ударился о забор и отскочил обратно на дорогу. Третий он не стал пинать: камешек был слишком большой, можно было повредить и без того лопнувшую подошву.

На остановке уже стоял Димон. Димон был высокий и сутулый - он сутулился так давно и так привычно, что, казалось, его позвоночник принял форму вопросительного знака. Вечная кепка козырьком назад, наушники на шее, в руке - телефон, на экране которого что-то мелькало. Он не заметил Рауля, пока тот не подошёл вплотную и не хлопнул его по плечу.

- А, здарова, - сказал Димон, не отрываясь от экрана. - Глянь.

Он сунул Раулю телефон под нос. На экране было видео: мотоциклист на полной скорости влетает в бетонный забор. Звук удара был глухой, неприятный, и Рауль поморщился.

- Живой? - спросил он.

- Живой, в больнице. Но мотоцикл всмятку. Говорят, без шлема ехал.

- Дурак.

- Ага. Я бы даже без шлема на велике не поехал. А эти носятся - и всё, потом в кювете.

Димон убрал телефон в карман, зевнул, потянулся - его длинные руки взметнулись вверх, едва не задев ветку старой липы, которая нависала над остановкой. Липа цвела мелкими жёлтыми цветочками, и сладкий запах висел в воздухе густым облаком. У Рауля от этого запаха всегда начинало свербеть в носу.

- Слышь, - сказал Димон, закончив потягиваться. - Костян вчера звонил. Вечером на старую ферму хочет сгонять. Говорит, там кто-то поселился.

- Бомжи?

- Ну, наверное. А может, и не бомжи. Кто их знает. Костян говорит, свет там видел ночью. Окна же заколочены, откуда свет?

- Фонарь, может.

- Не, он говорит, прямо в окнах свет. Жёлтый такой. Будто лампа горит.

Рауль пожал плечами. Старая ферма стояла на отшибе уже много лет. Когда-то там держали коров, потом колхоз развалился, ферму забросили, и она медленно гнила под дождями и снегом. Местные пацаны использовали её как место для посвящений и страшилок: говорили, там живёт призрак доярки, которая повесилась в коровнике. Рауль в эти байки не верил, но ферму не любил - там было темно, сыро и пахло плесенью так сильно, что потом одежду приходилось стирать дважды. Но Костяну почему-то нравилось. Костян вообще любил всё такое - заброшенное, тёмное, опасное. Может, потому что в обычной жизни опасности не хватало.

- Я вечером с Леной, - сказал Рауль. - Мать в ночь ушла.

- Бери Лену с собой.

- На ферму? Ты с ума сошёл?

- А чё? Она ж мелкая, ей интересно будет. Приключение.

- Ей восемь лет.

- Я в восемь уже на стройку лазил. И ничего, живой.

- Ты в восемь с крыши упал и руку сломал.

- Ну, это детали, - Димон усмехнулся. - Рука срослась. А приключение - оно на всю жизнь запомнилось.

Рауль покачал головой. Нет, тащить Лену на ферму он не собирался. Даже если бы очень хотел - а он не хотел - мать бы ему этого не простила. Она и так доверяла ему сестру каждую ночную смену, каждые выходные. Это доверие стоило дороже любого приключения.

- Ладно, как хочешь, - сказал Димон. - Тогда мы с Костяном вдвоём. Если найдём что интересное - расскажу.

- Лучше не находите ничего, - сказал Рауль. - А то найдёте призрак доярки, и я вас потом откачивать буду.

- Призрак доярки - это классика, - Димон философски поднял палец. - Знаешь, что она делает с теми, кто на ферму заходит?

- Молоко предлагает?

- Нет. Она им голову отрывает и вешает на крюк в коровнике. Как тушу.

- Откуда ты это знаешь?

- Костян рассказывал.

- Костян тебе ещё расскажет, что он в шахматы у призрака выиграл.

- Костян и в шахматы может. Он умный.

Подъехал автобус. Старый «ПАЗик», дребезжащий всеми своими железками, чихающий сизым дымом из выхлопной трубы. Двери открылись с пневматическим шипением - будто автобус вздохнул, уставший от жизни. Рауль и Димон зашли внутрь. В салоне пахло бензином, старым дерматином сидений и чьим-то вчерашним перегаром. Пол был усыпан мелким мусором: билетиками, фантиками, окурками, которые кто-то лениво бросал прямо под ноги. Они сели на заднее сиденье - самое тряское, но зато самое свободное. Димон сразу воткнул наушники и уставился в телефон. Рауль прижался лбом к стеклу.

Автобус тронулся. За окном поплыл посёлок: дом за домом, забор за забором. Вот магазин - одноэтажное здание с выцветшей вывеской «Продукты», возле которого уже собралась утренняя очередь из бабок с тележками и сумками. Вот школа - двухэтажная коробка из серого кирпича, которую красили последний раз при прошлом директоре. Вот старая водонапорная башня - ржавая, покосившаяся, с аистовым гнездом на верхушке. Аисты прилетали каждый год и каждый год улетали, а башня стояла. Вот колонка, у которой женщина в синем халате набирала воду в большие алюминиевые вёдра. Она подняла голову, посмотрела на автобус - и Рауль на секунду встретился с ней взглядом. Она была немолодая, с усталым лицом и загорелыми руками. Он не знал её имени, но видел каждое утро, и она видела его. Они существовали в параллельных реальностях, пересекавшихся на секунду каждые будни.

Автобус выехал из посёлка на трассу. Здесь асфальт был уже лучше, почти без ям, и двигатель гудел ровнее. Стекло, к которому Рауль прижимался лбом, было тёплым от солнца и слегка вибрировало. Эта вибрация передавалась его черепу, его зубам, его мыслям. Он смотрел на поля за окном: пшеница уже пожелтела, скоро уборка. Кое-где темнели островки подсолнухов - их жёлтые головы были повёрнуты к солнцу, как антенны. Вдоль трассы росли тополя, и с них летел пух - белый, невесомый, похожий на снег. Пух забивался в щели автобуса, лез в открытые форточки, кружился в воздухе, оседал на обочине белой пеной. Рауль смотрел на этот пух и думал, что лето - странное время. Вроде всё должно быть хорошо: каникулы, тепло, свобода. Но почему-то именно летом его накрывало тоской сильнее всего. Может, потому что летом слишком много времени, чтобы думать.

Он думал о колледже. Второй курс - это уже серьёзно. Ещё год, и можно получать диплом. А дальше - что? Идти работать? Кем? На стройку, как Димон? В город, в какой-нибудь техникум? А может, остаться в посёлке - устроиться в местную администрацию, как мать когда-то, разбирать бумажки, получать копейки и медленно стареть? От этой мысли ему стало душно. Он представил себя через десять лет: стоит на этой же остановке, ждёт этот же автобус, едет на эту же работу. И ничего не меняется. Только морщины у глаз, как у матери, и боль в суставах от сырости. Он передёрнул плечами, отгоняя картинку. Нет. Он что-нибудь придумает. Он обязательно что-нибудь придумает. Просто пока не знает, что.

Автобус въехал в город. Здесь всё было по-другому: дома выше, машин больше, люди быстрее. Посёлок остался позади, как старая фотография, которую убрали в альбом. Рауль отлип от стекла, на котором осталось мутное пятно от его лба, и потянулся. Пора было превращаться из сельского пацана в студента колледжа.

Пары тянулись бесконечно. В аудитории было душно, несмотря на открытые окна: летняя жара заползала внутрь вместе с тополиным пухом, и пух этот плавал в воздухе, садился на парты, на тетради, на волосы. Преподаватель электротехники Михаил Степанович - сухой, лысоватый мужик в мятом пиджаке - монотонно бубнил про закон Ома, про сопротивление, про напряжение. Его голос был похож на жужжание старого вентилятора: ровный, усыпляющий, лишённый всяких интонаций. Рауль сидел за третьей партой у окна, подперев голову рукой, и пытался не уснуть. Тетрадь перед ним была открыта, но записей в ней было мало - только заголовок «Электрическое сопротивление» и несколько кривых схем. Ручка лежала рядом, и он время от времени брал её, чтобы что-то черкнуть, но мысли ускользали.

Он смотрел на пух. Одна пушинка - крупная, пушистая, с семечком на конце - вплыла в окно и медленно, очень медленно опустилась на его тетрадь. Она легла прямо на схему, закрыв собой резистор. Рауль не стал её сдувать. Он смотрел, как она чуть подрагивает от его дыхания, но держится. Ему вдруг стало жалко эту пушинку. Она летела неизвестно откуда, неизвестно куда, а теперь лежит на его тетради и не знает, что делать дальше.

Михаил Степанович что-то спросил. Рауль не услышал вопрос. Кто-то сзади зашептался. Девушка с первой парты подняла руку и начала отвечать - её голос был тонкий, старательный, как у отличницы, которая хочет, чтобы её заметили. Рауль не слушал. Он смотрел в окно, на город, на машины, на людей. Все куда-то спешили. Все что-то делали. А он сидел здесь, в душной аудитории, и не знал, зачем ему всё это.

Прозвенел звонок. Все зашевелились, засобирались. Рауль медленно сложил тетрадь в рюкзак, встал, размял затёкшие ноги. Димон, который сидел на последней парте и всю пару то ли спал, то ли сидел в телефоне, подошёл к нему и хлопнул по плечу.

- Ну чё, до вечера?

- До вечера.

- Смотри, если передумаешь - мы в восемь у фермы.

- Я не передумаю. У меня Лена.

- Ну, как знаешь. Если что - звони.

Димон ушёл. Рауль вышел из аудитории и направился к автобусной остановке. Обратная дорога была похожа на утреннюю, только в обратном порядке: город сменился полями, поля - лесополосой, лесополоса - посёлком. Солнце уже клонилось к закату, и свет стал мягче, теплее, золотистее. Тени удлинились, поползли через дорогу. Пыль на обочине светилась в закатных лучах, будто кто-то рассыпал золотую пудру.

Дома его встретила тишина. Мать уже ушла на смену. Лена сидела в их комнате, склонившись над тетрадкой, и грызла карандаш. Увидев Рауля, она тут же отодвинула тетрадь.

- Я всё сделала.

- Дай посмотрю.

- Я сама проверила.

- Лена.

Она вздохнула так тяжело, будто он попросил её перекопать огород, и подвинула тетрадь. Рауль сел рядом, пробежал глазами по примерам. Из десяти задач две были решены неправильно. Он указал пальцем на первую.

- Вот. Ты перепутала порядок действий. Смотри: здесь сначала умножение, а потом сложение. А ты сначала сложила.

- Ну и что? Какая разница?

- Если сначала сложить, а потом умножить, получится другое число. Вот смотри.

Он взял карандаш - тот самый, который она грызла, с влажным кончиком - и начал писать на полях тетради. Медленно, шаг за шагом, проговаривая каждое действие. Лена смотрела на его руку, на карандаш, на появляющиеся цифры. Её дыхание было тёплым и пахло компотом. Волосы щекотали его плечо - она придвинулась ближе, чтобы лучше видеть.

- Поняла? - спросил он, закончив.

- Ага, - сказала она. И по её голосу было слышно, что действительно поняла. - А вторую давай я сама попробую.

- Давай.

Она взяла карандаш, высунула язык от усердия и начала перерешивать вторую задачу. Рауль смотрел, как она выводит цифры, неровные, прыгающие, но старательные. На её затылке, у самой шеи, волосы завивались в мелкие кудряшки - влажно, жарко. Ей было восемь. Она была мелкая, вредная, но чертовски упрямая. И когда она хотела - она могла всё. Просто не всегда хотела.

- Готово, - сказала она и отодвинула тетрадь. - Проверяй.

Он проверил. Всё правильно. Он кивнул, и она расплылась в улыбке - широкой, щербатой (один зуб спереди ещё не вырос), гордой.

- Вот видишь, можешь, - сказал он. - Когда не ленишься.

- Я не ленюсь. Просто учительница скучная. А ты нет.

Это было лучшее, что она могла сказать. И она даже не поняла, какой это был комплимент. Рауль потрепал её по голове - она дёрнулась для вида, но улыбка стала ещё шире. Потом они ужинали разогретым супом, пили чай с хлебом, и Лена рассказывала про подружку Светку, которая влюбилась в мальчика из параллельного класса, а он на неё даже не смотрит. Рауль слушал и кивал, а сам думал о том, что через пару лет Лена вырастет, и у неё будут другие проблемы, другие радости, другие мальчики. И он, может быть, не будет сидеть с ней на кухне, проверяя математику. Эта мысль была странно грустной.

Перед сном они опять поругались - Лена хотела ещё поиграть в телефоне, Рауль сказал «нет, завтра рано вставать». Она швырнула в него подушкой. Он швырнул обратно. Потом она залезла под одеяло с головой и демонстративно замолчала. Через пять минут из-под одеяла донеслось приглушённое:

- Рауль.

- Что?

- А ты завтра никуда не уйдёшь?

- Не уйду. Мать придёт в шесть утра, а потом я свободен.

- А послезавтра?

- Послезавтра суббота. Куда я денусь.

- Хорошо.

Она сказала это так тихо, почти шёпотом, что Рауль не сразу понял, что услышал. «Хорошо». Ей было важно, чтобы он был дома. Ей было важно, чтобы он никуда не уходил. Маленькая вредная сестра, которая весь день его доводила, на самом деле боялась оставаться одна. И он впервые за долгое время подумал, что, может быть, быть старшим братом - это не только проверять уроки и разогревать суп. Это быть тем, кто остаётся.

Ночь опустилась на посёлок, тихая и тёмная, без луны. Где-то вдалеке, за лесополосой, пролаяла собака - ей ответила другая, ближе, потом третья, совсем рядом, у соседей. Потом всё стихло. Рауль лежал в темноте, смотрел в потолок, на трещину-реку, которая никуда не текла, и думал о том, что завтра пятница. Завтра ещё один обычный день. Он не знал, что завтра всё кончится. Он не знал, что уже сейчас, в эту самую минуту, кто-то где-то произносит его имя. Он не знал, что его жизнь - та, старая, посёлковая, обычная - уже почти закончилась. Ему оставалось меньше суток быть просто пацаном, который курит за домом, проверяет у сестры математику и думает, как бы сбежать из этого захолустья.

Но он этого не знал. И поэтому спал спокойно.

А где-то за лесополосой, на пустой трассе, ревел мотоцикл.

Продолжение следует...