Страница 2 из 2

Кровавые татуировки

5 июля 2019, 21:09

- Та история началась со звонка. Было раннее утро, мы с Софи только вернулись из Рима - праздновали нашу помолвку. Я помню в деталях телефон, тревожно вырвавший нас из сна, холодный кафельный пол и плотный туман за окном.

- Добрый день. Сержант полиции Ханнен.

Мне никогда не звонили из полиции. Когда они сказали, что звонят по поводу Кати - моей Кати... На секунду меня не стало. Рядом показалось встревоженное лицо моей невесты.

- Что случилось? - произнесла она губами.

- Извините, вы не могли бы повторить?

Меня вызывают в больницу. Моя подруга детства в коме уже несколько дней.

Софи села за руль, потому что меня трясло. Я не мог понять, зачем им нужен я и почему во время звонка от сержанта прозвучали слова "выяснения вашей причастности". Разумеется, я был напуган и сильно переживал за нее. Дорога до больницы стала самой длинной в моей жизни поездкой.

Мы провели вместе все детство. Я переносил ее через лужи, а она кормила меня ягодами из ее сада. Мы могли часами лежать на полу в библиотеке, читая про пиратов, кататься на одном велике и ходить в оранжевых резиновых сапогах на рыбалку. Я был ее братом, а она - моей сестрой. Подростками нас раскидало по разным школам, но мы продолжали жить рядом и разговаривать по телефону, глядя друг на друга в окно. Когда нам исполнилось по 20, мы стали общаться реже. Я видел, как она поливает цветы на своем подоконнике, ходит с плетеной корзинкой за фруктами и носит все те же неизменные платья ниже колена. Я переехал, начал зарабатывать и жить в квартире с видом на стеклянные высотки. Навещая родителей, я навещал и Кати. Меня заботило, в порядке ли она и справляется ли одна. Неизменно я чувствовал вину за то, что будучи ее братом, будто все же оставил. Она никогда не обижалась. Смотрела на меня с такой теплотой и гордостью, что я и сам позволял себе гордиться. Иногда я скучал по нашей близости и жалел, что она больше не часть моей жизни, но сильно сожалеть мне было некогда - я начал ходить в спортзал, ездить в путешествия и познакомился с Софи. Моя жизнь стала больше, а Кати так и осталась жить в квартире ее бабушки и работать в местном цветочном. Она символизировала мое детство.

Сержант полиции встретила нас в холле и попросила пройти с ней меня одного. Я поцеловал Софи и попросил ее не переживать и раздобыть где-нибудь черного кофе.

Мы направились в отделение реанимации и интенсивной терапии. Сержант представила меня врачу и попросила ввести в курс дела.

- Молодой человек, - обратился ко мне врач, ведя под локоть в конец коридора, где нас никто не услышит. - Я хотел бы подготовить вас к тому, что вы сейчас узнаете, но, боюсь, не смогу. Этот случай исключительный, на моей практике я с таким не встречался. То, что ваша подруга сделала со своим телом, противоречит всем законам медицины.

- Что она сделала? - спросил я севшим голосом. В голове пронеслись страшные картины с изрезанными руками, свисающими с края ванны, наполненной кровью. Нет. Этого не могло произойти с ней. Она и мухи не смогла бы обидеть, а тем более себя.

- Пару дней назад вашу подругу обнаружила соседка. Не знаю, в курсе ли вы, но мисс Кати проживает одна. Миссис Хейнс понадобился сахар и она позвонила в дверь. Мисс Кати не открывала. Пожилая женщина забеспокоилась, так как еще утром видела мисс Кати, возвращающуюся домой и в доказательство проверила велосипед, который стоял на лестничной площадке. Она позвонила в полицию.

Кати лежала на полу в луже собственной крови, вытекающей из раны в животе. Ее винтажное кремовое платье окрасилось в алый. Рядом не обнаружили ничего, что могло быть нанести такое увечье. На столе были разбросаны письма, посвященные мне.

- Мне?

- Вам. Полиция уже ознакомилась с их содержанием и поставила в известность нас. В этих письмах раскрывается ответ на вопрос, каким образом мисс Кати получила повреждения, и их характер вполне совпадает с тем, что по ее словам могло бы нанести их.

- И что это было?

- Перо и чернила.

- Она порезала себя пером?

- Нет. Не совсем. Лучше будет, если вы сами их прочтете. Пройдемте.

Врач завел меня в пустую палату. Следом зашла сержант полиции и достала кипу писем, перевязанных бечевкой.

- Текст писем уже отксерокопирован, но я попросила бы вас все же обращаться с ними осторожнее. Это улики. Начните с первого письма.

Они оставили меня в совершенно беспомощном состоянии. Мне хотелось плакать от услышанного. Перед глазами стояла картина моей окровавленной Кати. Это не могло произойти с ней - с нами.

Дрожащими руками я развернул письмо, на которое мне указала сержант. Оно было написано на крафтовой бумаге витиеватым почерком с сильным наклоном вправо. Я провел пальцами по строчкам и начал читать.

"Когда я обнаружила, что слова о тебе вырезаются на моей коже, то не была удивлена. Они не были заметны сразу - сначала были только покраснения и я всерьез думала, что от постоянных мыслей о тебе у меня началась аллергия. Я писала тебе письма, разговаривала с тобой через бумагу, а моя кожа зудела. Признаваясь в любви, я расчесывала себе плечи, описывая очередную встречу с тобой, держалась за живот. Появляясь на бумаге, слова о тебе становились кровавыми татуировками.

Первым на коже проявилось слово "люблю". Я повторяла его на бумаге слишком много раз. Слова не появлялись поочередно - не так, как я выводила их чернилами на бумаге. Повторяющиеся слова накладывались друг на друга, ручка, скользящая по бумаге, впечатывала их, будто лезвием: линия за линией, буква за буквой, слой за слоем. Вскоре я стала различать на себе следующее:

ты

тебе

тебя

тобой

навсегда

никогда

не могу

дорого

хватит

остановиться

друг

больно

пожалуйста

никто

мы

умру

идиотка

прощай

Каждому слову было необходимо определенное время, чтобы пробиться. Я любила тебя всю жизнь: осторожно, заботясь и находясь рядом. Но смириться с твоим счастьем оказалось невыносимым для меня. Душевная боль заменилась физической, стала реальной. Мое тело будто хотело показать то, насколько я была слаба, что так и не смогла признаться тебе. Страх открыться в своих чувствах оказался сильнее боли. И мое тело решило: если я не найду в себе силы признаться, мне придется найти в себе силы, чтобы страдать. Оно сделало выбор за меня, и я подчинилась.

Я никогда не смогла бы встать между вами, не смогла бы стать причиной твоего горя. Я бы лучше умерла. Мне кажется, что я сейчас умираю.

Скрывать свои раны становится все тяжелее. Вы с ней вместе уже год, как и я со своими увечьями. Я заметила, что не могу больше писать слова из списка выше. От бесчисленного количества повторений эти слова начали кровоточить и становиться больше и глубже. Самым больным оказалось слово "люблю" - слово, поселившееся на моем животе, там, где должны были порхать бабочки, но мы ведь живем в реальном мире, поэтому вместо бабочек я истекаю кровью.

Какое-то время я писала письма без этих слов, но не могла врать тебе. Чем заменить слово "люблю"? Ведь нет ничего больше. Я не могла просто перестать писать, иначе потеряла бы связь с тобой. Это письмо должно выйти особенным - я не хочу следить за тем, сколько я пишу и как. Мне чертовски больно, но по-другому я не могу.

Ты вся моя жизнь. Ты был со мной с самого начала и имел право пойти по другой дороге. Ты выбрал жизнь, в которой нет меня, не оставив выбора мне. У нас нет шансов и не будет. Но я по-прежнему могу написать то, что причинит мне невыносимую боль, потому что будет самым искренним, на что я еще способна, ведь я

люблю

люб

Я плакал от осознания, что на последнем "люблю" она потеряла сознание и упала на пол. Я задыхался от того, сколько боли причинил ей по не знанию. Я злился, что она не сказала мне. Я ненавидел ее за то, что она с собой сделала.

Знали ли вы когда-нибудь самоубийство, которое было бы более жестоким, чем медленное ковыряние в собственном сердце?

Я не нашел в себе смелости заглянуть в письма, предшествовавшие последнему. Я не хотел видеть то, с чего все начиналось. Я не хотел знать все, что она испытала.

Я хотел лишь видеть ее.

У нас не было будущего, и я не хотел думать об этом в тот момент. Не хотел понимать, что если ее сумеют вытащить из комы, я и дальше продолжу причинять ей боль своим существованием. И не имеет значения, буду я рядом или далеко - я буду не с ней.

Я выбежал из палаты, но меня тут же остановили. Сказали, что я не имею законного права посещать реанимационное отделение без сопровождения ее родственниками. Сказали, что единственная ее живая родственница - тетя по маминой линии, уже находится в пути и будет на следующий день утром и что мне необходимо подождать и добиться от нее разрешения на посещение.

На следующий день ее не стало. Заражение крови оказалось клиническим и воспаление очагами распространилось по всему ее телу. Я плакал, плакал навзрыд, как ребенок, плакал от горькой утраты всего своего детства, ведь она была не просто человеком. Она олицетворяла собой только самое светлое, и после ее ухода для меня наступила вечная ночь.

Софи убедила меня сходить на похороны. И она оказалась права - я бы не простил себя, если бы не попрощался.

Ее образ вечно будет стоять у меня перед глазами - умиротворение после долгих страданий.

Я надеюсь, что жизни после смерти нет. Что нет Бога, Рая и Ада. Потому что если она вдруг очнется там, в Раю, и сможет видеть меня дальше - это будет хуже, чем заживо гореть в Аду.

Я так и не смог прочесть остальные письма. Спрятал в домашний сейф. Вместо этого начал писать ей свои, ответные.

И если кто-то сейчас читает эти строчки, значит, вы нашли первое. Читайте по порядку.