Глава 4. Под маской спокойствия

Сегодня утро началось не в привычные десять часов, а в семь. Резкий стук в дверь и ее мгновенное открытие — без моего ответа — прервали редкий, глубокий сон. В комнату ворвалась не толпа, но организованная группа из трех человек — двух женщин и одного мужчины — с чемоданами на колесиках и серьезными выражениями лиц. Я даже не успела стряхнуть с себя остатки сна и дойти до умывальника, как меня усадили на табурет перед зеркалом и начали превращать в куклу для сегодняшнего представления.

Прошло две недели с моего прибытия в этот дом, и, к моему не слишком большому удивлению, ситуация с его обитателями не изменилась. Я перестала появляться на общих завтраках. На вопрос Ричарда Флойда, прозвучавший за обедом на третий день, я ответила честно, глядя ему прямо в глаза:
— Я не привыкла завтракать.
Он лишь кивнул, не настаивая. На обеды я приходила, если их не отменяли из-за дел Ричарда или отъезда кого-то из братьев. Ужины же пропадали из расписания чаще. В такие дни еду — изысканную, подаваемую на тонком фарфоре — приносили прямо в комнату на серебряном подносе. Постепенно я начала осваивать территорию. Иногда, ближе к полудню, я пробиралась на кухню — огромное, стерильно-белое пространство с островом посередине и видом на внутренний двор. Там я брала яблоко, йогурт или нарезанный сыр, перебрасываясь парой нейтральных фраз с Маргарет, пышноволосой, вечно суетливой женщиной лет пятидесяти, на чьих плечах держалась вся домашняя кухня. Её открытое лицо и готовность улыбнуться были редким глотком нормальности в этом доме.

Мистер Флойд появлялся нерегулярно, и когда его не было, дом погружался в тихое, автономное существование. Каждый занимался своим делом в своих комнатах, не думая о том, чтобы собраться вместе. Иногда Ричард заходил ко мне — всегда постучав, всегда с легкой улыбкой — и спрашивал, как дела. Мои ответы были односложными: «Все хорошо», «Читала», «Гуляла в саду». И это была чистая правда. Книги, прогулки и мои собственные мысли составляли весь мой мир.

Бетти оказалась человеком-ураганом, живущим по расписанию, достойному гендиректора корпорации. То она шила что-то на старинной швейной машинке в своей комнате, откуда я слышала характерный стук, то брала уроки рисования у приватного преподавателя, то изучала турецкий или французский по скайпу. А потом объявляла себе «день тишины» и не выходила из комнаты. При таком графике наши пути пересекались редко, в основном за обеденным столом, где она поглощала еду с той же скоростью, с которой жила.

Маркус продолжал вести себя как раздраженный подросток: его взгляды варьировались от ледяного презрения до полного игнорирования моего существования. С Алексом мы не общались, но я постоянно чувствовала его наблюдающее присутствие. Так что предсказание, которое я сделала себе в первый же день, сбылось: я была одна.

Часами я читала, перебираясь с балкона на одну из садовых скамеек. Пару раз, поднимая глаза от книги, я ловила в окнах второго этажа силуэт — неподвижный, наблюдающий. Рассмотреть, кто это, было невозможно — свет отражался в стеклах. Но через неделю на всех скамейках в саду появились мягкие, влагостойкие подушки в серых чехлах. Совпадение? Вряд ли. Кто-то следил и делал выводы. Эта мысль была одновременно пугающей и... странно заботливой.

Я пару раз звонила маме, поддерживая тщательно выстроенную ложь. Она, веря каждому моему слову, искренне радовалась, что я «встала на ноги» и что над нами не висит долговое бремя. Ей я рассказала историю о благотворительном фонде для артистов, получивших травмы, о программе реабилитации и адаптации в принимающей семье. «Как в студенческие обмены, только для взрослых», — сказала она, и в ее голосе звучало облегчение. Она верила, что я живу у добрых, состоятельных людей, которые просто помогают мне вернуться к жизни. Мысль о фиктивном браке должна была навсегда остаться за пределами ее реальности. Эта ложь давила на грудь каменной плитой, но была необходима.

К моему удивлению, больше не было уроков светского этикета. Когда я осторожно намекнула на это Ричарду, он, попивая кофе в гостиной, ответил:
— Основы вы усвоили. Остальное... придет с опытом. Но вы уже освоились здесь. Этого пока достаточно.
«Освоилась» — громкое слово для состояния вечной настороженности, но спорить я не стала.

Один из редких разговоров с Бетти за чаем на кухне запомнился особенно. Она, покраснев, неловко спросила:
— Извини, если это слишком личное... но ты все еще хромаешь. Протез не подошел? Или просто... неудобно?
Ее деликатность была трогательной. Я объяснила, что дело не в протезе, а во мне — в страхе, в недоверии, в том, что мой мозг отказывался принять этот кусок технологии как часть тела.
— А, понимаю, — она задумалась, вертя в руках кружку. — Мне пришла в голову одна мысль. Может, стоит попробовать «кредит доверия»?
— Что? — я не поняла.
— Это такая... метафора, наверное. Я слышала на одной лекции по психологии. Когда боишься, что тебя предадут или подведут, ты как бы выдаешь человеку аванс доверия. На какой-то срок. Допустим, на месяц. И в этот месяц ты просто веришь. Не ждешь подвоха, не строишь стен. А если что-то пойдет не так — разберешься потом. — Она взглянула на меня серьезно. — Может, так же стоит поступить и с протезом? Выдать ему кредит доверия. Не на месяц, конечно, но... на ровном полу в этой комнате, например. Довериться, что он тебя удержит. Падать-то все равно некуда, кроме как на пол. Рано или поздно ведь придется начать ему верить. А фраза «лучше поздно, чем никогда» здесь, честно говоря, не очень подходит.
В конце она рассмеялась, как будто смущаясь собственной серьезности, и упорхнула на очередной урок. А я осталась сидеть, размышляя над ее словами. Она была поразительно многогранной. И, как ни странно, она была права. Довериться придется. Лучше сделать это в контролируемых условиях, чем в панике на людях.

Так и протекла половина июня, превращаясь в начало июля. Если бы не приближение первого «выхода в свет», можно было бы сойти с ума от скуки. Чем ближе был этот вечер, тем навязчивее становились мысли: как мы с Маркусом будем взаимодействовать? Что говорить? Как отвечать на неизбежные вопросы о нашей «истории любви»? А он даже разговаривать со мной не удостаивался. Сегодняшний провал казался неизбежным.

К обеду визажисты наконец отпустили мои волосы. Николь, главная визажистка, девушка со светлым хвостиком и внимательными глазами, спросила о предпочтениях. Я попросила простой высокий хвост — практично и элегантно. К моему удивлению, она не стала настаивать на сложной укладке. Но ее «простой» хвост оказался произведением искусства. Волосы были зачесаны настолько идеально, что казалось, ни одна волосинка не осмелилась выбиться из строя. Она вплела несколько микроскопических косичек у висков и в основу хвоста — настолько тонких и аккуратных, что они выглядели не как старание, а как природная текстура. Резинка была обернута моими же волосами. Даже собранные, мои волосы опускались ниже лопаток темной, тяжелой волной. В балетном мире мою длину всегда одобряли: «На такой шевелюре и пучок держится, и объем есть». Я никогда не решалась на стрижку. Длинные волосы были моим щитом, моим укрытием. С ними я чувствовала себя... целее.

Едва визажисты удалились, как в комнату вернулись стилисты с передвижной гардеробной — штативом с десятком вешалок. Решив, что быстро выберу платье и пойду обедать, я подошла к ним, когда стилисты вышли, чтобы дать мне время на выбор.

Я провела рукой по тканям. Шелк, атлас. Качественно, дорого. И тут мой взгляд зацепился за деталь. Я еще раз пробежалась глазами по подолам. Каждое. Чертово. Платье. В каждом, так или иначе, был предусмотрен вырез, разрез или особая драпировка, открывающая левую ногу. В длинных платьях это были высокие разрезы до бедра. В более коротких моделях крой и так предполагал демонстрацию ног. Они что, серьезно? Они намеренно хотят выставить напоказ мой протез? Сделать его частью образа, «фишкой»?

Внутри все сжалось от острой, жгучей обиды и гнева. Это было уже не просто бесчувственностью. Это было циничным использованием моей травмы как элемента шоу. Я, все еще в своей атласной пижаме и мягких тапочках, даже не подумала переодеться. Волна ярости понесла меня прямо в столовую.

Войдя, я увидела, что все уже сидят за столом. Прислуга расставляла тарелки с легким летним обедом — холодным супом и салатами. И все, включая Ричарда, были в домашней одежде. Я села на свое место, и гневный взгляд, который я бросила на Ричарда, был красноречивее любых слов.

— Андреа, — осторожно начала Бетти, — прическа получилась великолепно.
Я повернулась к ней, пытаясь совладать с дрожью в голосе.
— Спасибо, — отрезала я и снова уставилась в тарелку.
Напряжение повисло в воздухе, плотное и звонкое. Через несколько минут Ричард положил вилку.
— Андреа, вы чем-то расстроены?
Я сделала глубокий вдох, собирая мысли в кулак. Агрессия сейчас все испортит. Нужно было говорить четко и холодно.
— Я посмотрела гардероб, подготовленный для сегодняшнего вечера, — начала я, глядя на него. Мой голос звучал ровно, но каждая фраза была отчеканена из льда. — И заметила интересную, объединяющую все модели деталь. Каждое платье подобрано таким образом, чтобы максимально открывать и акцентировать внимание на моем протезе.
Маркус прищурился, в его взгляде мелькнуло что-то вроде интереса. Алекс отложил нож, его внимание стало пристальным, аналитическим. Бетти смотрела на меня с немым сочувствием, как будто читала мои мысли.
— Вам это неприятно? — спросил Ричард совершенно деловым тоном, как будто обсуждал пункт контракта.
— Меня это ставит в неловкое положение, — поправила я его. — Если изначальной целью было найти «девушку с особенностью», чтобы эту особенность демонстрировать, как экзотический аксессуар, об этом следовало сказать прямо. Тогда я могла бы сделать осознанный выбор — соглашаться на роль ходячего экспоната или нет. Сейчас же это выглядит как подмена условий и, честно говоря, оскорбление.
В последней фразе прорвалось больше эмоций, чем я хотела. Я ожидала увидеть в его глазах раздражение или снисхождение к «истеричной девчонке».
— Вы, возможно, правы в своей интерпретации, — начал он, но его перебила Бетти.
— Пап, дай мне помочь, — сказала она решительно. — Мы вдвоем посмотрим платья. Если объективно ничего подходящего не найдем, у меня есть варианты в гардеробной. Андреа, ты согласна?
Ее прямота и готовность встать на мою сторону немного остудили пыл. Я кивнула, чувствуя, как гнев сменяется усталостью.
— Спасибо. Помощь будет кстати.
— Если этот вопрос решен, то есть ли другие? — вернулся к делу Ричард.
Я обвела взглядом стол. Маркус презрительно ковырял вилкой в салате, Алекс наблюдал, Бетти смотрела на меня с ободрением. И я поняла, что отступать дальше некуда.
— Да, есть, — сказала я твердо. Все взгляды снова устремились ко мне, но на этот раз я смотрела прямо на Маркуса. — Как мы с Маркусом должны вести себя сегодня на людях? У нас нет ни общей истории, ни легенды. Мы не знаем элементарных вещей друг о друге. Как сделать так, чтобы наша «пара» выглядела хоть сколько-нибудь правдоподобно?
Маркус закашлялся, будто подавился. Ричард отложил салфетку и устремил на сына взгляд, полный ожидания.
— Маркус? — его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости была стальная хватка.
Парень сидел, сжав челюсти. Было видно, как в его голове металась мысль, но найти достойный ответ он не мог. В итоге он просто выдохнул сквозь зубы:
— Я разберусь. Все будет нормально.
Ричард повернулся ко мне, но я не отпускала Маркуса взглядом.
— Послушай, — сказала я, и мой голос упал до опасного шепота, который, однако, был слышен всем за столом. — Если ты вздумаешь выставить меня дурочкой или поставить в неловкое положение, имей в виду — я отвечу тебе тем же. И поверь, я справлюсь не хуже. Мы либо выходим из этой истории вместе, либо тонем оба. Понял?
Я взяла вилку и принялась за салат, как будто только что обсуждала погоду. Маркус смотрел на меня расширенными от изумления глазами — он явно не ожидал такой ситуации. Но что удивительнее всего — в уголках губ Ричарда Флойда промелькнула легкая, одобрительная улыбка. Это меня и ободрило, и насторожило одновременно.

Быстро закончив с едой, я встала. Бетти последовала моему примеру. По старой привычке, которую я завела здесь от скуки и желания хоть что-то контролировать, я собрала свою посуду, отнесла на кухню и поставила в посудомоечную машину. К моему удивлению, Бетти сделала то же самое, хотя раньше за ней я такого не замечала. Эти мелкие, монотонные действия — убрать за собой, навести порядок — были моим якорем в этом море чужой, налаженной жизни.

Выходя из столовой, Ричард сказал:
— Ужин будет поздно, после возвращения. Обсудим впечатления.
Я кивнула и вместе с Бетти направилась обратно в мою комнату.

Пока визажисты и стилисты давали мне время на передышку, мы принялись за платья. Бетти, с профессиональным взглядом, быстро оценила каждое. Ее лицо стало серьезным — она понимала, что я не драматизировала.
— Да, здесь явный перебор, — вздохнула она. Потом ее взгляд упал на нижнюю полку гардеробной, где стояла обувь. — А что с обувью?
Я и забыла про нее. Она начала вытаскивать пары. Все каблуки она сразу отложила в сторону. Отобрав несколько платьев, которые можно было бы спасти, и всю обувь на плоской подошве, она разложила их на кровати.
— Так. Босоножки на плоской подошве есть, но они никак не сочетаются с длинными платьями, — задумчиво произнесла она, разглядывая темно-синее шелковое платье в пол. Оно было прекрасно, но разрез от бедра и до пола кричал о намерении показать ногу. — С каблуками пробовать бессмысленно?
Она достала пару ботинок по колено на изящном, но зловеще тонком каблуке.
— Ботинок на шпильке? — неуверенно спросила я.
— Ботфорты, — поправила она. — Думаешь, не получится?
— Я даже не пробовала, — честно призналась я, чувствуя, как краснею от стыда за свою беспомощность. — На ровном-то полу еле держусь.
— Подожди здесь, — скомандовала она и выскользнула из комнаты.
Оставшись наедине с парой этих черных ботфорт, я почувствовала вызов. Села на край кровати, надела их на протез. Механизм щелкнул, фиксируя стопу под углом. Я надела второй на правую ногу и, собрав волю в кулак, поднялась. Руки инстинктивно развелись в стороны для баланса. Я сделала робкий шаг, потом другой. Получилось ужасно неуклюже, но я держалась. Освободив пространство, я попыталась пройти несколько шагов по прямой. И если первые шаги были шаткими, но управляемыми, то на последнем каблук на протезе съехал вбок — я не чувствовала, как он стоит, и не могла его поправить. Инерция понесла меня вперед, прямо на огромное зеркало. В панике я метнулась в сторону и ухватилась за табуретку визажиста, едва удержав равновесие в нелепой, скрюченной позе.

В дверях, как по команде, появилась Бетти. На ее лице застыла смесь ужаса и недоумения. А потом она подняла руки, в которых держала еще одну пару ботфорт — точно таких же, но на абсолютно плоской, прорезиненной подошве.
— Может, такие больше подойдут? — сказала она, и в ее глазах заплясали смешинки.
Я, все еще цепляясь за табуретку, сначала выдохнула, а потом рассмеялась — громко, истерично, снимая напряжение. Бетти присоединилась ко мне. Это был первый по-настоящему человеческий, общий момент в этом доме.
— Примерь, — сказала она, подходя. — Если размер не тот, скажем стилистам, пусть ищут.
Ботфорты оказались на полразмера больше, но в этом была своя прелесть — нога не сдавливалась, было просторно и удобно. Мы оставили этот вариант.
— Спасибо тебе, — сказала я искренне, и она в ответ улыбнулась по-настоящему тепло, прежде чем выйти, пропуская возвращающихся визажистов.

Я выбрала то темно-синее платье. Когда стилисты принесли его в готовом виде, я увидела, что разрез был аккуратно зашит тончайшей нитью, из под него конечно будет виден протез даже с ботфортами, но теперь это был просто элегантный разрез, а не кричащее объявление. Стилисты, получив указания, видимо, от Ричарда или Бетти, не проронили ни слова.

Пока Николь наносила макияж — легкий, «нюдовый», с акцентом на глаза и матовой помадой теплого розового оттенка, — стилисты подбирали украшения. В зеркале я видела свое лицо — знакомое, но преображенное профессиональной рукой. Я все еще была собой, только в лучшей, отполированной версии.

Одевшись, я оценила образ. Синее платье падало мягкими складками. Черные ботфорты, закрывающие колено, выглядели дерзко, современно и, что важнее, давали мне столь нужную уверенность и поддержку. Это сработало.

Времени почти не оставалось. Стилисты быстро добавили финальные штрихи: простое серебряное кольцо на безымянный палец, тонкий браслет на левую руку и такое же тонкое ожерелье с небольшим сапфиром, перекликающимся с цветом платья. Вручив мне маленький черный клатч, они удалились, довольно кивая.

Спускаясь по лестнице, теперь уже увереннее, я увидела внизу троих мужчин. Ричард, Алекс и Маркус в идеально сидящих темных костюмах. Они смотрели на меня. Ричард едва заметно улыбнулся и кивнул, поворачиваясь к открытой двери, давая знак водителю. Маркус выглядел отутюженным и неприступным, его обычно взъерошенные волосы были уложены. Алекс, как всегда, был воплощением сдержанной мощи, его костюм сидел на нем так, словно он родился в нем. Маркус, увидев, что я спускаюсь, фыркнул и, не дожидаясь, вышел на улицу. Ричард и Алекс остались ждать меня.

— Вы поедете с Маркусом, — сказал Ричард, пропуская меня вперед. Я увидела, как Маркус садится в длинный черный лимузин.

Я направилась к машине, но рядом послышался низкий, тихий голос:
— Вы выглядите... очень хорошо. Маркус вам этого не скажет.
Я обернулась. Алекс стоял рядом. Он открыл дверцу лимузина и протянул руку, чтобы помочь мне сесть внутрь. Его жест был не галантностью, а простой практичностью, и в этом не было ничего унизительного.
— Ты тоже неплохо выглядишь, — парировала я, принимая его руку и садясь в салон.
Уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, прежде чем он захлопнул дверцу.

Внутри лимузина пахло кожей и холодным воздухом кондиционера. Пространство было затемнено тонированными стеклами. Маркус сидел у противоположного окна, максимально отодвинувшись, уставившись в телефон. Его презрение было почти осязаемым.

Но меня это не задевало. Я достала телефон из клатча. Если этот избалованный мальчишка не способен даже на элементарное взаимодействие, то этот фарс развалится при первом же вопросе. Что ж. Я не для того прошла через боль, страх и унижения, чтобы провалиться из-за его инфантилизма. Он не хочет брать ситуацию в свои руки? Прекрасно. Значит, я возьму ее в свои. Я тоже кое-что стою. Пора взять под контроль то, что еще можно контролировать. Хотя бы на время этой поездки. Я открыла интернет и начала искать последние светские новости, имена, которые могла забыть, темы, которых стоит избегать. И кое-что нужное лично мне. Если мир не дает тебе места, его нужно отвоевать. Война только началась.