Глава 1. Осколки

Как часто вам хотелось умереть? И хотелось ли вообще? Не в драматическом, театральном смысле, с поэзией и черными лепестками роз, а тихо, практично. Наверняка многие сталкивались с мыслью «лучше бы меня не было». Не важно, была ли это детская невзаимная влюбленность, подростковый позор, который нам казался концом всего. А возможно, вы столкнулись с тем, после чего смысл жизни был попросту не ясен. С пустотой настолько плотной и физически ощутимой, что она давила на грудную клетку, мешая дышать. Именно это случилось и у меня.

Уже полгода я живу и точно знаю: смысл моей жизни испарился. А точнее, его отобрали. Жестоко, больно и с леденящей душу будничностью, как выносят мусор в пять утра. Без права на возвращение, без объяснений, без малейшей тени справедливости.

Полгода назад меня сбили.

Не красивый молодой человек в дорогой машине на пустынной ночной дороге под дождем, как в дешевом романе. Нет. Это была обычная пятница. Воздух был наполнен прохладной свежестью с океана и теплым дыханием уходящего дня. Я шла от здания театра «Варьете», где наша труппа репетировала новый, амбициозный проект — современную интерпретацию «Жизели». Я несла в себе ту благородную, сладкую усталость, которая знакома каждому, кто отдал себя искусству до последней капли пота. Мышцы ног приятно ныли, спина была влажной от напряжения, а в голове крутилась сложная партия из второго акта. Я даже напевала ее себе под нос. Я была счастлива. Нет, я была больше, чем счастлива. Я была на своем месте.

А потом... потом был свет. Ослепительный, рвущий сетчатку белый свет фар, который не отъезжал в сторону, а рос, заполняя собой вселенную. И звук. Не скрежет тормозов, а глухой, животный удар, сотрясший весь мой мир. Адреналин, эта хитрая молекула, вырывающая из памяти самый страшный кусок, сделал свое дело. Не осталось ни лица за стеклом, ни марки машины, ни цвета. Только свет, звук и потом... ничего.

А теперь я была здесь. В этой пастельной, бесшумной и невероятно дорогой, в нынешней для меня ситуации, частной клинике где-то на окраине Сан-Хосе. Мне говорили, что мне повезло. Повезло остаться живой. «Вы выжили! Это чудо!» — восторгался молодой врач в первую неделю. Его энтузиазм угасал пропорционально тому, как я приходила в сознание и начинала понимать масштаб катастрофы.

Повезло ли?

У меня больше не было левой ноги. Её ампутировали. Изначально, после многочасовой операции, был призрачный шанс спасти хотя бы часть, до колена. Но началась гангрена. Инфекция. Мое тело, всегда бывшее моим союзником, моим инструментом, предало меня. Вторую операцию я уже почти не помню. Помню только лицо матери на экране телефона — серое, размытое слезами, — и голос хирурга, спокойный, усталый: «Мы сделали все, что могли. Пришлось уйти выше». Выше — это означало практически до бедра. Осталась лишь небольшая культя, жалкий, болезненный обрубок, который даже под одеялом выглядел как чудовищная ошибка мироздания.

И знаете, в чем заключалась насмешка судьбы? Я была балериной. Не просто девочкой, ходившей в кружок после школы. Я была на пороге большой карьеры. Меня уже заметили. Мое тело — его линии, выворотность, подъем, невероятная для моего роста гибкость — было предметом тихого восхищения и громкой зависти. Я пахала ради этого последние десять лет, выжимая из себя все соки, отказывая себе в пирожных, в вечеринках, в нормальной подростковой жизни. Мой мир сузился до барре, станка и зеркального зала. И я была счастлива в этом мире. Он был моим. А теперь его не было.

Я родилась в Гамбурге, в городе дождей и готических шпилей, в стране, в которую моя мама, Лаура, переехала ради мужчины. Ради моего отца, немца с холодными голубыми глазами и фамилией, которая звучала как финансовый отчет. Он бросил её практически перед родами, оставив лишь короткую записку и счет за неоплаченную квартиру. Мама могла сломаться. Многие ломались. Но она была из того теста, из которого делают крепости. Она осталась. Воспитывала меня, находила подработки: уборщицей, официанткой, продавщицей на рынке. И я была бесконечно благодарна за то, что у меня такая мать. Она находила смысл и красоту в любом, даже самом черством деле. Потом, по ночам, когда я засыпала под мерный стук швейной машинки, она шила. Ей это запрещал отец, называя «цыганским ремеслом». А когда он исчез, она вернулась к тому, к чему у нее изначально лежала душа. Из обрезков и старых тканей она создавала маленькие шедевры. Со временем это переросло в собственное небольшое ателье. Мы не жили в роскоши, но у нас было уютно, вкусно пахло чаем и тканью, и всегда звучала музыка.

Я была наполовину немкой, но честно говоря, я пошла полностью в мать — те же темные волосы, которые на солнце отдавали шоколадным оттенком, тот же разрез темных глаз, тот же острый подбородок. И меня это устраивало. Я училась там, в Германии, но моё сердце тянулось куда-то ещё. К солнцу, к океану, к пространству. Когда встал вопрос о профессиональном балетном образовании, выбор пал на Калифорнию. Здесь была одна из лучших программ для молодых танцовщиков, совмещенная со старшей школой. Это был наш с мамой прыжок веры. В семнадцать я оказалась одна в Сан-Франциско, в крошечной студии с видом на пожарную лестницу и вкалывая в балетном зале.

И у меня получалось. Чертовски хорошо получалось. Театр был моим храмом и каторгой одновременно. Каждый день — изнурительные тренировки, боль в вывернутых до предела мышцах, мозоли, ссадины. Но вечером, на сцене, под светом софитов, эта боль преображалась в невесомость, в полет. Я начала строить карьеру, которая должна была стать триумфальной. Мне пророчили место в одной из ведущих трупп страны. А потом... та пятница. Белый свет. Тишина.

И вот я здесь. Балерина без ноги. Балерина без будущего. Неудачница, которая потратила жизнь на путь, который оказался тупиком. И всё это — не из-за своей ошибки, не из-за падения на репетиции, не из-за предательства тела. Из-за кого-то, кто, вероятно, даже не удосужился как следует затормозить. Дело завели, разумеется. Ко мне приходили полицейские — двое в начищенных до блеска туфлях, с равнодушными лицами. Они задавали вопросы, на которые у меня не было ответов. Потом их визиты стали реже. А через месяц старший из них, детектив с щеточкой усов, просто развел руками: «Свидетелей нет, камеры на том перекрестке неисправны. Дело в подвешенном состоянии, мисс Кэрролл. Мы делаем всё, что можем». В его глазах я прочитала другое: «Забудь. Такое случается».

После их ухода ко мне зашла медсестра, Марта, полная женщина с усталыми, но добрыми глазами. Она принесла мои таблетки и, пока я их глотала, покачала головой, понизив голос до конфиденциального шепота:
— Бывает же так, натворил делов, а тебя покрывают. Мне так жаль, дорогая. Искренне жаль.
Я замерла с пластиковым стаканчиком в руке.
— Вы о чем?
— Ну как же, полиция же приходила к тебе, — она оглянулась на дверь, — я потом в коридоре подслушала их разговор с главврачом. У них там свои разборки. Сказали, мол, дело нужно «успокоить», что у водителя большие связи, шишка какая-то. Вот и всё, ничего не сделать.
Она посмотрела на мое онемевшее лицо и вдруг смутилась, поняв, что я ничего об этом не знала.
— Ой, да я, наверное, лишнее... Ты не переживай, выздоравливай. — И она поспешно вышла, оставив меня наедине с леденящей истиной. Меня не просто сбили. Меня стерли. Случайную девчонку на пешеходном переходе. И тому, кто это сделал, даже не придется сказать «извините».

Гнев был настолько ярок и жгуч, что на секунду пересилил отчаяние. Но потом пришли счета. Лечение, операции, реабилитация — цифры с длинными хвостами нулей, которые заставляли кровь стынуть в жилах. У меня не было такой страховки. Мама, узнав, рвалась сюда, но я отговорила ее. Билеты из Германии, проживание здесь — это были бы новые долги. Вместо этого она выслала мне все свои сбережения — крошечные, выстраданные деньги, накопленные за годы шитья по ночам. Господи, как мне было стыдно! Как унизительно было принимать эти деньги, зная, что она теперь ест одну картошку и отказывает себе в новом пальто.

Я решила досрочно выписаться. Дальнейшую реабилитацию — если это можно так назвать — попробовать проходить дома. Но где был мой дом? Аренда студии съедала последние деньги. Работы не было. Кто возьмет на работу девушку на костылях с ампутированной ногой, без опыта, кроме как в балете? Варианты рисовались фантастические: кассиром (стоять нельзя), офис-менеджером (передвигаться по офису нужно), хостес (нужна «приятная внешность без изъянов» — так и было написано в одном из объявлений). Цинизм мира обнажился до костей.

Протез... Да, мне о нем говорили. Современный, высокотехнологичный, который позволит хотя бы нормально ходить. Его цена была сопоставима с подержанной иномаркой. На мои вопросы о вариантах подешевле врач лишь сочувственно хмурился: «С этим не экономят, мисс Кэрролл. Плохой протез — это новые проблемы, язвы, боли. Подумайте. У вас еще есть время до выписки». Я не думала. Я знала. У меня не было не то что на протез — у меня не было на жизнь.

Утро за день до выписки было серым и безликим. Я доковыляла на костылях до умывальника в палате, пытаясь хоть как-то причесаться. Меня бесило мое отражение. Я помнила, какой я была. Мои волосы, всегда длинные и густые, даже после самых тугих балетных пучков, сейчас висели безжизненными прядями. Лицо осунулось, скулы стали слишком острыми, под глазами залегла тень постоянной боли и бессонницы. Глаза... когда-то в них играл странный свет. На солнце темно-карий, почти черный пигмент отступал, обнажая скрытые в глубине золотисто-зеленые искры, как у дикой кошки. Сейчас они были просто темными. Потухшими. Я всегда была в безупречной форме — сильная, с рельефом каждого мускула. Сейчас под больничным халатом угадывалась жалкая худоба и этот страшный, неровный силуэт с одной пустой штаниной.

«Пройдясь» с костылями по коридору до конца и обратно — обязательная мучительная процедура, которую прописали врачи, — я вернулась в палату, уже выдохшись. Вдруг в дверь постучали. Негромко, но твердо.

Я обернулась, усаживаясь на край кровати. В проеме стоял мужчина. Лет пятидесяти с небольшим, но выглядевший на удивление подтянуто и энергично. Он был одет не в больничный халат, а в идеально сидящий костюм цвета морской волны, дорогой, но без кричащего лоска. Его седеющие у висков волосы были аккуратно уложены, а лицо, с правильными, благородными чертами, освещала мягкая, теплая улыбка. В руках он держал кожаную папку. Он выглядел как адвокат высшей лиги или очень успешный профессор. Но в его спокойных серых глазах читался не столько интеллект, сколько власть. Спокойная, незыблемая, как скала.

— Здравствуйте, — выдавила я, инстинктивно пытаясь прикрыть культю складками одеяла.
— Добрый день. Вы мисс Кэрролл? Андреа Кэрролл? — его голос был бархатным, с легкой, едва уловимой хрипотцой. Он произнес мою фамилию правильно, хотя нередко возникали вопросы о правильном произношения.
— Да. А вы?..
— Ричард Флойд, — он улыбнулся чуть шире, сделав шаг внутрь. Его взгляд мягко скользнул по палате, нашел стул и вопросительно на меня посмотрел. — Могу я присесть?
Я кивнула. Он придвинул стул, сел, сложив папку на коленях. Держался он непринужденно, но в его позе чувствовалась привычка к доминированию.
— Вы меня знаете? — спросил он, изучая мое лицо.
— Да, — медленно проговорила я. Я видела его по телевизору, в рубриках об искусстве и благотворительности. Ричард Флойд — имя из мира, который для меня был таким же далеким, как поверхность Луны. Его семья владела сетью частных музеев, фондом, спасающим мировое культурное наследие, галереями. Он был тем человеком, который решал, какая картина достойна быть спасенной, а какая — нет. И сейчас он сидел в моей больничной палате.
— Что ж, тогда я не буду ходить вокруг да около, — сказал он, и его улыбка стала немного деловой, хотя и не потеряла тепла. — У меня к вам есть деловое предложение. Необычное. Возможно, даже шокирующее. Прошу вас, выслушайте до конца.

Он сделал паузу, давая мне приготовиться. Я лишь сжала пальцы на одеяле.

— Я, как вы, возможно, знаете, занимаюсь благотворительностью. В том числе поддерживаю медицинские учреждения. Сегодня я был здесь по вопросам финансирования нового отделения и увидел вас в коридоре. Вы... привлекли мое внимание. Вы не похожи на обычную пациентку этой клиники. Вы выглядите... Знаете, я принял вас за молодую актрису или танцовщицу, попавшую в беду. Я поинтересовался, и история меня тронула. Глубоко.

Меня начало подташнивать от этой сладковатой речи. Богатый человек, тронутый историей бедной калеки. Классика.
— Если вы узнали мою историю, мистер Флойд, то вам также известно, что у меня нет средств даже расплатиться с этой «прекрасной» клиникой, — отрезала я, не стараясь скрыть горечи. — Так что если вы собираетесь предложить мне место в фонде для «особо одаренных инвалидов», то, боюсь, я не гожусь. Одаренность кончилась вместе с ногой.
Он не смутился. Напротив, его улыбка стала почти отеческой.
— Прямолинейность. Мне это нравится. Нет, речь не о благотворительности. Речь о взаимовыгодном соглашении. — Он положил папку на мои колени. — Дело в том, что у меня есть младший сын. Маркус. Ему через месяц исполняется двадцать четыре года. По завещанию его покойной матери, для вступления в полное наследство — а это не просто деньги, а доля в семейном фонде, право голоса — ему необходимо... быть женатым. Минимум на год. Формальный брак, без обязательств романтического характера. Это условие его матери, она была... романтиком и верила, что семья стабилизирует человека.

Я застыла, глядя на него, пытаясь осмыслить этот абсурд.

— Мне нужна девушка, которая согласится стать его женой на этот год. Только на публике. Никакой свадьбы. Только необходимый выход в свет несколько раз в месяц. Анонимный брачный контракт, гарантирующий вашу полную неприкосновенность и финансовую независимость после окончания срока. — Он взглянул на меня, пытаясь прочитать реакцию. — Я понимаю, как это звучит.
— Это звучит оскорбительно и нелепо, — холодно сказала я. Сердце бешено колотилось где-то в горле.
— Возможно. Но позвольте мне озвучить условия. — Он легким движением открыл папку. На верхнем листе была напечатана сумма. Цифра с таким количеством нулей, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Этого хватило бы, чтобы оплатить все долги, купить протез, о котором я не смела мечтать, и обеспечить безбедное существование себе и матери на годы вперед.
— Это — ваше вознаграждение по окончании года, — продолжил он спокойно. — Плюс, разумеется, все текущие расходы: проживание в нашем доме, одежда для мероприятий, личные нужды. И... — он сделал эффектную паузу, — я полностью оплачу вам лучший бионический протез, доступный на сегодняшний день, а также всю необходимую реабилитацию с ним. Сразу после подписания контракта.

Удар был ниже пояса. Он знал, куда бить. Он изучил меня, как экспонат для своего музея, и нашел самое больное место.

— Почему я? — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Вы сказали — для публики. Значит, нужна девушка с безупречной репутацией, из хорошей семьи, которая умеет держаться в обществе. Я — никто. У меня нет связей, манер, я...
— У вас есть нечто большее, — мягко перебил он. — У вас есть лицо. Характер. Сила. Это ценится. А высокомерных светских кукол, готовых на такую сделку, хватает, но Маркус... он их ненавидит. С вами у него будет больше шансов не сорваться, не испортить все. — Он встал. — Я не требую ответа сейчас. В папке — все детали: проект контракта, адрес дома, условия. Прочтите. Я зайду завтра утром, перед вашей выпиской. И прошу прощения, если задел ваши чувства. Это просто... деловое предложение.

Он вышел так же тихо, как и появился, оставив меня наедине с кожаной папкой, которая жгла мои колени.

Я не хотела к ней прикасаться. Это было унизительно. Продать себя на год, стать актрисой в спектакле для богатых бездельников. Предать все, во что я верила. Силу воли матери, тяжелый труд, чистоту цели. Но... но где была теперь эта чистота? В долговой яме. В культе под одеялом. В отчаянии матери, которая готова была залезть в долговую яму поглубже моей.

Весь вечер я боролась с собой. А на следующее утро, когда в палату проникли первые лучи солнца, я все же открыла папку.

Там было всё, как он сказал. Сухой юридический язык контракта, перечислявший мои права и обязанности: проживание в особняке Флойдов в Пало-Альто, участие в 1-2 светских мероприятиях в месяц, абсолютное сохранение тайны сделки. Прилагались фотографии дома — это был не дом, а поместье в стиле испанского возрождения, с внутренними двориками, бассейном и видом на холмы. И фотографии... его.

Маркус Эммет Флойд.

На одной он был снят на каком-то благотворительном ужине. Строгий черный смокинг, безупречная рубашка, светлые, почти льняные волосы, аккуратно зачесанные назад. Выражение лица — отстраненное, почти скучающее. Красивый, но холодный. Как мраморная статуя.

На второй фотографии — другой человек. Снимок был менее официальным, вероятно, сделанным на каком-то пикнике. Волосы растрепаны ветром, на лице — широкая, беззаботная улыбка, от которой на щеках проступили ямочки. Глаза, светло-карие, смеющиеся. Он был... очень привлекательным. Опасным образом привлекательным. И на этой фотографии он выглядел живым. Таким парнем, с которым можно было бы пойти выпить кофе и посмеяться над глупостями.

Я снова посмотрела на сумму. Она не изменилась. Она по-прежнему решала все мои проблемы. И добавляла протез. Протез, который означал не просто ходьбу. Он означал возможность снова встать, выпрямиться, посмотреть людям в глаза, не чувствуя себя ущербным существом. Он давал шанс на какую-то, пусть и иную, но жизнь.

В этот момент зазвонил телефон. Мама.

— Андреа, ты хочешь выписываться? Почему я узнаю это по сообщению? — ее голос, обычно такой мягкий, был пронзительным от ужаса. — Тебе нужна реабилитация! Тебе нужно наблюдение!
— Мам, все в порядке, я...
— Не в порядке! Слушай, я все продумала. Я нашла две новые заказчицы, постоянных. И... и я пошла в банк. Прошу кредит. Небольшой. Мы соберем на хороший протез, ты только не торопись, оставайся там, пожалуйста! Я умоляю!

Она плакала. Тихими, задыхающимися рыданиями, которые старалась скрыть. Моя сильная, несгибаемая мама плакала от бессилия. А я представляла, как она стоит в каком-нибудь банке, в своем единственном приличном платье, и какая-нибудь строгая женщина с накладными ресницами смотрит на ее скромные бумажки и качает головой: «Извините, миссис Кэрролл, вам отказано».

— Мам, не надо кредита, — сказала я, и голос мой странно зазвучал. — Все решено. У меня... есть вариант. Один человек... помогает. С протезом и со всем. Так что не волнуйся. Правда.
— Какой человек? Кто, Андреа? Ты меня пугаешь.
— Благотворительный фонд. Для артистов, попавших в беду. Мне просто нужно... подписать кое-какие бумаги и пройти программу адаптации. В другом месте. Я напишу тебе, как устроюсь. Не переживай. И, мам... не бери кредит. Прошу тебя.

Я лгала. Гладко и убедительно. Предавала ее доверие, чтобы спасти ее же от новых лишений. Горькая ирония.

Мы попрощались, и я опустила телефон, чувствуя, как внутри все обрушивается. В дверном проеме снова стоял Ричард Флойд. Он, должно быть, слышал половину разговора.

— Простите за вторжение, — сказал он тихо.
— Почему вы выбрали именно меня? — спросила я снова, но уже без вызова, с настоящей, животной усталостью. — Потому что у меня нет выхода? Потому что я — идеальная жертва для ваших манипуляций?
Он помолчал, и его лицо стало серьезным. Впервые я увидела в его глазах не добродушие, а сталь.
— Потому что вы сильная, — сказал он четко. — И потому что у вас нет выбора. В деловых соглашениях это самый честный фундамент. Я даю вам выход из ада, в котором вы оказались не по своей вине. Вы даете мне решение деликатной семейной проблемы. Вы сохраните свое достоинство, потому что будете выполнять честно взятые на себя обязательства. И через год вы будете свободны, здоровы и финансово независимы. Это не манипуляция, мисс Кэрролл. Это сделка.

Он был прав. Отказ означал сохранение какого-то эфемерного принципа на фоне реального, физического разрушения жизни — моей и мамы. Согласие — унизительную, но реальную соломинку.

Я посмотрела в окно, на небо, безмятежно-голубое. Я ненавидела его за эту безмятежность. Я ненавидела себя за то, что собиралась сделать. Но еще больше я ненавидела мысль о том, как мама будет считать каждый цент, чтобы отправить мне очередной перевод.

Собрав всю свою волю, всю гордость, которую еще не растоптали, и швырнув ее в угол души, я повернулась к нему. Голос не дрогнул.
— Я согласна.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и необратимое. Ричард Флойд медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла расшифровать. Облегчение? Удовлетворение? Или что-то еще, более темное, скрытое за бархатной маской благодетеля.
— Мудрое решение, — сказал он просто. — Документы будут готовы завтра. Добро пожаловать в семью, Андреа.

Он вышел, оставив меня наедине с будущим, которое я только что продала. С чувством, что я только что шагнула с края одной пропасти — в другую, неизвестную и, возможно, еще более опасную. Но у этой новой пропасти был мост. Мост из денег и лжи. И мне не оставалось ничего, кроме как ступить на него.