Глава 2. «Крик, который никто не услышал»

Я стою за углом — но теперь уже не прячусь. Мне больше не нужно скрываться: никто не видит меня. Я — тень, эхо, воспоминание. Призрак, застрявший между мирами.

Эйми выходит из кофейни. В руках — стаканчик с её любимым латте, на губах — лёгкая улыбка. Она всё ещё улыбается. А я... я больше не могу ни улыбаться, ни плакать. У призраков нет слёз. Или я просто не способен на это без неё. Она идёт по улице, не подозревая, что я здесь. Что я всегда где-то рядом. Слежу. Защищаю — хотя какой от меня толк теперь? Я даже не могу коснуться её плеча, чтобы предупредить об опасности. Просто бесплотный силуэт, скользящий вдоль стен.

Помню, как мы впервые встретились. Парк, осень, листья кружатся в воздухе, а она стоит у пруда и кормит уток. Я подошёл, сказал какую-то глупость про то, что утки, наверное, считают её богиней. Она рассмеялась — так звонко, что у меня защемило сердце. Тогда всё казалось таким простым.

Воспоминания наплывают волнами — отдельные дни, отдельные мгновения, которые теперь стали моей единственной реальностью.

Мы впервые гуляли вместе после того, как я пригласил её на свидание. Парк утопал в осенних красках — багряных, золотых, рыжих. Из чьего-то открытого окна доносилась старая рок-баллада, чуть хрипящая из динамиков.

Эйми шла рядом, то и дело забегая вперёд. Она наклонялась, подбирала особенно красивые листья, а потом оборачивалась, смеялась и бросала их в воздух. Листья кружились вокруг неё, как конфетти на каком-то странном, осеннем празднике.

— Смотри! — она поймала в ладони кленовый лист. — Он как маленькое солнце!

Я засмеялся, поймал её за руку, и мы пошли дальше, слушая музыку, доносящуюся из окна, и шурша опавшей листвой.

Мы сидели на той же скамейке в парке. Эйми достала из сумки блокнот и карандаш.

— Давай нарисуем что-нибудь? — предложила она с озорной улыбкой.

Мы рисовали на одном листе. Она набросала дерево с причудливыми ветвями, будто танцующими на ветру. Я добавил небо и облака — пушистые, похожие на вату. Наши линии переплелись на бумаге, как наши судьбы тогда — ещё неосознанно, но уже неизбежно.

— Получается что-то странное, — хихикнула она. — Но мне нравится.

Я посмотрел на неё — её глаза светились, на щеке осталось маленькое чернильное пятнышко. Я не удержался и осторожно стёр его пальцем. Она замерла на мгновение, потом покраснела и опустила взгляд.

Сумерки окутали парк. Фонари отбрасывали дрожащие блики на воду тихой реки. Мы стояли у старого моста, держась за руки. Эйми смотрела на меня снизу вверх, её глаза блестели от волнения. Ветер играл прядями её волос, выбившимися из причёски. Я осторожно коснулся её щеки, провёл пальцем по скуле. Она не отстранилась — только вздохнула чуть глубже. Я наклонился и поцеловал её. Сначала робко, едва касаясь губами. Она замерла, потом ответила — так же несмело, почти испуганно. Я почувствовал, как она дрожит всем телом, услышал её сдавленный стон. Её пальцы вцепились в мою куртку, будто она боялась упасть. В тот момент весь мир сузился до нас двоих — до её дыхания, до биения наших сердец, до этого волшебного, хрупкого мгновения. Я обнял её крепче, и она прижалась ко мне, доверчиво и беззащитно.

Тот вечер начался с дождя. Мы укрылись в моей квартире — промокшие, смеющиеся, дрожащие то ли от холода, то ли от чего-то большего. Эйми стояла у окна, смотрела, как капли стекают по стеклу, а я не мог оторвать от неё глаз. Она обернулась, поймала мой взгляд и улыбнулась — так мягко, так доверчиво. В тот момент я понял: всё серьёзно. Это не просто увлечение, не мимолётное чувство. Это что-то настоящее. Я подошёл к ней, осторожно коснулся плеча. Она повернулась ко мне, подняла руки и провела пальцами по моим волосам. Её прикосновения были такими лёгкими, будто она боялась меня спугнуть.

— Ты дрожишь, — прошептал я.— Да, — призналась она. — Но не от холода.

Я обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро, неровно, в такт моему. Её дыхание смешивалось с моим, волосы пахли дождём и какими-то едва уловимыми цветами. Мы опустились на кровать — медленно, будто время вокруг нас замедлилось. Я на мгновение замер, глядя на неё: её волосы разметались по подушке, глаза потемнели от волнения, губы чуть приоткрыты, дыхание участилось.

— Ты прекрасна, — выдохнул я, склоняясь ближе.

Её ответная улыбка была уже не робкой — в ней читалась жажда, которую она больше не могла скрывать. Мои губы коснулись её шеи — сначала едва ощутимо, потом настойчивее, жаднее. Я целовал её кожу, впитывал её вкус, запах — солёный, сладкий, опьяняющий. Пальцы скользнули вдоль ключицы, очертили изгиб плеча, спустились к предплечью.

— Рю... — простонала она, выгибаясь навстречу моим прикосновениям.

Этот звук — её голос, сорвавшийся на стон, — свёл меня с ума. Я больше не мог сдерживаться. Рубашка полетела в сторону, её пальцы лихорадочно скользили по моей спине, оставляя огненные следы. Я почувствовал, как её тело дрожит под моими ладонями — не от страха, а от желания, такого же сильного, как моё.

— Смотри на меня, — хрипло потребовал я, на мгновение отрываясь от её губ.

Она открыла глаза — в них полыхал огонь, который я сам разжёг. В этот миг между нами не осталось барьеров, только чистая, необузданная страсть, сплетённая с любовью. Я провёл ладонью вдоль её бока, забрался под ткань платья, ощутил тепло её кожи. Эйми резко вздохнула, впилась пальцами в мои плечи. Её дыхание стало прерывистым, горячим, обжигало мою шею.

— Не останавливайся, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: мольба, приказ, признание.

Я стянул с неё платье — медленно, мучительно медленно, любуясь каждым сантиметром открывающейся кожи. Она приподнялась, помогая мне, и вот уже ткань соскользнула, упала на пол, оставив её обнажённой в мягком свете ночника. Её тело было воплощением античной красоты — не худощавое, а мягкое, округлое, с плавными изгибами, словно созданное рукой древнего скульптора. Широкие бёдра, полные, манящие линии талии, нежная округлость груди — всё это напоминало мне образы Афродиты, богини любви, рождённой из пены морской. Я залюбовался ею — её кожей, гладкой, как мрамор, но живой, тёплой, дышащей. Пальцы невольно скользнули вдоль изгиба бедра — такого широкого, сильного, податливого одновременно. Я провёл ладонью по животу — он был мягким, чуть заметная округлость лишь подчёркивала её природную женственность.

— Ты такая красивая, — выдохнул я, наклоняясь к её груди. — Совершенная.

Губы коснулись кожи, язык скользнул по твёрдому соску, вызвав у неё судорожный вздох. Её пальцы вцепились в мои волосы, потянули, заставляя прижаться ближе.— Ещё, — простонала она. — Пожалуйста...

Я подчинился. Мои руки скользили по её телу — по бёдрам, животу, груди, запоминая каждый изгиб, каждую дрожь. Её кожа горела под моими пальцами, дыхание превратилось в прерывистые всхлипы.

— Я хочу тебя, — выдохнула она, глядя мне в глаза. — Всего. Сейчас.

Эти слова стали последней каплей. Я накрыл её своим телом, ощутив жар её кожи, биение сердца, дрожь желания. Наши губы снова встретились — жадно, почти отчаянно. Её ноги обхватили мои бёдра — широкие, сильные, они держали меня, притягивали ближе, требуя большего. Движения стали резче, быстрее. Каждый толчок отзывался в теле волной наслаждения, каждый стон Эйми эхом отдавался в моей голове. Её ногти царапали мою спину, губы впивались в шею, плечи — она отмечала меня, присваивала, делала своим.

— Люблю тебя, — выдохнул я ей в губы, чувствуя, как накатывает волна, сметающая всё на своём пути.

— И я... — её голос сорвался на крик, тело выгнулось дугой, содрогнулось в конвульсиях наслаждения.

В этот миг мир взорвался миллионами звёзд. Я последовал за ней — в бездну, в вечность, в абсолютное блаженство. Время остановилось, остались только мы — сплетённые тела, сбившееся дыхание, бешеный ритм сердец. Потом мы лежали, прижавшись друг к другу, мокрые от пота, задыхающиеся, но бесконечно счастливые. Её голова покоилась на моём плече, пальцы лениво чертили узоры на моей груди.

— Никогда не отпускай меня, — прошептала она сонно.

Я прижал её крепче, поцеловал в макушку:

— Никогда.

А потом было утро. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, падая на её лицо. Она спала, слегка приоткрыв губы, ресницы подрагивали. Я лежал и смотрел на неё, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Тогда я ещё не знал, что скоро мне придётся уйти. Что болезнь уже начала свой отсчёт. Но в ту минуту, в том тихом утреннем свете, я был абсолютно счастлив.

А потом...

А потом я почувствовал лёгкое недомогание. Сначала не придал значения — списывал на усталость, на бессонную ночь, на счастье, которое, казалось, истощает силы. Но оно не проходило. По утрам стало тяжело двигаться. Будто невидимая тяжесть наваливалась на плечи, сковывала мышцы, вытягивала из тела последние капли энергии. Я вставал с кровати, а ноги подкашивались, руки дрожали, будто после многочасового марафона. Эйми замечала, но молчала. Только смотрела тревожно, когда я задерживался в ванной дольше обычного, когда пропускал утреннюю пробежку, когда забывал о чашке кофе, оставленной на столе. Я сходил к врачу. Думал, просто не хватает каких-то витаминов или что-то в этом роде. Может, сезонное ослабление иммунитета.

Врач долго изучал анализы, хмурил брови, переспрашивал о симптомах. Потом посмотрел на меня — и в его взгляде я увидел то, что боялся услышать.

— Нам нужно провести дополнительные исследования, — сказал он. — Боюсь, дело серьёзнее, чем кажется.

Внутри всё оборвалось. Я вышел из кабинета, а мир вокруг вдруг стал слишком ярким, слишком громким, слишком реальным. В ушах стучало: «Что я скажу Эйми? Как объяснить, что то, что было вчера — абсолютное счастье, — сегодня может обернуться концом?»

Вечером она встретила меня у двери, как всегда. Улыбнулась, потянулась за поцелуем. Я обнял её, крепко, отчаянно, будто пытаясь впитать в себя её тепло, её жизнь, её силу.

— Всё хорошо? — спросила она, заглядывая в глаза.

Я кивнул. Не смог сказать правду. Не сейчас. Не тогда, когда она так на меня смотрит.

— Просто устал, — соврал я. — Пойдём гулять?

Она взяла меня за руку, сжала ладонь. И на секунду — всего на секунду — мне показалось, что всё будет нормально. Что болезнь — это просто слово, а любовь — настоящая, вечная — сильнее любых диагнозов. Но где-то глубоко внутри я уже знал: время идёт. И оно не на нашей стороне.

Через неделю я снова пошёл в больницу. Результаты анализов лежали передо мной на столе — листы бумаги с цифрами, графиками, заключениями. Всё выглядело так буднично, так обычно, что на мгновение я подумал: «Ошибка. Это не про меня».

Врач говорил ровным, спокойным голосом, но каждое слово било, как удар:

— К сожалению, диагноз подтвердился. Прогнозы неутешительные. Нам нужно начинать лечение как можно скорее, но... — он сделал паузу, подбирая слова, — шансы невелики.

«Шансы невелики». Два слова. Всего два слова — и мир вокруг треснул, рассыпался на осколки. Я сидел, смотрел на врача, а в голове крутилось: «Как я скажу ей? Как посмотрю в глаза Эйми и произнесу эти слова?»

Я вышел из клиники, сунул руки в карманы, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль — хоть какая-то опора в этом хаосе. Город жил своей жизнью: люди спешили по делам, дети смеялись, машины гудели. А я шёл, будто сквозь толщу воды. Каждый шаг давался с трудом, воздух казался густым и колючим. Телефон в кармане завибрировал. Я достал его дрожащей рукой. На экране — сообщение от Эйми: «Где ты? Я приготовила ужин — твой любимый пирог с яблоками. Жду <3». Сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Я стоял посреди улицы, среди спешащих прохожих, и не мог ответить. Как я скажу ей? Как передам эту тяжесть, которая теперь навсегда со мной? Я набрал ответ, стёр, снова набрал — слова казались пустыми, фальшивыми. В конце концов написал просто: «Скоро буду».

Дорога домой растянулась на вечность. Каждый шаг отдавался глухой болью в груди. Я вспоминал ту ночь — её дыхание, стоны, тепло тела, её слова: «Никогда не отпускай меня». Тогда мир был полон красок, жизни, надежды. А теперь... Теперь я нёс в себе приговор, который изменит всё.

Дверь квартиры открылась прежде, чем я успел достать ключи. Эйми стояла на пороге — в фартуке, с рассыпавшимися по плечам волосами, глаза светятся радостью.

— Наконец-то! — она бросилась ко мне, обняла, прижалась всем телом. — Я так соскучилась. Что-то случилось? Ты какой-то бледный.

Я обнял её в ответ, уткнулся лицом в волосы. Запах дождя и цветов, который я так любил, вдруг показался невыносимо горьким — будто прощание, которого я не хотел.

— Всё нормально, — голос прозвучал хрипло, неестественно. — Просто устал.

Она отстранилась, вгляделась в моё лицо. Её улыбка дрогнула, в глазах мелькнуло понимание — ещё не до конца, но достаточно, чтобы тревога пробилась сквозь радость.

— Рю, — тихо сказала она. — Что происходит?

Я молчал. Слова застряли в горле, тяжёлые, как свинец.

— Пойдём за стол, — наконец выдавил я. — Ты же приготовила ужин...

— Не ври мне, — она схватила меня за руку, сжала так крепко, что я почувствовал её пульс — быстрый, неровный. — Где ты был? Ты постоянно где-то пропадаешь? Раньше мы каждый вечер проводили вместе, а теперь ты всё время находишь какие-то дела... Что происходит, Рю?

Я замер. В её голосе звучало не просто беспокойство — в нём сквозила боль, которую я слишком хорошо понял. И подозрение. Тяжёлое, колючее подозрение, от которого у меня защемило сердце.

— Эйми... — начал я, но она перебила.

— Я не слепая, — её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Ты отвечаешь на звонки в другой комнате. Возвращаешься поздно. От тебя пахнет чужим парфюмом — не тем, что я тебе подарила. И ты... ты стал другим. Отстранённым. Что происходит? Ты... ты с кем-то?

Внутри всё перевернулось. Я смотрел на неё — на её покрасневшие глаза, дрожащие губы, сжатые в тонкую линию, — и вдруг осознал, насколько далеко мы успели отдалиться. Она не знала о болезни. Она думала о предательстве.

— Нет, — я шагнул к ней, осторожно взял за плечи. — Нет, Эйми. Клянусь, нет никакой другой женщины.

Она дёрнулась, будто хотела отстраниться, но не смогла. В глазах стояли слёзы — готовые пролиться, но пока сдерживаемые гордостью.

— Тогда что? — прошептала она. — Почему ты прячешься от меня? Почему не говоришь правду?

Я глубоко вдохнул. Сказать сейчас? Выложить всё — диагноз, прогнозы, страх? Но глядя на её измученное лицо, на эту боль, рождённую недоверием, я понял: сначала нужно вернуть её доверие. Сначала нужно стереть этот страх измены — а уже потом, когда она снова будет верить мне безоговорочно, я найду в себе силы сказать остальное.

— Прости, — тихо произнёс я. — Я не хотел, чтобы ты так думала. Это не измена. Это... проблемы. Личные. Которые я пытался решить сам.

— Личные? — она горько усмехнулась. — А я? Я разве не часть твоей жизни? Разве не заслуживаю знать, что с тобой происходит?

— Заслуживаешь, — я осторожно притянул её к себе. — Больше всех заслуживаешь. И я виноват, что заставил тебя думать... такое.

Она замерла в моих объятиях, не отвечая на объятие, но и не отталкивая. Я почувствовал, как её тело дрожит — то ли от сдерживаемых слёз, то ли от напряжения последних дней.

— Расскажи сейчас, — потребовала она, но уже тише. — Всё. Без утайки.

Я на мгновение закрыл глаза. Как много я могу сказать, не раскрывая главного? Как успокоить её, не обманывая, но и не обрушивая на неё весь груз?

— Я ходил к врачу, — медленно произнёс я. — И да, я не взял тебя с собой, потому что... испугался. Испугался, что это что-то серьёзное. Но анализы ещё не готовы окончательно, нужно пересдать. Это всё. Никаких тайн больше. Клянусь.

Эйми подняла голову, вглядываясь в моё лицо — ища ложь, проверяя искренность. Я старался не отводить взгляд.

— Почему тогда ты пропадаешь? — спросила она. — Почему не отвечаешь на звонки сразу?

— Потому что... — я сделал паузу, подбирая слова. — Потому что боялся твоего беспокойства. Боялся, что ты будешь переживать, а я ещё сам ничего не знаю. Глупо, да?

Она молчала долго. Потом вздохнула и, наконец, обняла меня — крепко, отчаянно, так, как не обнимала давно.

— Дурак, — прошептала она мне в плечо. — Какой же ты дурак. Да, я бы переживала. Конечно, переживала бы. Но я бы была рядом. Потому что мы — команда. Понял?

— Понял, — я прижал её к себе, чувствуя, как камень падает с души. — Прости меня. Больше никаких секретов.

— Хорошо, — она отстранилась, вытерла глаза и вдруг улыбнулась — чуть дрожащей, но настоящей улыбкой. — Тогда давай... давай просто проведём этот вечер вместе. Как раньше. Без тайн. Без страхов. Просто ты и я.

— Да, — я улыбнулся в ответ. — Просто ты и я.

Мы прошли на кухню. Эйми включила тихую музыку, поставила чайник. Я сел за стол, наблюдая за ней — за тем, как она двигается, как поправляет волосы, как улыбается мне через плечо. Подозрение ушло из её глаз, недоверие растворилось в тепле нашего примирения.

— Давай поужинаем, — предложила она, доставая тарелки. — Я приготовила твой любимый пирог с яблоками. И ещё салат, и... в общем, я немного увлеклась. Но я так хотела, чтобы этот вечер был особенным.

— Он и есть особенный, — искренне сказал я.

Она повернулась ко мне, на мгновение замерла, потом подошла и поцеловала в лоб.

— Спасибо, что рассказал, — прошептала она. — И что не стал скрывать.

Я сглотнул комок в горле. Рассказал? Я не сказал главного. Я обманул её, пусть и частично. Облегчил правду, спрятал самое страшное за словами «анализы ещё не готовы». Но сейчас, глядя на её светлую улыбку, на то, как она хлопочет у плиты, как старается сделать этот вечер тёплым и уютным, я не нашёл в себе сил разрушить эту хрупкую гармонию. Не сейчас. Ужин прошёл почти как в старые времена. Мы разговаривали, смеялись над какими-то пустяками, вспоминали смешные случаи из прошлого. Эйми рассказывала о своём новом проекте на работе, а я ловил себя на том, что действительно слушаю её, что эти простые слова и её голос — самое дорогое, что у меня есть. После ужина мы устроились на диване. Эйми прижалась ко мне, положила голову на плечо.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я так боялась, что ты отдаляешься. Что больше не хочешь быть со мной. Эти дни были такими тяжёлыми...

— Я всегда хочу быть с тобой, — я провёл рукой по её волосам. — Всегда.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза.

— Тогда обещай, что больше никаких тайн. Никаких недоговорённостей. Если что-то беспокоит — говори сразу. Хорошо?

— Обещаю, — голос чуть дрогнул, но я постарался улыбнуться как можно увереннее. — Никаких тайн.

Внутри всё сжималось от чувства вины. Я нарушил это обещание ещё до того, как его дал. Но глядя на неё, такую спокойную, счастливую, вернувшую веру в нас, я понимал: если скажу сейчас — этот вечер, это примирение, это хрупкое счастье рассыплется в прах. Позже, когда Эйми уснула, я ещё долго лежал рядом, глядя в потолок. Её дыхание было ровным и спокойным, рука лежала на моей груди, будто боялась, что я исчезну. А я думал о том, сколько ещё таких ночей у нас осталось. Сколько ещё вечеров мы сможем вот так просто сидеть, разговаривать, смеяться. Сколько раз я смогу увидеть её улыбку, услышать её голос, почувствовать её тепло. Болезнь никуда не делась. Диагноз по-прежнему висел надо мной, но сегодня я подарил ей покой. Сегодня она не будет бояться, что я её разлюбил или нашёл кого-то другого. Сегодня она счастлива. И ради этого я готов был отложить правду ещё на какое-то время. Пусть ненадолго, пусть на день, на неделю — но пока она верит, что всё наладилось, пока она улыбается и чувствует себя любимой, я буду держать эту тяжесть в себе. Я осторожно повернулся к ней, поцеловал в висок. Она что- то сонно пробормотала, прижалась ближе.

Потом... Через время... Я опять отдалился. Борьба с болезнью забирала всё больше и больше времени: бесконечные анализы, процедуры, визиты к врачам, дни слабости, когда даже встать с кровати было подвигом. Но рассказать Эйми я так и не смог. Я обманывал её, придумывал отговорки: «задержался на работе», «нужно помочь другу», «устал, давай завтра». Пока это можно было скрывать, я скрывал. Но с каждым днём ложь становилась тяжелее, а чувство вины — невыносимее. Она замечала перемены. Видела, как я бледнею, как теряю вес, как устаю от самых простых дел. Но я отмахивался: «просто сезонное», «недосып», «стресс на работе». Она кивала, но в глазах читалось недоверие — и боль. Та самая боль, от которой я так хотел от её уберечь.

И вот однажды я понял, что это надо прекращать. Я не хотел ей делать больнее. Не хотел, чтобы она «пристегнула» себя ко мне, лежащему на кровати, тратила лучшие годы на уход за умирающим. Я хотел её счастья. Хотел ей самое лучшее будущее... Даже если не со мной.

В тот вечер мы были на концерте. Она уговорила меня пойти — «Рю, пожалуйста, мы так давно никуда не выбирались!». И я согласился. Ради неё.

Как же она танцевала! Моя маленькая эмо-ведьмочка — в чёрной юбке с кружевами, с ярко-розовой прядью в волосах, с размазанной подводкой вокруг глаз. Она прыгала, смеялась, подпевала, тянула меня за руку: «Давай, Рю, ну же!». И я танцевал. На несколько часов забыл о боли, о диагнозе, о том, что время идёт. Просто смотрел на неё — сияющую, живую, настоящую — и пытался запомнить каждую секунду.

После концерта мы шли домой через парк. Тот самый парк, где познакомились. Где было наше первое свидание — я тогда так волновался, что забыл цветы в автобусе. Где гуляли каждую весну, считая первые подснежники. Где она впервые сказала «я тебя люблю» и засмеялась, потому что я замер, не зная, что ответить. Где было куча наших свиданий, наших секретов, наших «навсегда». Мы остановились у старого дуба — нашего дерева. Эйми прислонилась к стволу, улыбнулась мне:

— Помнишь, как ты тут пытался сделать мне предложение, а кольцо выпало в лужу?

Я кивнул, пытаясь улыбнуться в ответ. В горле стоял ком.

— Эйми, — голос прозвучал хрипло, — нам нужно поговорить.

Она сразу напряглась. Улыбка погасла.

— Что-то не так? Опять анализы?

— Нет, — я сделал шаг назад, будто расстояние могло облегчить то, что я собирался сказать. — Дело не в этом. Дело во мне. В нас.

Она замерла. В глазах — тревога, страх, но ещё — надежда. Надежда, что я скажу что-то другое. Что это просто усталость, что всё наладится. Но я не мог дать ей эту надежду. Не мог позволить ей остаться.

— Я больше не могу, — слова вырывались, как осколки. — Не могу так. Я... я изменился. И чувства... они уже не те.

— Что? — она шагнула ко мне, схватила за руку. — Рю, о чём ты?— У меня другая, — выпалил я. — Давно уже. Я пытался это прекратить, но... не смог. Прости.

Тишина. Только шелест листьев над головой. Она отпустила мою руку. Медленно, будто каждая секунда давалась с болью.

— Другая? — переспросила она тихо. — И ты молчал?

— Да. Прости. Я не хотел делать тебе больно, но так будет лучше. Для нас обоих.

— Лучше? — её голос дрогнул. — Ты серьёзно думаешь, что это лучше?

Она смотрела на меня — в её глазах была не только боль, но и что-то ещё. Недоверие. Попытка найти ложь в моих словах, понять, что за этой фальшью скрывается правда. Но я держал лицо. Холодно. Отстранённо. Так, как никогда не говорил с ней раньше.

— Да, — повторил я. — Так будет лучше. Прости. Мне жаль.

Развернулся и пошёл прочь. Быстрее, не оглядываясь, хотя слышал, как она окликнула меня — один раз, второй. Но я не остановился. Только когда парк остался позади, когда шум города заглушил всё остальное, я прислонился к стене какого-то дома и закрыл лицо руками. Боль — физическая, острая — пронзила грудь. Не от болезни. От того, что я только что сделал. Я солгал. Разрушил всё, что мы строили. Но, может быть, так она сможет начать жить заново. Без меня. Без этой тени над её будущим.

После этого я не виделся с ней. Не искал встреч, не звонил, не писал первым. Я не забрал свои вещи — да и они мне уже не нужны были. Какая разница, где лежат рубашки и книги, если главное — её улыбка, её голос, её тепло — осталось где-то там, в прошлом, за чертой, которую я сам провёл?

Мне не нужна была жизнь без неё.

Чем больше проходило времени, тем сложнее было. Сначала отказали ноги. Я перестал ходить — сначала на дальние расстояния, потом и по квартире. Я злился, бился в бессилии, потом смирился. Думал, что и так жить можно. Нет, не жить — существовать. Я отдал сердце Эйми, а жить без сердца невозможно.

Врачи стали успокаивать: мол, болезнь остановилась, что вся жизнь впереди — хоть и без ног. «Вы ещё сможете адаптироваться, — говорили они. — Протезы, реабилитация, новые возможности». Но какие возможности, если самое главное — она — больше не со мной?

В этот период Эйми пыталась связаться со мной через соцсети. Сначала короткие сообщения: «Как ты?», «Рю, я переживаю». Потом — фото из парка, где мы когда-то гуляли, подписи: «Помнишь?». Я не отвечал долго. Не мог. Боялся сорваться, выдать правду, показать слабость. Но однажды ответил. Просто «Привет». И она тут же — потоком: «Я так рада, что ты написал!», «Давай встретимся?», «Мне нужно с тобой поговорить». Мы какое-то время переписывались. Осторожно, по кусочкам. Она рассказывала о работе, о новых друзьях, о том, как скучает по нашим вечерам у окна с чашкой чая. А я... я позволил себе мысль: а может, всё-таки у нас есть будущее? Может, мы сможем быть вместе — не так, как раньше, но всё же? Я представлял, как скажу ей правду: что не было никакой другой женщины, что я любил и люблю только её, что солгал, чтобы она была свободна. Представлял, как она обнимет меня, скажет: «Дурак, я бы всё равно осталась», — и мы начнём сначала. Но как объяснить то, что больше не хожу? Что больше не подниму её на руки и не буду кружить по квартире, как раньше? Что не смогу идти рядом с ней по парку, не смогу догнать, если она вдруг побежит вперёд, смеясь?

Пока я мучился этими мыслями, болезнь начала прогрессировать. Она пошла дальше — резко, беспощадно. Врачи в панике пытались хоть что-то сделать: новые анализы, новые схемы лечения, консультации с коллегами из других клиник. Но всё было бесполезно.

И я снова исчез из её жизни. На этот раз — без слов. Просто перестал отвечать. Блокировка в соцсетях. Смена номера. Тишина.

Два ненужных куска мяса, которые назывались моими ногами, — их ампутировали. Врачи рассчитывали, что таким образом смогут остановить распространение болезни. «Это шанс, — говорили они. — Теперь мы сможем контролировать процесс». А я наивно подумал: если её остановят, действительно остановят, то я смогу рассказать всё Эйми. Смогу попросить прощения. Смогу сказать, что люблю. Смогу начать всё сначала — пусть в инвалидном кресле, пусть с ограничениями, но с ней.

Но... жизнь, у неё свои планы. Это не помогло.

Эта зараза забрала у меня Эйми. Забрала ноги. Потом руку — правую. Потом левую. И наконец... она окончательно забрала моё сердце.

Когда я чувствовал последние удары в груди, я видел её лицо. То самое — с концерта, когда она прыгала и смеялась, розовая прядь волос прилипла к щеке, глаза горят от счастья. Я чувствовал этот цветочный аромат — её шампунь, её кожа, её присутствие. Её дыхание. Стук сердца.

Стук...

Моё сердце больше не стучит.

Темнота... Густая, такую, что ощущаешь — будто осязаемая, плотная, обволакивающая со всех сторон. Она не просто вокруг — она внутри, заполняет каждую клетку, вытесняет всё лишнее, оставляя только суть. Тишина. Абсолютная тишина. Не слышно биения сердца — оно больше не бьётся. Не слышно пищания кардиомонитора — он больше не фиксирует сигналы жизни. Не слышно людей — ни шёпота врачей, ни всхлипов у кровати, ни шагов по коридору. Не слышно меня — ни дыхания, ни мыслей, ни боли. Ничего. Запахи почти все пропали. Исчез резкий запах лекарств, который годами преследовал меня в палатах. Ушёл терпкий дух спирта, которым протирали кожу перед уколом. Растаял запах больничного белья — жёсткого, выглаженного, стерильного.

Остался только аромат.

Он проступает сквозь тьму, будто кто-то осторожно распылил его в воздухе — тонкий, многослойный, живой. Я узнаю его мгновенно.

Махагони — тёплая, благородная древесина, как спинка старого кресла в её квартире, где мы часами сидели, обнявшись, и смотрели старые фильмы. Гранат — яркая, сочная нота, как тот вечер, когда она впервые приготовила для меня салат с гранатовыми зёрнами и смеялась, потому что они разлетелись по всей кухне. Амбра — глубокий, обволакивающий аккорд, как её объятия, когда мне было плохо, а она просто прижимала меня к себе и шептала: «Всё будет хорошо». Пион — нежный, чуть влажный запах, как лепестки, которые она случайно рассыпала по подушке, когда украшала комнату к нашему «годовому» свиданию. Мускус — едва уловимая животная теплота, как её кожа после душа, когда она прижималась ко мне спиной и вздыхала: «Как же хорошо...». Морозные ноты — свежесть, чистота, как тот зимний день, когда мы катались на санках, и она кричала: «Рю, смотри, я лечу!». Юзу — цитрусовая искра, как её смех, когда я в шутку надел её розовый шарф и изображал модника. Лотос — тонкая, почти мистическая грань между реальностью и мечтой, как те минуты, когда мы просто смотрели друг на друга и понимали без слов. Магнолия — роскошная, уверенная нота, как её улыбка, когда она говорила: «Я знаю, мы справимся». Древесина — прочная, надёжная основа, как наша любовь, которую я сам разрушил своей ложью. Я не вижу флакона. Не помню, чтобы она пользовалась именно этим парфюмом — может, это просто память создала его из осколков наших дней. Но он здесь. В этой тьме. В этой тишине.

Воспоминания вспыхивают одно за другим — как ноты этого аромата, складывающиеся в мелодию нашей жизни:

Тот вечер, когда она танцевала на концерте — розовая прядь в волосах, смех, руки, тянущие меня в толпу: «Давай, Рю, ну же!»

Парк, наш дуб, её голос: «Помнишь, как ты тут пытался сделать мне предложение, а кольцо выпало в лужу?»

Кухня после ссоры — она молчит, но ставит передо мной чашку чая с лимоном, как всегда, когда хочет помириться.

Её пальцы на моей щеке, когда я в первый раз не смог встать с кровати: «Мы справимся. Вместе».

И последнее сообщение в соцсети, оставшееся без ответа: «Рю, пожалуйста, ответь. Мне страшно. Где ты?»

Я хотел защитить её. Хотел, чтобы она была счастлива — даже без меня. Но теперь понимаю: я лишил её права выбора. Она хотела быть рядом — а я решил за неё.

Аромат становится чуть сильнее, будто она стоит совсем близко. Или это просто память обостряется в последние мгновения?

Где-то там, за пределами темноты, она, наверное, плачет. Или ищет меня — снова, в тысячный раз, хотя все каналы связи давно оборваны. Или стоит у того самого дуба и шепчет: «Вернись». Я бы вернулся. Если бы мог.

Но тьма уже не отпускает. Она не давит — она принимает. И в ней нет страха. Только усталость. И благодарность. За то, что она была. За то, что любила. За то, что даже сейчас, в этой абсолютной тишине и непроглядной тьме, я всё ещё чувствую её — как этот аромат, который не исчезает, а растворяется во мне, становясь частью чего-то большего.

Ноты постепенно гаснут, одна за другой: сначала морозная свежесть, потом цитрусовая искра юзу, затем цветочный шлейф — пион, лотос, магнолия... Остаётся только тёплая база — амбра и древесина, как последнее прикосновение.

Темнота становится мягче.

И где-то очень далеко, будто сквозь толщу воды, доносится звук — слабый, почти нереальный. Стук сердца. Нет. Не моего. Её.

Когда я открыл глаза, яркий свет резал мои глаза. Он был настолько ослепительным, что я невольно зажмурился, а потом снова осторожно приоткрыл веки. Тело больше не болело — ни ноющей боли в суставах, ни тяжести в груди, ни изматывающей усталости. Ноги... мои ноги! Они двигались — я пошевелил пальцами, согнул колени, приподнял одну ногу и опустил. Руки... я сжал и разжал кулаки, провёл ладонями по какой-то гладкой поверхности под собой. Я не понимал, где я. Неужели это просто сон? Кошмар, который наконец закончился?

Неужели я сейчас смогу встать и побежать к Эйми? Вскочить на ноги, рвануть через город, ворваться в её квартиру без звонка, как раньше, когда мы ещё были счастливы? Неужели смогу её обнять — по-настоящему, крепко, так, чтобы она рассмеялась и стукнула меня в плечо: «Рю, ты меня задушишь!»? Поцеловать — долго, жадно, забыв обо всём на свете? Закружить в безумном танце прямо посреди комнаты, сбивая вазы и стулья, пока она хохочет и кричит: «Остановись, сумасшедший!»? А потом... потом мы займёмся любовью, как обычно после самых громких ссор. Когда слова уже сказаны, обиды высказаны, а остаётся только это — желание быть ближе, чувствовать друг друга, доказывать без слов, что мы всё ещё здесь, всё ещё вместе.

Я попытался сесть. Движение далось легко, без усилий. Я огляделся. Вокруг было светло — не больничный люминесцентный свет, а какой-то мягкий, золотистый, будто рассвет в летний день. Под ногами — не холодный линолеум палаты, а что-то тёплое, упругое, напоминающее траву. В воздухе пахло... цветами? Нет, не теми, что были в последние мгновения — сложными, многослойными. Здесь запах был проще: свежая зелень, нагретая солнцем земля, лёгкий ветерок с примесью чего-то сладкого — может, цветущих деревьев. Ни трубок, ни мониторов, ни запаха антисептиков. Ни боли. Ни страха. Я встал. Ноги держали уверенно, без дрожи, без слабости. Сделал шаг — легко. Второй — ещё увереннее. Третий — почти побежал.

— Эйми! — крикнул я, и голос прозвучал громко, чисто, без хрипоты. — Эйми, где ты?

Тишина. Только шелест листьев где-то вдалеке. Я обернулся. За моей спиной не было больницы. Не было стен, коек, врачей. Вместо этого — широкая поляна, окружённая деревьями с густой листвой. Вдалеке виднелась тропинка, уводящая за холм. И вдруг я понял. Это не возвращение. Это не пробуждение после кошмара. Это что-то другое.

Я больше не могу побежать к Эйми. Не могу обнять её, поцеловать, закружить в танце. Не могу сказать ей правду — что не было никакой другой женщины, что я любил её до последнего вздоха, что солгал, чтобы она была свободна.

Здесь нет Эйми.

Я опустил руки, сделал глубокий вдох. Воздух наполнил лёгкие — легко, свободно, без боли. Но в груди всё равно что-то сжалось. Не от болезни. От тоски. Я сделал ещё один шаг вперёд, к тропинке. Куда она ведёт? Не знаю. Но я пойду. Потому что теперь у меня есть то, чего не было в последние месяцы — силы. И время. Может быть, где-то там, за холмом, я найду способ дать ей знать. Передать весточку. Сказать: «Прости». Или просто — «Я любил тебя». Или, может, это место — просто пауза. Момент покоя перед тем, как я смогу отпустить её по-настоящему. Чтобы она жила. Чтобы была счастлива. Даже без меня.

Я последний раз обернулся, будто надеясь увидеть её силуэт на фоне света. Но там никого не было.

Только тишина. И ветер, шевелящий волосы.

Я вышел к городу. Пустой, пыльный, черно-розовый — словно кукольный. Узкие улочки с миниатюрными домами, будто собранными из деталей конструктора. Фонари с витиеватыми узорами, вывески на незнакомых языках, тротуары, выложенные мелкой плиткой в шахматном порядке. Всё выглядело одновременно знакомым и чужим — как кадр из сна, который пытаешься вспомнить наутро. Я сделал шаг вперёд, и подошва кроссовка скрипнула по асфальту. Звук получился слишком громким в этой абсолютной тишине. Ни голосов, ни шума машин, ни ветра — только моё дыхание и этот одинокий скрип.

Тогда я увидел своё отражение.

В витрине магазина напротив — тёмное стекло, покрытое паутиной трещин, но достаточно чистое, чтобы разглядеть себя. Косая чёрная чёлка с синими прядями — именно так я стригся в юности, до того, как болезнь начала забирать силы и время. Лицо без следов усталости, без тени боли — такое, каким оно было тогда, когда мы с Эйми только познакомились. Я приподнял чёлку, провёл рукой по волосам. Они были настоящими — мягкими, чуть электризующимися под пальцами. Глаза накрашены: чёрная подводка, дымчатые тени — я никогда не красился так в реальной жизни. Но здесь это выглядело естественно, как часть меня. Присмотрелся внимательнее — и замер. В ушах что-то едва ощутимо покалывало, будто я только что сделал проколы. Прикоснулся к левому уху: в верхнем хряще поблескивал крошечный гвоздик с цирконом — хеликс, который я когда-то выбрал за его ненавязчивость. Пальцы скользнули ниже, к мочке: три прокола, каждый со своей историей. Тонкое кольцо — первый серьёзный шаг после обычных серёжек, я крутил его в задумчивости сотни раз. Рядом — прямой лабрет с чёрным камнем, слегка оттягивающий кожу. А дальше — микроштанга с подвеской-каплей, почти невесомая, но ощутимая при каждом движении головы. Правое ухо выглядело чуть строже. В мочке — простая серёжка-гвоздик с тёмным агатом, самая первая, что я сделал в 16 лет. Я помнил тот день: руки дрожали, мастер подбадривал, а я думал: «Ну вот, теперь я точно повзрослел». Над мочкой — индастриал: длинная штанга соединяла два прокола. Металл был матовым, почти чёрным, с гравировкой в виде мелких символов. Когда я провёл по ней пальцем, вспомнил, как долго выбирал этот дизайн в тату-салоне, как волновался перед прокалыванием. Коснулся переносицы — под пальцами ощутилась тонкая горизонтальная штанга. Бридж. Я чуть наклонил голову, и шарики на концах качнулись, отдавая лёгким натяжением кожи. Знакомое ощущение, которое когда-то казалось таким крутым. Брови тоже что-то щекотало. Правая — гвоздик с крошечным цирконом. Провел по нему — металл был холодным, чуть шершавым на ощупь. В памяти всплыло, как Эйми, увидев его впервые, рассмеялась: «Рю, ты точно не передумаешь? Выглядит больно!» А я тогда гордо вскинул голову: «Зато стильно!» Губа чуть потяжелела — нижняя проколота посередине. Маленький шарик с тёмным камнем чуть оттягивал кожу. Прикоснулся к нему — ощущение было реальным, чуть колючим. Вспомнил, как после прокола хвастался друзьям: «Теперь я точно выгляжу как настоящий эмо», а они дружно закатывали глаза и говорили: «Рю, ну ты даёшь...»

Всё это было мне знакомо — в юности я носил эти украшения, пока болезнь не заставила отказаться от всего лишнего, неудобного, пока силы не начали покидать меня день за днём. А здесь... здесь я снова был тем самым парнем — дерзким, ярким, полным жизни. Каждая серьга, каждый прокол словно шептали: «Ты был таким. Ты и есть такой — здесь и сейчас».

— Это сон? — спросил я вслух, и голос прозвучал непривычно молодо, звонко. Ответа не было. Только моё отражение молча смотрело на меня — живое, здоровое, полное энергии.

Я обернулся, посмотрел на город. Вдалеке виднелась арка, ведущая на главную площадь. За ней — шпиль какой-то башни, переливающийся розовыми и чёрными полосами.

«Куда идти?» — мелькнуло в голове.

И тут я заметил на асфальте, прямо у ног, маленький предмет. Наклонился, поднял. Это был значок — тот самый, с единорогом, что висел на сумке Эйми. Он лежал здесь, будто оброненный секунду назад. Я сжал его в ладони. Металл был холодным, ощутимым — не иллюзия.

— Эйми? — позвал я, сам не зная, почему именно её имя сорвалось с губ.

Тишина. Но что-то изменилось. В воздухе повисло ожидание, будто город затаил дыхание, готовясь ответить. Я положил значок в карман, поправил сумку на плече и сделал первый шаг к арке. Ноги двигались легко, без боли, без ограничений. Я шёл, и с каждым шагом всё яснее понимал: это место — не просто сон. Оно связано с ней. С нами. С тем, что было потеряно.Может быть, здесь я найду ответы. Или хотя бы намёк на то, как дать ей знать, что я всё ещё думаю о ней, всё ещё люблю.

Со временем я привык к этому миру.

Научился проходить в «Реал» — так я называю теперь мир, в котором когда-то жил, где был с Эйми. Сначала переходы давались с трудом: нужно было сосредоточиться на каком-то предмете из прошлого — значке с единорогом, который я всё ещё хранил в кармане, или на запахе цветов, что преследовал меня в первые дни здесь. Потом стало проще — стоило лишь представить её лицо, и пространство вокруг начинало мерцать, размываться, а затем я оказывался там.

Я нашёл её. Слежу за ней — осторожно, стараясь не попасть в поле зрения, будто мой призрачный силуэт может потревожить реальность. Я не знаю, видит ли она меня. Иногда мне кажется, что в какие-то мгновения она замирает, будто чувствует чьё-то присутствие, оборачивается — но я уже отступаю в тень.

Эти мгновения, что я могу находиться рядом с ней, делают меня безумно счастливым. Я стою в паре шагов, вдыхаю тот же воздух, смотрю, как она идёт по улице, как поправляет волосы...

И каждый раз замираю, замечая перемены.

Волосы у неё теперь чёрные — глубокие, почти вороные, — с белым нижним рядом: будто кто-то аккуратно выделил кончики, проведя кистью с краской. Длина — до лопаток, слегка вьющиеся, растрёпанные ветром. Пряди падают на лицо, и она машинально откидывает их назад — этот жест такой знакомый, что у меня перехватывает дыхание. Но раньше она не откидывала волосы так часто: тогда чёлка всегда была на месте, прикрывая половину лица, а теперь... Теперь эта новая причёска открывает её скулы, линию подбородка, делает взгляд более открытым — и в то же время каким-то уязвимым. Она сменила работу — теперь она не в той яркой студии графического дизайна, где когда-то рисовала плакаты для концертов, а в большом офисе с серыми стенами и одинаковыми столами. В её глазах больше не было уже того огонька, который я помню — искрящегося, озорного, готового броситься в любую авантюру. Теперь взгляд стал осторожным, будто она боится снова поверить в чудо. В ушах — несколько серёжек: не таких дерзких, как у меня когда-то, а сдержанных, почти незаметных. А ещё — татуировки. Те самые, которые она когда-то рисовала на руке шариковой ручкой, пока мы сидели на крыше её дома и смотрели на закат. Тогда она выводила их неровными линиями — глаза, цветы, медузу, — и смеялась: «Вот вырасту, сделаю настоящие!» Одежда стала более серой, обычной — никаких кожаных браслетов, никаких футболок с логотипами любимых групп. Просто джинсы, свитер, пальто. Она постоянно в наушниках, отгородившись от мира музыкой, которую я не слышу. Крайне редко улыбается — только если кто-то скажет что-то действительно смешное, и то — коротко, будто боится растянуть губы шире.

Почти не ходит на концерты. Раньше она могла сорваться в другой город, если там выступала её любимая группа. Теперь же, когда я вижу афишу на остановке рядом с её домом, она проходит мимо, даже не взглянув. Не гуляет с друзьями так, как раньше — не допоздна, не по парку, не смеясь так, что слышно за квартал. Теперь встречи короткие, деловые: кофе в кафе, быстрый разговор, прощание.

Однажды я увидел, как она остановилась у нашего дуба в парке. Просто стояла и смотрела на него, сжимая в руках бумажный стаканчик с кофе. Ветер шевелил её чёрные с белым волосы, слегка подбрасывал пряди, играл с ними. Она не пыталась их пригладить — просто стояла, глядя на дерево, и что-то в её позе говорило о глубокой задумчивости, может, даже тоске.

В тот момент я понял: она помнит. Всё помнит. Но, как и я когда-то, решила отпустить. Или хотя бы попытаться.

Я стоял за деревом, наблюдая, как она уходит, и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Я хотел окликнуть её. Хотел сказать: «Эйми, это я. Прости меня. Я никогда не изменял, я всегда любил только тебя». Хотел взять её за руку, почувствовать тепло её пальцев.

Но не мог.

Потому что я больше не принадлежу этому миру. Я — тень, наблюдатель, призрак прошлого. И если моё присутствие причиняет ей боль, даже неосознанно, я должен оставаться невидимым.

Так что я просто смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. А потом вернулся в свой мир — яркий, кукольный, пустой. Туда, где время застыло, где мои серьги поблёскивают в свете странного солнца, а сумка со значками всё так же висит на плече. Туда, где я могу быть кем угодно — кроме того, кто ей действительно нужен.

Сегодня я опять следил за ней. Она вышла с работы — как всегда, чуть раньше, чтобы избежать толкучки в метро, но не получилось. Я стоял в тени арки напротив офиса, наблюдая, как люди вокруг бросают на неё взгляды. Боже, я бы убил каждого, кто так похотливо смотрит на мою Эйми... Мою? Нет, она больше не моя, но всё равно бы врезал каждому — мысленно, конечно. В этом мире я не могу никого ударить. Я даже не могу подойти. Она остановилась на секунду, поправила воротник пальто, и ветер растрепал её чёрные с белым волосы — пряди упали на лицо, и она машинально откинула их назад. Этот жест, такой знакомый, снова заставил что-то сжаться внутри.

Потом она пошла к нашему дому — тому самому, который больше не мой. Остановилась у подъезда, подняла голову, будто что-то вспоминая. Несколько секунд просто стояла, глядя на окна нашей старой квартиры. Я знал, о чём она думает: там, за этими стёклами, остались её рисунки на холодильнике, полка с книгами, которые мы читали вслух по вечерам, и тот самый подоконник, где мы сидели, обнявшись, и смотрели на дождь. Видел, как она подходит к клубу: вокруг уже толпятся люди, смех, обрывки разговоров, запах табака и алкоголя. Всё это — будто другой мир, куда мне нет доступа. Она остановилась, достала из сумки бутылку. Первый глоток — и я почти чувствую этот резкий, обжигающий вкус виски с колой. Вижу, как она вздрагивает, будто пытаясь стряхнуть с себя что-то тяжёлое, и на мгновение мне кажется, что у неё получается. Кто то окликает её — она кивает, не вспоминая, кто это. Неважно. Здесь все — свои. Пока звучит музыка, пока горят огни. А потом появляется Кити. Черно-розовая бестия — так она её называет. Громкая, суетливая, счастливая. Кити обхватывает Эйми за талию, кричит что-то радостное, и та, наконец, улыбается. По-настоящему. Не натянуто, не для вида — а так, как когда-то улыбалась мне. Они обнимаются, и я вижу, как между ними пробегает этот невидимый ток тепла. Эйми выше, поэтому может положить подбородок подруге на голову — в этом жесте столько тихой силы, столько заботы. Кити прилипает к ней, как всегда: безоговорочно, без дистанции. Они пьют из одной бутылки, смеются, и с каждым глотком я будто чувствую, как тает ледяной комок внутри Эйми.

Внутри клуба гремит музыка, прожекторы рвут темноту на лоскуты — красные, синие, фиолетовые. Люди сливаются в единый организм, качающийся в ритме басов. Кити тянет Эйми в толпу, и та идёт — сначала неуверенно, потом всё свободнее. Она начинает двигаться. Сначала робко, потом — всё сильнее, отдаваясь музыке. Кити кричит ей что-то на ухо, они прижимаются друг к другу, как два островка в бушующем море звуков. И на секунду — всего на секунду — я вижу её такой, какой она была когда-то: живой, настоящей, чувствующей момент. Не боль, не пустоту, не память о прошлом — а здесь и сейчас.

И вдруг что-то меняется.

Её движения замедляются. Она замирает, оглядывается — не так, как раньше. В её взгляде появляется что-то новое. Будто она уловила какой-то отзвук, какой-то след... меня? Наши глаза встречаются. Я знаю, что она не может меня разглядеть — слишком далеко, слишком темно, слишком много мелькающих огней. Но она смотрит туда, где я стою. И в её глазах — узнавание. Или мне только кажется? Она идёт ко мне. Шаг, ещё шаг. Кити зовёт её, но она не оборачивается. Я хочу крикнуть: «Стой! Не подходи ближе! Что-то не так, я чувствую угрозу — неясную, но реальную». Хочу предупредить, остановить, защитить.

Но я не могу.

Мои губы шевелятся, но звука нет. Я протягиваю руку — она проходит сквозь неё, не оставляя следа. Она делает ещё шаг, протягивает руку... и в этот момент кто-то толкает её сбоку. Она оборачивается, улыбается, а когда снова смотрит туда, где я стоял, — меня уже нет.

Я исчезаю, время вышло. Возвращаюсь в свой мир — яркий, кукольный, пустой. Сажусь на краю крыши, свесив ноги над пропастью, которой здесь не существует. Серьги поблёскивают на солнце, сумка со значками лежит рядом. Всё на месте. Всё, кроме неё.