Могила светлячков

20 мая

Сегодня в мое окно влетела бабочка.
Такая красивая, разноцветная, с большими
бархатными крыльями. Я попыталась
ее сфотографировать, но не смогла даже
встать с кровати, неловко перевернувшись.
Наверное, ей было забавно наблюдать за
моими барахтаньями на полу.
Я сама немного посмеялась и неосознанно
вспомнила Адама. Без него здесь слишком
холодно...
Элли

Недавно он навещал Элли в больнице. Мама навязалась следом, лишь бы лишний раз увидеться с врачом и спросить о результатах поиска донора. Адам уже заранее знал ответ, заходя в светлую девчачью палату с огромной клеткой для хомяка в углу. Он сам смог бы поместиться в ней при всем желании. Линкольн находился в ней, резво бегал в своем колесике, видимо, стараясь спросить лишний вес накопленной за щеками любви.

Увидев его, Элли просияла, улыбнулась с больничной кровати, оторвалась от разглядывания выкрашенных в лимонный цвет стен и похлопала по пуховому одеялу. Окно было открыто, пахло сиренью, на подоконнике стояли букеты со свежими цветами, пара записок и новая мягкая игрушка. В палате их было очень много, потому что ее бабушка каждый раз привозила с собой кучу подарков и сладостей, лишь бы порадовать свою любимую и единственную внучку.

Родителей у Элли не было, воспитывалась она бабушкой, не чаявшей души в единственной внучке, радуя ее подарками в каждый свой приезд. Раньше она привозила кучи конфет из любимого магазинчика сладостей и целое ведерко шоколадного мороженного с клубникой, которым они вместе заедали лекарства, спрятавшись от врачей и медсестер под цветастым покрывалом.

- Бабушка сказала, что мой протез почти готов. Не знаю, зачем она так старается, крылья все равно уже оборваны.

Элли упала на спину и утонула в простынях. Кажется, она стала еще меньше, а прошла всего лишь неделя. Бледное лицо с ярким макияжем лишь на несколько секунд треснуло, но после снова собралось, а Элли оживилась, упомянув приближающийся день рождения. Она много говорила о торте с кучей крема, карамельных шарах, колпаках на всем персонале и недолгой прогулке. Очень хотелось увидеть сирень, а не только почувствовать. Обещала сделать кучу фотографий и рисунков, обклеить ими весь мир и спрятаться от своей болезни за бумажными стенами и новым платком из голубого шелка. Он резал глаза, а она все оправляла его, словно норовившие сбежать мысли и мечты превратились в облака, ускользающие в окно.

До ее дня рождения оставалось чуть больше месяца, а она все гналась за временем, ловила его за разноцветный хвост и боялась не успеть, заранее разрисовывая колпаки и приглашая всех. Элли что-то чувствовала, но не могла разобрать, что именно, и от того сильно нервничала, прикусывая одеяло с бабочками и кроликами. Она обнимала его край, прижимала к груди и смотрела немного взволновано, нетерпеливо ерзая на месте. Одна ее ступня в зеленом носке в красный горох выглядывала наружу, пока другая, обтянутая специальным гольфом пряталась от чужих глаз. Элли немного нервничала, стоило только ее маленькому изъяну показать на глаза Адаму.

- Разве ты его не хотела? Сможешь выходить на улицу, к клумбам. Тебе же нравились цветы.

Элли невнятно промычала в знак согласия и кивнула для верности, бросив взгляд в окно. Ей очень хотелось пройтись по улице. Обычные прогулки, на которые ее выводили Берта или Бобби, просто расхаживая по небольшому дворику и толкая вперед коляску, не сильно радовали, больше даже скуку навевали. Когда это делал Адам, было, конечно, намного интереснее. Иногда он даже устраивал импровизированные гонки в тайне от врачей и медсестер, разумеется.

-Думаю, он будет очень неудобным, и пока я к нему привыкну, все успеет закончиться.

Она улыбнулась, а у Адама от этой улыбки сжалось сердце. Если бы он мог забрать себе и ее боль, он бы без раздумий согласился, вот только возможности такой не было. У него почти не осталось сил даже для самого себя.

**

22 мая

Встречи проходили стандартно в среду и субботу, ничем не отличались друг от друга ни словами, ни лицами, лишь формулировками. Дети умирали с каждой новой минутой ускользающего времени. Оливия пыталась дать им поддержку и призрачную надежду на возможное исцеление, которое казалось сладким обманом. Особенно в чудо верила малышка Сара, не расстающаяся с котом, которого уже не раз было предложено оставить себе. Но она всегда отказывалась, качала головой с прыгающими кудряшками красивого парика, и говорила, что о нем некому будет позаботиться, если она вдруг умрет. Ее легкие медленно угасали из-за рака, распускающего в груди шипастые розы. Она часто жаловалась, что они кололись внутри, но никогда не плакала, обещая закрасить шрамы мелками.

У самого болтливого из них был рак горла. Карл не мог говорить уже больше года и общался лишь жестами или носил с собой помятый желтый блокнот и обкусанный карандаш. От него его пальцы и чуть вздернутый нос, который он постоянно потирал, когда нервничал, всегда были сиреневыми. Рядом с ним неизменно садилась Нина, робко державшая за руку фиброз печени. Она усаживала его на свои колени или вплетала в длинную белую косу. Нина была старшей в их компании и гордо заявляла, что смогла дожить до девятнадцати. Сара любила ее волосы, часто переплетала их, добавляя распустившиеся цветы. Оливер шутил без конца, всегда носил шапку, даже если все обливались от пота, крепил к ней булавки от сглаза и не расставался с конфетами. Они были в каждом кармане, высыпались через край и оставляли за собой след из фантиков. Оливер всегда говорил, что по ним может найти дорогу до дома, и не всегда верилось, что это были просто шутки. Ребята переговаривались между собой, иногда упоминали какого-то Учителя и таинственно шикали, никогда не посвящая его в свою тайну.

Недоверие почти не задевало.

Место с клоуном все также пустовало, но у Адама не находилось сил или, быть может, достаточного желания, чтобы спросить об этом. Он послушно и исправно посещал все встречи, старался быть общительным, чтобы не расстраивать Монику и миссис Брукс, оказавшуюся в общем-то вполне приятной женщиной и хорошим куратором. Это место больше напоминало лагерь, в который родители привозили безнадежных детей, чтобы отдохнуть самим.

Только вот, у Джимми родителей не было. С ним Адаму общаться было легче всего, как не странно. Наверное, все сводилось к контрастам, ведь, если у него еще был призрачный шанс на возможное новое сердце, то у Джимми никакой надежды уже не было. Он рос в приюте до семи лет, а два года назад стал постоянным обитателем больницы, сражающимся с лейкозом. Долгое время лечение откладывалось из-за недостатка финансирования, после, когда несколько благотворительных организаций выделили нужное количество денег, общее состояние резко ухудшилось, и прогнозы стали неутешительными. Но решение попытаться было принято. На эти встречи Джимми попал относительно давно и был самым старым их участником, который знал всех и обо всем, несмотря на свою не сильную тягу к общению. Оливия уделяла ему особое внимание, но не показывала это прямо, изредка бросая цепкие, заботливые взгляды в сторону инвалидной коляски. Видимо, не хотела задевать его и без того израненную гордость, ведь его организм был настолько ослаблен, что большинство обыденных вещей были недоступны. К его коляске всегда была прикреплена капельница, от которой на тощих, костлявых руках оставались черные синяки. Им не хватало времени, чтобы сойти, поэтому их прятали под тугими повязками бинтов. Джимми не хотел сильно пугать Сару, хотя было глупо полагать, что присутствующих здесь детей могло хоть что-то оттолкнуть. Но все же. В девочке он находил особое очарование, даже улыбнулся один раз, когда она застенчиво принесла ему стаканчик с апельсиновым соком.

Возможно, Моника была права, выбрав для него это место, потому что дома все было не так хорошо, как казалось в больнице. Мама по-прежнему старалась сделать все зависящее, чтобы отвлечь и вылечить сына, в то время как отец, практически не присутствовал. Иногда он звонил, говорил, что задержится или вовсе не приедет по тысячи различных причин, погружая этим весь дом в уныние. Их отношения трещали по швам, повиснув на тоненькой нитке, носящей его имя. Трудно было осознавать, что брак твоих родителей держится на не слишком надежном сердце и воле случая. Если он не поправится, какая вероятность, что они сдадутся, и Моника останется одна?

- До следующей среды.

Джимми махнул ему рукой, попрощался с остальными и несмело улыбнулся малышке Саре, запрыгнувшей в машину своего дедушки. Сегодня ее мама отправилась навестить свою сестру и новорожденную племянницу, которой девочка хвасталась без остановки, обещая отдать ей все свои платья и лучших кукол, когда та немного подрастет, разумеется. Двери кареты скорой помощи закрылись, через небольшое стекло было видно, как приставленная к Джимми сиделка сменила капельницу и протянула ему пакетик с таблетками, когда машина завелась и медленно двинулась с постепенно опустевшей парковки.

- Привет! - Незнакомый голос прозвучал совсем рядом, заставив обернуться в сторону единственной машины - ауди миссис Брукс. Возле нее, практически рассевшись на капоте, стоял высокий, худощавый парень, которого он видел здесь впервые.

Адам кивнул на приветствие немного растеряно, словно не был уверен, что обращались к нему. Незнакомец крутил один из многочисленных браслетов на руках, поглядывая с улыбкой, в которой таилось притворство.

- Значит, порок сердца?

- У всех есть недостатки.

Незнакомец ухмыльнулся без злобы или насмешки. Кажется, они были одного возраста и схожей комплекции, разве что плечи его быть чуть шире, чем у Адама. Черные волосы были длинноваты, доходили до плеч и слегка вились, наверное, из-за высокой влажности. Он собирал половину прядей в неаккуратный пучок на макушке, перевязывал разноцветными резинками, оставляя торчать некоторые волосинки в разные стороны. Выглядел он вполне здорово, даже легкий румянец на щеках был.

- А у тебя что? - на вопросительно дернувшуюся бровь он пояснил. - Ты же тоже здесь оказался. Так что?

Глупо было полагать, что он был простым прохожим, прогуливающимся так далеко от города.

-Ничего, - он качнул ногой, словно пнул невидимый предмет, откидываясь на отведенные за спину руки. По лицу его скользнул последний солнечный лучик, заставил прищуриться и поморщить нос с небольшой горбинкой, - я почти полностью здоров.

Теперь уже Адам недоуменно нахмурился. Почти полностью здоров? В груди кольнуло что-то неприятное. Едва ли это была зависть, вовсе нет. Завидовать кому-то лишь потому, что его сердце работает исправно глупо, может, даже немного эгоистично.

- Какой смысл приходить сюда, если ты не умираешь? - получилось грубее, чем он рассчитывал.

- Моя мама ваш куратор, - он махнул в сторону входа. - Я навещаю ее иногда, чтобы вместе поехать домой. Мой велосипед снова сломался.

Парень указал на прислоненный к одному из кустов старенький велосипед с погнутым колесом и застрявшей в спицах большой веткой.

Вот как. Адам кивнул, не зная, что стоит ответить. Следовало бы уйти, наверное, не стоит общаться с абсолютно здоровым человеком, да еще и сыном собственного куратора. Он не знал, насколько это было профессионально и логично, но возможности отступить не было. Моника почему-то задерживалась, что было странно для нее. Обычно она уже встречала его, приветливо махала из машины, показывая купленные за время его сеанса пончики и сок. Кофе она не покупала ему из принципа, говоря, что оно плохо влияет на сердце, а себе не брала за компанию, в знак поддержки. Но сейчас на стоянке не было ни машины, ни Моники, ни пончиков с соком, а только этот новый не совсем знакомый.

- Твои родители задерживаются?

Он шагнул ближе, оглядел внимательно и слегка наклонил голову к плечу. Он выжидал чего-то или же изучал слишком внимательно, привлекая и отталкивая одновременно.

- Мама должна скоро приехать.

Рядом с ним было странно. И еще сложно было сказать, нравилось ему это или нет.

- Будешь ждать ее здесь?

Простое пожатие плечами в ответ.

- Кажется, ты не очень любишь разговаривать. Меня, кстати, зовут Эйден. Твое имя я знаю, можешь не представляться, - он махнул рукой для пущей убедительности.

Адам хмыкнул. Эйден вел себя слишком открыто для человека, с которым только впервые познакомился.

Спустя пару минут, словно по команде, вышла Миссис Брукс, постукивающая по асфальту каблучками своих лакированных туфель. Заметив Адама, она кивнула ему, улыбнулась тепло, снисходительно, как обычно улыбаются детям врачи. Он не любил такие улыбки, но всегда из чистой вежливости улыбался и кивал в ответ, понимая, что о нем забудут, как только он скроется из виду. Заметив сына, она заметно оживилась, а, приблизившись, и вовсе чмокнула в щеку, после самостоятельно стерев отпечаток помады.

- Твоя мама задерживается? - Обращалась она уже к Адаму, останавливаясь рядом с собственной машиной и открывая дверь. У самой двери она едва не споткнулась о небольшой камушек, попавший под каблук, но смогла удержать равновесие, оборачиваясь, словно ничего не было, и ожидая ответ.

- Мы могли бы тебя подвезти, - предложил Эйден, уже убравший старый, поломанный велосипед в багажник, который закрыл не с первого раза, и повис на открытой задней дверце, опираясь на нее всем весом.

Оливия на секунду поджала губы, то ли раздумывая, то ли выражая недовольство, которое, впрочем, смог бы распознать только ее сын, все это время внимательно наблюдающий за Адамом. Он смотрел почему-то не в глаза, и даже не в лицо, а в район груди, где за тонкой тканью футболки неровно билось сердце. Женщина не обратила на это внимания, вновь мило улыбнулась, и кивнула, поддерживая идею, хотя особого энтузиазма видно не было. Почему-то просто поддерживалось желание сына, против которого она не пошла, ожидая ответа.

- Спасибо, но мама скоро приедет, не волнуйтесь, - Адам отмахнулся, надеясь, что звучал убедительно.

Женщина замешкалась на секунду, словно сомневаясь, но все же кивнула и села в машину, попросив позвонить, когда он окажется дома.

- Еще увидимся, Адам.

Эйден улыбнулся и помахал ему, как старому другу, которого знаешь с пеленок, подмигнул напоследок и скрылся в машине, хлопнув дверью сильнее необходимого. Оливия что-то сказала сыну, бросила последний взгляд на своего нового подопечного и выехала с парковки, быстро набирая скорость. Черная ауди была видна всего пару секунд, а после скрылась за первым же поворотом, оставив его одного.

Ожидание, наверное, одна из самых страшных пыток. Телефона, чтобы позвонить, не было, пейджер он с собой не носил, а сейчас жалел об этом, пнув одну из многочисленных шишек. Можно было бы дойти до автобусной остановки, он видел, она была совсем недалеко отсюда, может, в паре километров, не больше. Если идти быстрым шагом, то за полчаса спокойно можно добраться и сесть на первый же автобус до города. Вот только так можно было разминуться с мамой. Трудно представить, как она будет волноваться, не обнаружив сына на месте. Хотя, он вполне мог бы добираться до дома самостоятельно, но отказывать маме в таком маленьком проявлении заботы не хотелось.

Прошло больше часа, солнце уже скрылось за высокими деревьями, стало заметно прохладнее, кажется, приближался дождь. Адам поднял воротник рубашки и натянул рукава толстовки ниже. Несмотря на май, вечера и ночи все еще были прохладными. Идея отправиться на остановку больше не казалась глупостью, в груди все больше нарастало беспокойство за маму и совсем немного за самого себя. Простуду в его состоянии было подхватить проще простого, а вот вылечить весьма проблематично. Прошлый раз едва не стоил ему жизни из-за поднявшейся температуры и подскочившего давления, поэтому болеть еще раз не хотелось. Элли, конечно, наверняка уже соскучилась по нему, но пациентом видеть не хотела бы, это точно.

Вдалеке послышался шум. Адам прислушался, чуть вытянул шею, словно это помогло бы ему увидеть что-то за высокими елями. Машина приближалась, и совсем скоро блеснули фары, показался знакомый тепло-красный цвет остановившегося пикапа. Встрепанная Моника выскочила из машины, даже не став ее заглушать. Одежда на ней была домашняя, немного помятая, словно она выскочила в ней, оторвавшись от домашних дел. Щеки были красными, а глаза виноватыми, со слегка покрасневшими уголками.

Она забыла. Забыла забрать сына.

- Боже, Адам, прости, - женщина подбежала быстро, обхватила чужие руки своими, словно пыталась согреть. Непроизвольно он шмыгнул, попытался улыбнуться, но знал, что вышло плохо.

- Все в порядке, мам, поехали домой. Я замерз.

Моника активно закивала, как болванчик и едва ли не силком потащила его к машине, усаживая на заднее сиденье, как ребенка, и включая печь на максимум. Она все бубнила что-то себе под нос, может, извинялась, а, может, ругала, Адам особо не вслушивался, прислонившись лбом к стеклу и наблюдая за смазанной картинкой. Хотелось спать, может немного перекусить, но лучше закутаться в одеяло и не проснуться до следующей весны. Видимо, заметив его отрешенность, или же устав, Моника замолчала, не прекращая поглядывать в зеркало заднего вида. Спустя еще несколько минут тишины она включила радио, а напряжение только увеличилось. В нем можно было увязнуть, как в приторной патоке, захлебнуться и больше никогда не выбраться.

Он постепенно согрелся, снова услышал слабые сигналы от сердца, с особым усердием разгоняющего кровь. Оно старалось ради него?

- В следующий раз я поеду один.

Моника вздрогнула, пальцы ее сильнее сжали руль, скрипнула пропитанная лавандой кожа. Она растерянно заморгала, словно снова забыла о его присутствии, и рассеяно улыбнулась. Или губы ее дернулись в судороге?

- Адам, прости. Я совсем забылась. Обещаю, что больше...

- Я же сказал, что в порядке, - прозвучало немного резче, чем он рассчитывал, и стало совестно. Кажется, женщина перед ним стала еще меньше, сжалось, под грузом собственной вины, и ему захотелось смягчиться. - Не хочу отвлекать, да и я уже достаточно взрослый для этого. Не считаешь?

Он заглянул в отражение ее глаз, улыбнулся совсем по-мальчишески, как раньше, в детстве, как не улыбался уже очень давно. Где-то в груди скреблось что-то неприятное, сердце немного ныло, и он списывал это на непринятые таблетки, заведомо зная, насколько сильно себя обманывает.

- Обещаю, что возьму с собой пейджер и телефон. Все будет хорошо.

Возражения не принимались. Моника лишь повержено кивнула, отворачиваясь и возвращаясь к дороге. Кажется, она снова допустила ошибку.