Дорога из желтого кирпича

2 мая 2002 года.
«Впервые я умер 9 сентября 1984 года».
Адам

Странно думать о таком. По законам вселенной у каждого человека смерть,ровно, как и рождение, бывает только один раз в жизни. Ты рождаешься,проживаешься отведенное время, умираешь. Адам считал душу бессмертной,верил в перерождение и был точно уверен, что в прошлой жизни успел сильно провиниться, если Великая Вселенная решила выдать ему не самый счастливый билет.

Но ведь ошибаться не порок. Жаль, что в его отношении это не работало.

Когда рождаешься с болезнью, то приходится смириться, что спокойной жизни не будет. Адам осознал это слишком рано, буквально с первого же удара своего не самого надежного сердца. Она стала маленькой ошибкой, которую не смогли заметить. Его сердце билось неправильно, медленно, но верно подходя к страшному приговору - пороку. Он не ставит крест на тебе сразу, с ним можно жить «ни в чем себе не отказывая», если принимать лекарства, соблюдать режим и контролировать нагрузку. Поэтому прежде, чем научиться ходить, уже осознаешь, что находишься в клетке из собственного тела.

Прожить с пороком можно, и вполне себе неплохо. Иногда даже забываешься, если только после небольшой пробежки не валишься с ног,хватаясь за грудь, в которой взрываются фейерверки. Так случилось с Адамом.Порок оказался не единственным его спутником. Расположившись в его сердце,как хороший хозяин, он завел сердечную недостаточность.

Дальше куча лекарств, больницы, мелькающие лица врачей в кипенно-белых халатах (иногда ему казалось, что он даже слышал, как хрустит ткань) и усталый взгляд матери. Лекарства на вкус были горькими, от них немел язык, и ужасно раскалывалась голова, идя рука об руку с тошнотой; больницы казались слишком холодными, пустыми, и имели удушающий запах тоски, безнадежности и смерти. Все врачи звучали одинаково заунывно, повторяя одни и те же неутешительные слова, когда сам Адам ломался внутри, чувствуя, как медленно,но верно в сердце разрастался терновник, пока за закрытыми окнами его палаты цвела весна.

- Ты уверен, что все собрал?

Моника заглянула в палату и немного неловко переступила с ноги на ногу,натягивая ниже рукава и без того растянутого лилового свитера. Выглядела женщина помято, устало, с залегшими под глазами тенями и глубокой складкой у чуть дернувшихся губ. Кажется, она хотела улыбнуться, но не рискнула закончить начатое.

Адам кивнул и присел на уже голую койку, машинально огладив металл пальцами. У него было немного вещей, особо собирать то и не пришлось, всего лишь маленькая сумка с одеждой и коробка книг с потертыми от частого чтения уголками. Он провел здесь чуть больше полугода, намного больше, чем в остальных больницах, поэтому вполне считал палату своей. Он знал каждый уголок, начиная с длинной, но едва заметной трещины в штукатурке стен,немного оббитой ножке тяжелого стола у окна и закачивая корявой надписью на подоконнике, оставленной им же.

Можно ли было считать это место домом?

-Тогда, - Моника прокашлялась, - может, пойдем? Отец уже ждет внизу.

- Хорошо, - Адам поднялся и кивнул, чуть закусывая губу. Чувствовалась странная пустота, словно из его груди уже успели вынуть сердце.

Он взял приготовленный чемодан, половина которого пустовала, и шагнул к матери, решив не оглядываться напоследок. Наверняка, это не последняя его больница. Моника тут же мимолетно огладила непослушные кудри светлых волос, ухватила коробку одной рукой и приобняла, что с трудом ей давалось из-за разницы в росте. Она была женщиной миниатюрной и худощавой, особенно в последние годы. Болезнь постепенно съедала не только его, но и мать, проявляя небывалую жадность. Словно откусывая крохотный кусочек от его сердца, она вгрызалась и в душу женщины, становившейся все меньше и меньше. Она таяла,как сахарная вата, упавшая в пруд.

Они вышли вместе. В холодном и санитарно-чистом коридоре было невероятно много света и сильно пахло моющими средствами. Этот запах пропитал все вещи и самого Адама, что, кажется, за целую вечность не выветрится. На пути им не встретилось ни одного врача и ни одного пациента.Тихий час - время, когда запрещено покидать палаты, а он решился покинуть целую больницу. Это ли не повод считать себя настоящим героем?

Лифт звякнул, останавливаясь на их этаже, а сзади хлопнула дверь одной из палат, затем раздался грохот, словно что-то тяжелое рухнуло на пол. Адам обернулся, остановившись так резко, что мама рисковала споткнуться. Из палаты под номером 349 показались колеса каталки, а затем и маленькое тельце, сидящее в ней. Элли чуть наклонялась вперед, испуганно смотря в сторону уходящего пациента. Теплая пижама сидела криво, а платок,покрывающий голову, съехал чуть в сторону, открывая гладкую кожу. Его края с мягкими кисточками игриво щекотали ее плечо и грудь, исчезая в слегка распахнутом вороте.

- Адам, подожди!

Заднее колесико зацепилось за дверной косяк, не позволяя выехать. Элли дернулась по инерции и опустила недовольный взгляд вниз, напрягая тощие,длинные ручонки. Адам поставил чемодан на пол и быстро направился к ней,останавливаясь точно напротив и упираясь в ручки. Он качнул коляску назад и вбок, выравнивая, улыбаясь во все тридцать два. Кажется, Элли рисковала ослепнуть, даже не прищурившись.

- Ты не попрощался! - острый кулачок ударил его в плечо не сильно, но все же ощутимо. - Я понимаю, если ты не попрощался со мной, но как же Линкольн?

Элли смотрела на него с чистейшим негодованием, поблескивая глазами, в которых жило море. Она невинно хлопала редкими ресницами, хмурилась и прятала обиду в уголках потрескавшихся губ с привкусом горьких таблеток и клубничного мармелада. Милая, милая Элли. Адам обхватил ее за впалые щеки и заискивающе поиграл бровями, чуть поглаживая кожу большими пальцами.

- Прости-прости! Клянусь, что я хотел с вами попрощаться!

- Мы не верим!

И словно в подтверждение ее слов, что-то в небольшом кармашке ее толстовки завозилось, дернулось и выглянуло наружу, дергая крохотным носиком. Линкольн выжидал пару секунд, а после выскользнул из укрытия,расположившись на одной из ног хозяйки. Толстый хомяк с полоской вдоль позвонков. В его маленьких лапках умещались цельные грецкие орехи и вся любовь Элли, которую он упрямо прятал за румяными щеками. Иногда казалось,что он мог съесть ее целиком.

- Кажется, на меня не злятся.

Моника рядом покашляла, словно намекая, что пора уходить. Отец и правда ждет их уже слишком долго, истратив отведенное время. Ему нужно вернуться на работу, пока его сын распрощается с очередной больницей, в которую,может, вернется уже сегодня вечером. Доктор Эттвуд не давал никаких точных прогнозов, лишь тонны предположений и одну крошку надежды на новое сердце. Кажется, то, что внутри, уже давно не бьется.

Элли недоверчиво посмотрела на тощую женщину, нахмурилась, поджимая дрогнувшие губы, и подалась вперед, цепляясь слабыми руками в чужие плечи.Острый подбородок давил на плечо, но он не возражал, обнимая так же крепко в ответ. Элли в его руках была такой маленькой, такой хрупкой и невероятно живой. Теплое дыхание ее шевелило короткие кудряшки и грело кожу, когда она чуть сместилась, прижимаясь к уху.

- Не возвращайся сюда больше, Адам. В этих стенах умирают бабочки.

Элли отстранилась, улыбнулась, надломив пергаментные губы, и чуть оттолкнула его, на большее бы не хватило сил. Она сама была бабочкой, у которой уже обломали крылья и забрали частичку тела. У нее не было левой ноги ниже колена, и пустая брючина была ушита. В горле у него встал ком, но он лишь кивнул, отстраняясь. Линкольн недовольно завозился на коленях и снова спрятался в кофту, скрываясь в голубых складках.

Лифт снова звякнул, как микроволновка, и Моника уже взяла его за руку. Элли махала рукой, продолжая улыбаться, когда двери лифта закрылись, и, он уверен, даже когда он покинул больницу. Стены ее снаружи были неприметными, серыми, безликими. Среди серости камня выделялась старенькая красная машина отца, сверкающая в лучах яркого майского солнца и высаженные кем-то очень давно кусты жасмина. Он пах слишком сладко и вызывал ощущение приближающейся смерти, почему-то всегда расцветая в честь чужих похорон. Позади него была не больница, а кладбище с мертвецами, которых по какой-то причине забыли похоронить...

**

11 мая

Когда у тебя порок сердца, то начинаешь по-другому смотреть на мир и окружающих тебя людей. Словно через призму преломляющихся серых лучей.Появляется куча ограничений, вроде того, что нельзя сильно нагружаться,нужно следить за пульсом, привыкать к куче таблеток и небольшому пейджеру.Последний Адам забросил в рюкзак сразу же, как вернулся из больницы, заходя гостем в собственный дом. С последнего его визита прошло не больше полугода,ничего не изменилось, кажется, даже пыль в углу была точно такой же. Часы отставали на пять минут, а мама все не решалась их перевести, словно обманывала себя жизнью в прошлом, стараясь выкрасть немного времени. Рядом с часами на полке куча фото с ним, с бабушкой, с соседским мальчишкой и псом Роки, умершем несколько лет назад, с еще бьющимся сердцем, которое можно было разглядеть через полосатую футболку.

Первые дни мама пыталась влиться в новую колею. Она готовила больше еды, опустошая все полки в магазине, старалась не задерживаться на работе,предлагала сделать ремонт в старой комнате, но все равно иногда забывала, что снова стала матерью. Моника проходила мимо его комнаты, когда он тихо лежал на старой кровати, недоуменно хмурилась, замечая свет, а после корила себя за глупое поведение. Она отвыкла о ком-то заботиться, отвыкла видеть кого-то кроме Фрэнка и вечного одиночества.

Отец появлялся дома нечасто. В первые несколько дней после выписки он старался успевать к ужину, заходил в собственный дом гостем и иногда путался в расположении вещей, словно давно не жил здесь. С Моникой он почти не взаимодействовал, лишь бросал несколько сухих замечаний касательно ужина,вскользь упоминал навалившуюся работу и переводил взгляд на сына, замирая.В такие моменты Адаму казалось, что он видит вращающиеся шестеренки в голове родителя и панический ужас от осознания, что не может найти слов для начала диалога. Сухие тонкие губы Фрэнка размыкались, но почти также быстро складывались в неуверенную улыбку, маскирующую неловкость.

Вскоре, даже такие совместные ужины прекратились, и они с Моникой остались одни.

Адам начал выключать свет. А его мать спустя неделю после выписки предложила посетить одно место. Анонимные собрания всегда казались ему чем-то безнадежным, глупым и невероятно соленым от непролитых слез. От них щипало в глазах и приходилось постоянно их смачивать, разглядывая пустые тела с готовыми покинуть их душами. Первую брошюру Адам выбросил, не задумываясь, вторую скомкал, а на третью согласно кивнул, съедая невкусную кашу. Моника была отвратительным поваром, но прекрасным человеком,посветлевшим лишь от небольшого шага навстречу.

Первая встреча произошла в дождливую субботу одиннадцатого мая. Облака были темными, тяжелыми, покрывали одеялом небо с самого утра, угрожая устроить великий потоп. Мама была оживленной весь день, говорила громче обычного, улыбалась шире, а в глазах снова затлел уголек. Она убрала волосы в аккуратную прическу, оставив несколько озорных прядей у висков, нанесла легкий макияж и разом помолодела. Трудно представить, что в восторг ее смогло привести такое незначительное событие. Скорее всего, она была рада тому, что Адам решил придерживаться ее маленького и местами даже глупого плана по спасению сломанного сердца. Но он был готов подыграть ей.

Встречи проходили за городом, в десяти километрах езды, в старом планетарии, закрытом уже лет семь. В маминой брошюре что-то писалось о благотворном влиянии чистого воздуха, тишины и единства с природой. Хотя это больше походило на то, что обреченных пытались спрятать от остальных, вот только кого именно хотели огородить, было большим вопросом. Начинались онив шесть вечера и обещали приятную, поддерживающую и дружелюбную атмосферу вроде дружеского чаепития. Моника, ухватившись за эту идею, даже испекла шоколадные кексы по «бабушкиному» рецепту, который она тайком скачала из интернета. Получились они неказистыми, но вполне съедобными.

Прямо на парковке, так как из-за спешки они приехали немного раньше необходимого, всего-то на полчаса, их встретила Оливия Брукс - вдохновитель,куратор и руководитель всего этого мероприятия в одном лице. Она красовалась на обложке брошюры. Высокая, стройная, как маленькое деревце, в лакированных лодочках, белом офисном платье и с дежурной улыбкой во все тридцать два. Она смотрелась немного нелепо на фоне высоких деревьев,местами побитой дороги и разросшихся кустов. Моника рядом с ней, несмотря на все старания, казалась блеклым подобием дорогой куклы, которую хотели выдать за оригинал. Пробегаясь глазами по профессионально уложенным светлым локонам и идеальному маникюру, женщина рядом с ним разом потухла,зажалась, неуверенно переступила с ноги на ногу и выставила перед собой поднос с кексами, как последнюю защиту.

- Добрый день. - Оливия заблокировала двери черной ауди, чуть прищурившись. - А вы наш новенький?

- Добрый, - Моника оживилась и активно закивала, - да, это мой сын Адам.

- Какой красивый мальчик, - Оливия подошла ближе, цокая каблучками,остановилась рядом и разом окинула гостей взглядом, словно оценивала. Образ помощника больным детям был ей не к лицу, скорее модный офис с дорогой мебелью, богатый дом с маленькой, вечно недовольной чем-то собачкой. Таких женщин обычно изображали в рекламах, где говорили о счастливой жизни и маленькой американской мечте. - Надеюсь, тебе у нас понравится. Меня зовут Оливия Брукс, если хочешь, можешь обращаться по имени. У нас с этим нестрого.

Она пыталась казаться молодой, и явно была старше, чем выглядела.Возможно, даже старше Моники, только вот с его матерью возраст сыграл злую шутку, а Оливию обошел.

- Знаете, я так долго пыталась его уговорить сюда приехать. Он иногда бывает упрям.

Мама махнула рукой, засмеялась немного жеманно, словно старалась походить на даму из высшего общества. Выходило из рук вон плохо, но Оливия,нужно отдать ей должное, даже не моргнула.

- Упрямство не всегда плохая черта. Мой сын тоже не отличается идеальным поведением.

- А ваш тоже?..

- Нет, - уголок губ ее дернулся, слова прозвучали чуть резче, и образ милой,приветливой женщины слегка треснул. Она быстро вернула его, моргнув, словно одним этим движением могла сменить себе маску. - Он полностью здоров, если вы об этом.

Разговор был проигрышным с самого начала. Неловкость сгустилась, и даже несчастные кексы уже не смогли бы закрыть расстроенную, немного смущенную своим порывом Монику. Ее руки чуть дрогнули, и Адам снова ощутил укол совести. Он повернулся к матери, мягко перехватил поднос, чуть коснувшись ее пальцев. Она порезалась с утра, когда готовила ему завтрак.

- Спасибо, что подвезла, и за кексы тоже. Думаю, они всем понравятся. Ты же заберешь меня, мам?

Ему же не сложно быть поддержкой?

Моника растерялась на секунду, но тут же снова собралась, разом выпрямилась и улыбнулась, засияла, то ли радуясь спасению от неловкости, толи похвале своим кулинарным навыкам, то ли из-за простого обращения. Она так нуждалась в напоминании, что является матерью.

- Да, я, знаешь, - она нервно заправила кудряшки за уши, заговорила сбивчиво, облизывая чуть потрескавшиеся губы, - конечно, я тебя заберу.

- Тогда увидимся после.

Оливия уже отошла от них. Возможно, потеряла интерес, а, может, не хотела мешать, или же просто решила не тратить времени, возясь со связкой тяжелых ключей. Моника кивнула робко, словно не имела на это права, коснулась губами его щеки и смотрела в след, пока фигура не скрылась за тяжелыми дверьми.

Он тихо шел за Оливией, нес впереди себя кексы и зачем-то считал удары ее каблуков. Прежде, чем они вошли в главный зал, он насчитал ровно сто тринадцать. Помещение было просторным, без окон, но зато с подсвечивающимся потолком, который Оливия тут же включила, сказав располагаться. В самом центре стандартно кругом были выстроены стулья, по краям ровным рядом стояли длинные столы с пластиковыми красными стаканчиками, графинами с водой, пачками печенья, шоколада, несколько упаковок сока и лимонад. В большой вазе грудой лежали конфеты в ярких фантиках, рядом Миссис Брукс поставила вымытые фрукты и принесенные Адамом кексы. У дальней стены стоял тяжелый шкаф с длинными рядами полок,заставленных игрушками: плюшевые медведи всех расцветок, куклы, лисы,зайцы, даже парочка коал и потрепанный кот с оторванным носом-пуговкой. От края шкафа к стене крепилась бумажная гирлянда, сделанная, видимо, кем-то из детей.

Стульев здесь было немного, всего семь, и это успокаивало. К одному из них,что располагался дальше от входа, были привязаны гелиевые шарики красного,голубого и зеленого цвета, на нем сидел игрушечный клоун в яркой расцветке,но с печальным лицом. Он не любил грустных клоунов. Они всегда вызывали жалость, а не приступы безудержного веселья.

Остальные начали приходить постепенно. Кто-то радостно вбегал и спешно приветствовал Оливию, вручая ей маленькие самодельные подарки, кто-то вплывал, медленно, осторожно, ступая по полу так, словно прямо сейчас мог раствориться. Это были призраки с потухшими глазами и простой необходимостью быть кому-то нужными. Среди них выделялся мальчик в коляске, что вызвало мысли об Элли. Он был худой, даже тощий, с выглядывающими из больничной одежды конечностями, обтянутыми серой кожей. Совершенно лысая голова не была ничем скрыта, брови и ресницы отсутствовали, делая его похожим на инопланетное существо, смотрящее намир большими синими глазами. Его море почти полностью превратилось в соль.

Джимми был восьмым.

Когда все расселись, а место с шариками и клоуном так и не было занято,Оливия попросила Адама представиться, доверительно кивнув в знак поддержки. Все внимательно обратили к нему свои взгляды, самая младшая участница в розовом платье, с синими бантами в смольных волосах и с тем самым котом в руках, подалась вперед, собираясь ловить каждое слово нового знакомого. Кажется, ее звали Сарой, и она была местной любимицей с неутешительным прогнозом - раком легких.

Джимми посмотрел на него отстраненно, слегка повернув голову. Кажется,даже это движение далось ему не совсем легко. Адам поднялся, машинально поправил толстовку.

- Всем привет. Меня зовут Адам, и я умер 9 сентября 1984 года.