Глава 1:Странный старик

Проклятие Алатар:Часть I

Глава 1: Странный старик

Хвост Василиска с хрустом пробил последний щит. Ниниэль отлетела к скале, чувствуя, как яд сжигает вены.

— Мама... Папа... Простите, — мысль мелькнула, как искра. В ушах звенел их последний крик: «Беги, Нини!»

Чудовище шипело, приближаясь. Внезапно сверху посыпались камни.

— Ох, чёрт! — раздался старческий голос. — Опять эта проклятая трава на утёсе!

Из-за скалы вынырнул старик в плаще, покрытом шрамами от когтей. Он размахивал посохом, будто прогонял назойливую муху. Василиск зарычал, но маг лишь зевнул:

— Закопать? Поджарить? — он почесал бороду. — Или...

ХЛОП!

Невидимая сила вдавила чудовище в землю. Ниниэль успела заметить, как старик судорожно потянулся к пояснице:

— Ай, спина! Ну вот, опять...

Сознание поплыло. Последнее, что она услышала:

— Эй, девочка! Не вздумай умирать — я за лечение беру втридорога!

Запах полыни и крови вернул её к жизни. Ниниэль очнулась в хижине, где каждое окно было завешено травами. На стене висел меч с гравировкой: «Для старого сердца, закалённого в одном горне с моим».

— Ожила! — старик поднёс к её губам чашку с дымящейся жижей. — Пей. От моих зелий никто ещё не умирал.

Горький вкус обжёг язык.

— Вы... маг?

— Садовод-любитель, — он подмигнул. — Вальден. А ты?

— Ниниэль . Я...

— Принцесса без короны, — перебил он, вращая в пальцах её медальон. На треснувшем гербе Мильфгарда виднелись следы крови. — Рассказывай. И не ври — я чувствую проклятия за версту.

Она сжала край одеяла. Картины всплывали, как кошмары:

Детство: Отец учил её танцевать с посохом в тронном зале. «Магия — это музыка, Нини. Слушай ритм мира».

Ночь предательства: Суреон Риглаф, её крёстный, пронзил отца магическим клинком. Кровь брызнула на фамильное зеркало, превратив его в портал.

Побег: Она бежала через зеркальный лабиринт, пока призрачные всадники крушили отражения. Их предводитель шептал: «Твоя кровь откроет врата».

— Они думают, я — ключ к древней силе Алатар, — закончила она, показывая шрам на запястье в виде спирали.

Она провела ладонью по шраму — там, где отец однажды завязал ей браслет из сухих цветов. Теперь кожа горела, словно в ней до сих пор тлел огонь, поглотивший тронный зал. "Ты ведь знаешь, Нини, — шептал он тогда, — цветы засыхают без воды,но они не засохнут пока о них помнят", — но сейчас даже воспоминания обжигали.

Вальден бросил медальон в котёл.

— Суреон Риглаф... — он произнёс имя, как проклятие. — Мы с ним когда-то были знакомы. Пока он не присоеденился к Призрачной расе.

Утром Вальден разбудил её, швырнув в лицо горсть снега:

— Вставай! Сегодня учимся жечь тьму.

— Я знаю огненные заклинания...

— Огонь? — он фыркнул, поджигая свечу взглядом. — Это для подмастерьев. Ты будешь создавать свет.

Он вложил ей в руки посох, обёрнутый кожей древнего дракона:

— Закрой глаза. Вспомни момент, когда ты чувствовала себя в безопасности.

Мамины руки, заплетающие ей волосы. Отец, читающий сказку у камина.

Посох дрогнул, выпустив робкий луч.

— Слабо! — Вальден швырнул в неё яблоком. — Ты цепляешься за прошлое, как за спасательный круг. Но свет — это не ностальгия. Это груз, который ты выбираешь нести.

Ниниэль стиснула зубы. В голове промелькнули лица крестьян из сожжённой деревни, старуха, протягивающая ей последний кусок хлеба во время бегства...

Посох вспыхнул ровным сиянием, озарив поляну.

— Лучше, — кивнул Вальден. — Но светит, как фонарь у двери. А должно — как маяк для тех, кто заблудился во тьме.

Вечером в свете догорающего костра Ниниэль развернула потрепанный лист пергамента. Детская рука неумело изобразила семью: отец с магическим жезлом, мать, поправляющая корону, и между ними — маленькая девочка, держащая их за руки. В углу кривыми буквами: "Для мамы и папы".

— Я спрятала его в сапог в ту ночь... — прошептала она, проводя пальцем по выцветшим чернилам. — Когда убегала через зеркальный коридор.

Вальден, чинивший посох, замер. Его взгляд упал на рисунок, и в глазах мелькнуло что-то знакомое.

— Дай сюда, — его голос звучал неожиданно мягко.— Сожги,сожаления — яд для мага.

— Вы тоже потеряли семью?

Он замер. На миг в его глазах отразился силуэт девушки с посохом — возлюбленной, которую он не видел уже больше 10 лет.

— Я потерял всё, — сказал он, разжигая костёр. — Но тьма оставила мне голод.

Она неохотно протянула свой пергамент. Старик развернул его, затем неожиданно достал из-за пазухи другой рисунок — искусно выполненный углем портрет рыжеволосой женщины с посохом. Надпись гласила: "Эльвира. 37-е лето".

— Моя возлюбленная, — прошептал он. — Носил этот рисунок дольше, чем мы смогли быть вместе.

Ниниэль увидела, как его большой палец автоматически потянулся к обугленному краю портрета.

Вальден поднес оба рисунка к огню.

— Нет! — Ниниэль вскочила, но он отстранился.

— Эти картинки — как незаживающие раны. — Его голос дрогнул. — Ты хранишь мертвых, вместо того чтобы защищать живых.

Когда пламя коснулось детского рисунка, чернила вдруг вспыхнули синим светом. Ниниэль инстинктивно схватила пергамент — и на её ладони проступил тот же спиральный шрам, но теперь он мерцал тем-же синим светом, как живой.

— Интересно, — пробормотал Вальден, пряча руку под плащ, — твоя кровь помнит то, что даже ты не знала.

На мгновение Ниниэль увидела, как на ее детском рисунке оживают улыбки родителей... затем они скривились в мучительных гримасах. Вальден резко потушил огонь, оставив лишь обугленный фрагмент — ту самую маленькую девочку между взрослыми.

— Остальное... должно сгореть, — сказал он, возвращая ей уцелевший клочок. — Но эту часть — ту, что была настоящей ты, — можешь оставить.

Наступила тишина, нарушаемая только треском дров. Ниниэль сжала в кулаке обгоревший фрагмент, чувствуя, как пепел въедается в кожу.

— Когда-нибудь, — произнесла она, глядя на портрет Эльвиры в руках Вальдена, — вы расскажете мне, какой она была.

Старик резко свернул пергамент и сунул его обратно за пазуху.

— Когда-нибудь.