Полдень
Общую картину поля, которое мы ранее изуродовали блиндажами и окопами, дополняли дымящиеся воронки. Меня, и ещё человек двадцать выстроили в шеренгу, и приказали снять портупеи и сапоги, несмотря на февральскую, промозглую погоду, я не чувствовал холода из-за бурлящего в крови адреналина. Минуты тянулись целую вечность, тряслись руки и я с трудом расстегнул ремень. Слёзы текли лицу и я совсем не стыдился их от осознания того что сейчас нам скорее всего выдадут лопаты, а потом залп станет последним звуком, который мы услышим в своей жизни. Я заметил как один из солдат начал разворачивать пулемёт и заправлять ленту. Кто-то из наших тоже это заметил, побледнел и упал, обморок, прийти в себя ему уже не дали. Всё. Я вижу как он закрывает крышку и закрываю глаза. Как я много тебе не сказал. Как же я люблю тебя и как же я люблю вас милая матушка. Аминь!!
Пулемёт мерзко затрещал, звенели гильзы падая на разрытый грунт, шеренга пленных начала редеть слева направо. Гортанный окрик остановил кровавый сенокос и привёл меня в чувство. Пулемётчик, также недоуменно смотрел в сторону откуда шёл звук и сбив каску на бок вытирал пот со лба. Человек, издавший этот крик, махнул рукой, подзывая ближайшего к нему солдата. Пока они общались я начал разглядывать его форму, фуражка, наградные знаки, явно высокий чин, сухое лицо, возраст около пятидесяти, это из тех людей которые отжили в армии всю свою жизнь и повидали абсолютно всё. На форме не было ни единой пылинки и это говорило о том что человек был из командования.
Солдат которому отдали приказ, повернулся к уцелевшим, обделавшимся и плачущим пленным и указал нам направление движения.
Солнце выжигало глаза и казалось хотело уничтожить всё живое, что осталось на этом, забытом всеми поле боя. Монотонное шарканье босых ног и вздохи, перемешивались с бряцанием оружия и всё это сливалось в сплошной гул, как на базаре, от большого скопления людей. Запах пота и военной техники забивал лёгкие и разрывал их изнутри. Я попытался абстрагироваться и вернуться в состояние полусна который навевал счастливые моменты жизни. В этот момент послышались команды, началась беготня, солдаты начала перестраиваться,занимать позиции и окапываться. Нас построили в шеренгу и поставили на колени спиной к окапывающимся частям, не покидало ощущение того что сейчас что-то должно произойти. Я смотрел на пологий склон и никак не мог понять для чего на построили. Вдруг верхушка склона начала оживать, сначала замаячили, поблескивая на солнце, штыки винтовок, потом показались головы. Наша пехота разворачивалась для атаки. И тут я понял для чего мы тут стоим! По коже побежал холодок. Ну теперь точно всё. Как-то одним из вечеров в блиндаже капитан Стивенс рассказывал про это, они выстраивают пленных на коленях перед своими позициями, что бы нас деморализовать и усложнить ведение огня.
У кого-то из наших помутился рассудок, он встал и пошёл,как слепой размахивая руками в воздухе, навстречу нашим атакующим частям. Далеко уйти ему не дали. Я узнал его, это был самый молодой из нашего взвода, он был пианистом и попал на фронт случайно. Каждый день он долго молился по вечерам на меленькое потрепанное Евангелие в чёрном кожаном переплёте. В нашем взводе были очень общительные парни и только этот тип отличался угрюмой нелюдимостью.
Я очнулся от размышлений и начал различать отрывки родной речи которая, ветром доносилась с наших позиций. Сзади уже развернули пулемёты и окопались. Я не понимал чего же медлят наши, в учебке говорили о том, что внезапность атаки это девяносто процентов успеха. В то время как атакующие части не спеша занимали высоту, позади нас тоже началась невероятная суматоха. Я слышал как с тяжёлым гулом ухают гаубицы с постаментов на землю, как кашляют и решаются солдаты в клубах пыли. И среди всего этого шума и неразберихи я обратил внимание на то, как сильно заболели колени, меня перестало всё волновать, я чувствовал лишь нарастающую боль в коленях, словно тысячи игл впивались в коленные чашечки.