Утро

     Я чувствую тепло её нежных рук.
Сердце бешено колотится и кажется сейчас разорвёт плоть, рёбра и выскочит наружу. Сейчас я скажу самые главные слова и её ответ либо подарит мне крылья либо ввергнут мой разум во тьму.  В её глазах виден немой вопрос и задорная солнечная улыбка, мой язык стал неповоротливым и тяжёлым как хвост бобра. Время замерло, ворона, сидевшая в этот момент на ветке парковой яблони, попыталась взлететь и застыла в горячем и тягучем воздухе ботанического сада.
Я просыпаюсь от того что чей-то носок сапога вонзается в моё подреберье. В воздухе слышен до боли знакомый свист который способен наполнить ужасом сердца даже тех людей которые попали в эту кровавую баню с самых первых её дней. Свист прерывается. Гулкий удар, казалось, раскалывает Землю пополам. Моё лицо осыпает грунтом перемешанным с кровью, камнями, ветками и острым запахом войны. Это особенный запах. Его сложно обьяснить словами. Приторно-тошнотворный от крови, острый от пороховых газов и наполненный зловонием от обгоревшей плоти.
От резкого контраста сна и реальности я продолжаю сидеть и тупо смотреть в одну точку, хотя вокруг всё находится в хаотичном, Броуновском движении.
Меня приводит в чувство пощечина, я как в тумане вижу лицо капитана Стивенса, он хватает меня за шиворот шинели и тащит в блиндаж где укрылся наш, сильно поредевший, взвод. Мы, новички на фронте, были здесь всего месяц, и поэтому, сейчас мы были похожи на цыплят, сбившихся в кучку около мамы курицы. Этой курицей был капитан Стивенс, ему было двадцать восемь лет, но за год войны он стал седым как лунь и покрылся морщинами. Сейчас он, ожесточенно жестикулируя что-то нам объяснял, его лицо было покрыто копотью и грязью, а китель, на котором висела пара знаков отличия, заляпан кровью.
В углу стонал раненый из соседнего взвода, которого, скорее всего, уже не было в полном составе. Возле него сидела санитарка, она не шевелилась, лишь тихонько пела колыбельную и гладила его лоб. Проблему, в виде оторванных выше колена ног и набитый шрапнелью живот, она всё равно решить не могла. Вокруг были разбросаны грязные бинты и пустые ампулы морфина. Санитарка, казалось и сама была в наркотическом опьянении, её русые волосы, тщательно убранные под пилотку, уже давно выбились и лежали грязными космами на плечах и худенькой спине, красивое, но бледное и заляпанное лицо выражало неземную отрешенность и безразличие.
Я снова выпал из реальности, вспомнив свой сон. Разум вновь нарисовал картину из прошлого, мои потные ладони и натянутые как струна нервы. Речь, которую я репетировал и проговаривал застыла на кончике языка. Уже не помню что собственно ей сказал.
     В настоящее меня вернул очередной мощный взрыв и проследовавший за ним дикий крик, наполненный болью и страданиями, санитарка посмотрела на капитана, он кивнул головой и они исчезли в, сияющем утренним светом, проёме блиндажа.
Повисло молчание. Мы молча вслушивались в отдалённый рокот взрывов и иногда вздрагивали от грохота снарядов рвавшихся неподалёку. Все боялись что-то говорить, неверное боялись что своим голосом могут привлечь внимание смерти и следующая бомба оборвёт еще десяток молодых жизней. Стон раненого, доносившийся из угла прекратился, мы переглянулись, но по прежнему сидели в оцепенении, никто не хотел нарушать тишину своими шагами и шорохами, чтобы закрыть мертвому глаза и накрыть его шинелью. Никто из нас не знал этого парня, никто не испытывал жалости. За этот месяц мы столько раз глядели смерти в глаза что чувство жалости уже успело выветриться как лужа спирта на открытом воздухе. Каждый понимал что у него остались мать, отец, жена, брат, ребёнок которые нервно, словно сидя на пороховой бочке ждут что почтальон принесёт в этот раз, голубой конверт письма или серый треугольник похоронки.
Однако каждый в душе ощущал липкий страх того что может оказаться на его месте.
Наши общие раздумью прервал душераздирающий вопль который периодические разбавлялся матом капитана Стивенса, судя по увеличению громкости они приближались к блиндажу. Внезапно свет, проникающий в наше убежище через вход, резко погас, а в проёме показалась фигура капитана, который тащил на плечах человека, перекинув его как мешок картошки. Следом забежала санитарка. Волна света. Всё укутала тьма. Я провалился во мрак.
      Всё тот же парк. Ветер так же треплет её золотистые кудри, она бледна и растеряна, взгляд рассеян. Через мгновение радость наполняет её взгляд, она прижимаемся ко мне и говорит: "Да". Это самое долгожданное "да" в моей короткой жизни.
      Моё сознание начинает возвращаться в тело, а слух улавливает гортанные выкрики на незнакомом мне языке. Я начинаю понимать что по воле рока снаряд, набитый маленькими свинцовыми, но смертоносными шариками угодил в наш блиндаж. Я с трудом открываю глаза, залепленные землёй, и в ужасе осознаю что смотрю в глаза, мёртвые глаза санитарки, находящиеся на отделённой от тела голове. Снова выкрики, я боюсь шелохнуться, замираю, считаю удары сердца и хочется заставить его биться тише, прислушиваюсь к шагам, сердце сейчас бьёт как молот по наковальне.
В плечо утыкается ствол винтовки. Я представляю её лицо и начинаю плакать, слышу смех, открываю глаза. Человек, в чужой форме с винтовкой наперевес, знаками предлагает мне встать и поднять руки над головой. Ноги ватные и не слушаются тела, но страх быть застреленным на месте заставляет меня подняться. Артобстрел кончился, я попал в плен. Время: десять часов двадцать три минуты, утро.