О судоходстве

Я - лодочник. Моя работа - доставлять людей из пункта А в пункт Б.
Держусь за металлический и холодный поручень, потому, что капитан очень спешит переправить всех людей. Это срочно.
Небо сизое, злое. Скоро будет гроза и мы будем стоять в доках. Люди рядом станут кричать и браниться.
Тошнота.
Люди запихивают пальцы под язык, вытаскивают пластинки. Кто какие. Некоторые медные, другие серебряные. Темно, я не должен понимать из чего эти пластинки. Они сами светятся. Сейчас все одинаковы, эти пластинки. Эти люди.
...Кошмарный грохот уже накрывает всех. Я открыл рот чтобы не оглохнуть, паром начал биться о причал старыми покрышками и звенеть. Или это в ушах?
Звенит колокол в церкви. Тоже содрогается, падает и разбивается на осколки, раня людей.
Слепота.
Не так далеко приземлилась бомба. Заверещали люди, машины, даже какая-то одинокая псина. Мы снова загрузили паром.
Сначала дым разъедал глаза, потом в кильваторной струе плыла розовая пена. Розовая пена? Кто-то попал под винты?
Молния.
Молния попала в паром, мигнул свет в рубке, люди попадали за борт. Тело стало мне чужим, и я опрокинулся, как кукла. Я рефлекторно вдохнул воду, судорожно загреб руками, и стал тонуть. Шаговое поражение током. Это бесполезно. Глаза сжирала морская соль, я тонул в карамели. Кровь была соленой. Какая странная карамель...
Дима дернулся всем телом от резкой боли в защемленной шее.
- О! А мы скоро приедем!
Дорога еще более ухудшилась.
Откушенный кончик языка у Димы сочился кровью на губы и что-то уже успело накапать на брюки и рубашку. Дима посмотрел на одежду с неясным осуждением.
- Сщалфетка иметсшя? - Дима облизывал полузасохшую корочку на губах.
- Ну я одной тряпкой год уже стекла протираю. Пойдет?
Шушенский сначала замотал головой, но Вадим в зеркальце не смотрел. По какой-то причине Шушенский сел на задние места.
- Нет, сщпасщибо. Язык прикусщил.
Вадим крякнул что-то сочувственное и затянул шансон.
Немного приставши со своего сиденья, Шушенский посмотрел в окно мутным взглядом и тотчас согнулся обратно.
Огромное озеро, как назло, решило щедро плеснуть солнца на его бледные глаза и кожу.
Стрелка спидометра бряцала на 50 км/ч около 2 минут, пока Дима тер зудящие глаза. Он сутки не спал, и дневной сон с кошмарами ему отнюдь не помог.
Из любопытства Дима снова вытянулся. Став умнее, прикрыл ладонью глаза.
Смотреть было не на что, разве что озеро было грязно-зеленого цвета. В сех условиях обыкновенно цветут не цветы, а вода.
Берега постепенно с землистых обрывов сменялись на галечные пляжи, иногда можно было заметить мусор или табличку. Таблички призывающие и строго запрещающие - остальных не существовало как класса. Несколько сосен или ёлок - Шушенский не различал - иногда стояли на полупесчаном пятаке в полтора метра, тщательно стараясь выжать из камней воду. В дорогу они тоже пускали корни, но это, наверное, никого не затрудняло.
Дама бальзаковского возраста, плескающаяся при +17 стала последним рубежом не-цивилизации.
Вадим резко перестал напевать шансон - и даже положил вторую руку на руль. Но так, вальяжно, без старания.
- Короче тут легавые дежурят, документы готовь. Прикопаются за здорово живешь.
- Круг развлечений ограничен так сщказать...
- Типа ну, - перебил Вадим - Я как-то вообще с женой на дачу ехал, никого не трогал, они из кустов вылезли и давай своими палочками махать. У жены вообще ничего нет, у меня только свидетельство о браке в бардачке завалялось. Документы в отпуск перебирали. Ну вот куда-то и подевались. Документы.
Эта значит...
Вадим аж побледнел, спохватившись о своих догадках, что фамилия странная, глаза цепкие, да и в целом в какой стране он живет.
Шушенский скосил бровь вверх, Вадим скосил глаз в зеркальце.
- Легавые хорошие, везде говнюки встречаются - оправдался Вадим, глядя в зеркальце.
Бровь Димы поднялась выше.
- Брови у Вас такие густенькие...
Обе брови приклеились ко лбу, но Дима все еще молчал. Как-то ему не хотелось что-то доказывать.
Если с правой стороны было озеро, то с левой кроме одной-единственной заправки ничего и никого не встретилось. Никакая милиция докучать им не стала.
Город встретил необычной архитектурой. Шушенский таковой не знал, а потому автор скажет: этот город строили те же самые люди, что и Санкт-Петербург. Стилистика была очень похожая.
Дима же думал следующее:
...Сталинки с балконами аккуратно стояли вдоль идеально прямых улиц. Планировка была удобной - все сплошь прямоугольниками. Дороги стали гладкими и Жигули перестали бренчать. Я уже, конечно, ничего не слышал, но стало легче.
Город был на удивление сух - с Енисея сюда туман не додуло. Не было ни туч, ни другой весенней дряни.
Люди наслаждались такой редкой солнечной погодой. Они гуляли. Праздничные, нарядные, с детьми и собаками, женами и мужьями.
Может даже и не солнце было таким теплым. Просто здания были выкрашены хорошо. В теплые цвета лета. В зеленовато-синюю, масляно-желтую и розовую краску.
Как это и бывает в городах, на площади стоял Ленин. Я пока не знал, благодарить ли его за город. Но на всякий случай вспомнил Союз Нерушимый.
Милый городок.