Игра продолжается

«Ки Хун…» 

Имя, выжженное на памяти, словно клеймо.  Картина предстает перед глазами с жуткой отчетливостью:  искаженное лицо Чон Бэ,  застывшее в предсмертной агонии,  и отчаянный, безмолвный крик, заключенный в этом единственном слове.  В нём – вся безысходность, весь ледяной ужас, пронзивший Чон Бэ до самых костей.

Ки Хун мог только смотреть.  Вновь.  Вновь он оказался бессилен,  вновь стал свидетелем смерти дорогого человека.  Этот второй провал,  эта неспособность защитить близкого,  разрывает его изнутри.  Он не смог спасти Чон Бэ,  как когда-то не смог спасти… Их всех.  Память услужливо подбрасывает обрывки прошлого,  заставляя мучиться виной.

А затем – ад.
 

Главный отдел,  где  он стал узником,  приговоренным к  медленной, мучительной экзекуции –  наблюдению за гибелью своих друзей.  Один за другим они исчезают,  а он,  лишенный возможности вмешаться,  остается  беспомощным зрителем собственного бессилия.  Его возвращение,  задуманное как акт спасения,  превратилось в  кровавую бойню,  в  позорное поражение.

Чон Бэ… Ён Иль…  Имена,  словно осколки разбитого зеркала,  рассеянные по его разрушенной надежды.  Он вернулся,  чтобы спасти всех,  а потерял всё.  Осталось лишь  пустое,  пронзительное  «Ки Хун…»,  эхом отдающееся в бездне его отчаяния.  Вопрос,  висящий в воздухе,  без ответа:  сколько ещё жизней он потеряет,  прежде чем сам станет очередной жертвой этой безжалостной игры?

Черная маска. 

Ее глянцевая поверхность отражала искаженное лицо Ки Хуна, словно насмехаясь над его бессилием.  Эта маска – воплощение его кошмара,  символ разрушенной жизни и  кровавого урожая, собранного на поле битвы,  называемой игрой.  Она забрала  многих,  и  эти образы,  застывшее в памяти,  были  острее  любой физической боли.

Сон Ки Хун не боялся смерти.  После всего пережитого, страх утратил свою силу,  осталась лишь  глубокая,  пронзительная  пустота.  Он боялся только одного –  видеть, как гибнут близкие.  И Фронтмен,  хозяин этой черной маски,  это знал.  Он  специально,  с  садистским  удовольствием,  убил Чон Бэ  на глазах Ки Хуна,  превратив  его  в  беспомощного  свидетеля  собственного  бессилия. 
Затем –  главный  отдел,  кровавый  театр  с  нескончаемым  потоком  смертей.

— Что? Решил оставить меня ещё на следующую игру? —  прошипел Ки Хун,  голос  сдавленный  отчаянием  и  злостью.  Его  слова  были  больше  риторическим  вопросом,  чем  настоящей  надеждой.

Фронтмен  медленно  наклонился,  его  пальцы  прикоснулись  к  подбородку  Ки  Хуна,  приподнимая  его  лицо.  В  этом  жесте  не  было  ни  капли  сочувствия,  только  холодное  превосходство.

— Я думаю, ты уже наигрался,  —  прозвучал  его  голос,  ровный  и  спокойный,  как  шепот  смерти.

—  И очень вымотался, играя героя. Поэтому отдохни.  Насладись прекрасным зрелищем.

Жестом  он  приказал  своим  подчинённым  включить  главный  экран.  На  нём  появились  изображения  из  оставшихся  камер,  скрытых  с  изуверской  изощренностью.  Углы  съемки  были  странными,  не  похожими  на  стандартные  позиции  наблюдения.  Ведь игроки  уничтожили  большинство  камер,  но  Фронтмен  заботился  о  своем  зрелище,  оставляя  несколько  «глаз»,  чтобы  насладиться  полной  картиной  ужаса. 
Ки  Хун  понял –  это  не  просто  игра.  Это  извращенное  шоу,  где  он –  привилегированный  зритель  в  своем  собственном  аду. 
А  его  мучения –  именно  то,  чего  желает  Фронтмен.

Ки Хун, лицо искаженное яростью и отчаянием, сказал:

— Просто убей меня! Разве ты не убиваешь всех подряд?! 

Его голос, хриплый от бессилия, разорвал тишину, прервав  садистское наслаждение Фронтмена.

Фронтмен медленно повернулся,  его маска, словно идеально отполированный обсидиан, отражала мерцание экрана, где разворачивалась кровавая драма.

— За что мне тебя убивать, Со Ки Хун? —  прозвучал его голос, низкий и  холодный, как лезвие. — Ты же герой. Вернулся, рискуя жизнью, чтобы спасти их… 

Его тон стал ехидным.

—  Но, к твоему несчастью,  некоторые из них оказались слишком... неблагодарны.  Жалкие, трусливые создания, готовые перегрызть друг другу горло за деньги.
Ослушались тебя,  уверяя, что выживут. А что сейчас?  Каждый из них дрожит, встретившись лицом к лицу со смертью.  А ты… ты молодец. Заслужил ещё один шанс. 
Ещё один шанс наблюдать за их агонией.

Ки Хун,  сжимая кулаки до побеления костяшек,  прорычал:

— Мне не нужна такая жизнь, если она стоит сотен других!  Просто пристрели меня, чёрт побери!

Плевок Ки Хуна,  приземлившийся у ног Фронтмена,  прозвучал  как вызов.  Один из  безликих  помощников  мгновенно  направил  дуло пистолета на Ки Хуна.  Но Фронтмен остановил его  резким жестом руки.  В  этом  жесте  было  что-то  больше,  чем  просто  приказ.  Это  было  демонстративное  унижение,  игра  с  кошкой  и  мышкой.

— Отставить, —  холодный  голос  Фронтмена  прорезал  воздух.  Он  наклонился  к  Ки  Хуну,  его  взгляд  был  пронзительным,  лишенным  всяких  эмоций,  кроме  изысканного  садизма.

— Со Ки Хун… где же твоя доброта?  Разве  так  можно  вести  себя?  Я  же  к  тебе  со  всей  душой,  помогаю  тебе…  —  Его  голос  обрел  приторную  сладость,  лицемерную  заботу. 

—  А  ты…  ты  вот  так  себя  ведёшь.  Разве  это  достойно  героя?

Фронтмен  отступил,  оставляя  Ки  Хуна  в  полном  одиночестве  перед  экраном,  где  его  «спасенные»  продолжали  умирать.  На  лице  Фронтмена  играла  усмешка.  Он  получал  удовольствие  не  только  от  смерти,  но  и  от  бессилия  своей  жертвы.  Он  хотел  сломать  его  дух,  заставить  понять  бесполезность  сопротивления.  И  это  было  ещё  более  извращенным  наслаждением,  чем  сама  смерть.