Глава вторая. Спички

На ули­це за­нимал­ся рас­свет, и не­бо пос­те­пен­но, ми­нута за ми­нутой, ок­ра­шива­лось в раз­личные от­тенки ро­зово­го и оран­же­вого, пе­рели­валось мно­жес­твом под­то­нов, за­гора­лось тёп­лым си­яни­ем. В при­горо­де Нью-Й­ор­ка, где жил Том­линсон, ти­хо. Еще не приш­ло вре­мя поч­ты, ког­да ра­бочий на ве­лоси­педе, гру­бо швы­ряя га­зеты, пром­чится вдоль ули­цы со ско­ростью све­та. Слыш­но лишь, как шур­шит опав­шая лис­тва клё­нов по су­хому ас­фаль­ту; ти­хо пот­рески­вая, она сгре­ба­ет­ся вет­ром в не­боль­шие куч­ки, а за­тем съ­ез­жа­ет на до­рогу, ме­шая дви­жению ав­то­моби­лей. Ско­ро зад­ре­без­жит бу­диль­ник на прик­ро­ват­ной тум­бочке, и Том­линсон, не да­вая се­бе ни ми­нуты на то, что­бы рас­сла­бить­ся и по­лежать в кро­вати, вско­чит, быс­тро на­денет на се­бя тёп­лый си­ний ха­лат и, на мгно­вение за­дер­жавшись взгля­дом в зер­ка­ле, вый­дет из спаль­ни. По­том за­дум­чи­во пос­мотрит на свои но­ги, вспом­нит, что за­был на­деть та­поч­ки, вер­нётся об­ратно. По­ищет их по всей ком­на­те, а пос­ле то­го как об­на­ружит их под кро­ватью, ак­ку­рат­но на­денет обувь и пой­дёт в ко­ридор. Там на тум­бочке всег­да ле­жит на­чатая пач­ка си­гарет и ко­робок спи­чек. Том­линсон возь­мёт их в ру­ку и, по­туже за­вязав по­яс ха­лата, вый­дет на крыль­цо. Там он зас­ты­нет ми­нут на пять, лю­бу­ясь проп­лы­ва­ющи­ми ми­мо об­ла­ками и ду­мая о чём-то сво­ём. По­том, чер­тыхнув­шись, глу­хо чир­кнет спич­кой о ко­робок и по­дож­жёт кон­чик си­гаре­ты. Глу­боко вдох­нёт, за­каш­ля­ет­ся (хоть ему и все­го-то со­рок пять лет, но всё рав­но воз­раст уже не тот, что­бы ку­рить) и, при­дер­жи­вая по­яс, сте­пен­но спус­тится по сту­пень­кам с крыль­ца, по­дой­дёт к поч­то­вому ящи­ку, что­бы заб­рать пись­ма и по­доб­рать неб­режно бро­шен­ную га­зету. И нич­то не мог­ло на­рушить этот свя­щен­ный по­рядок, ус­та­нов­ленный Том­линсо­ном с то­го са­мого мо­мен­та, как он у­ехал из до­ма ма­тери.

Так же слу­чилось и се­год­ня ут­ром, за од­ним не­боль­шим из­ме­нени­ем — те­лефон заз­ве­нел на се­кун­ду рань­ше бу­диль­ни­ка, и Том­линсон, не­доволь­ный тем, что его пот­ре­вожи­ли рань­ше, чем сле­дова­ло, гру­бо ряв­кнул в труб­ку:

— Ад­во­кат Луи Том­линсон слу­ша­ет. У вас есть трид­цать се­кунд, по­том вы идё­те на­хер.

Че­лове­ка на дру­гом кон­це про­вода это ни­чуть не сму­тило, и аб­со­лют­но мо­нотон­ным го­лосом он со­об­щил, что у не­го име­ют­ся не са­мые при­ят­ные вес­ти и что мис­те­ру Том­линсо­ну луч­ше бы при­сесть. Тот кри­во ух­мыль­нул­ся и ве­лел про­дол­жать.

— Мис­тер Том­линсон, это Дуг­лас. Дуг­лас Клифф из Дон­касте­ра, ес­ли пом­ни­те та­кого. Ва­ша мать умер­ла. По­хоро­ны сос­то­ят­ся в цер­кви Свя­того… — не вы­дер­жав его трес­котни, Том­линсон обор­вал муж­чи­ну на по­лус­ло­ве. 

— Я при­еду. 

Пос­ле это­го Том­линсон ко­рот­ко рас­про­щал­ся со зво­нив­шим и, вздох­нув, вык­лю­чил те­лефон. Он на­тянул на се­бя ха­лат и вы­шел в ко­ридор. Там, дро­жащи­ми ру­ками заб­рав си­гаре­ты с тум­бочки, Том­линсон дол­го смот­рел на зак­ры­тую дверь пе­ред со­бой. Соб­равшись с ду­хом, он ле­гонь­ко тол­кнул её и, бо­сой, вы­шел на си­яющую тёп­лым осен­ним све­том ули­цу. Се­год­ня ему не хо­телось по­дол­гу за­сижи­вать­ся на крыль­це, по­это­му он, за­курив, нап­ра­вил­ся к поч­то­вому ящи­ку, уны­ло по­топ­тался око­ло не­го, на се­кун­ду за­дер­жал взгляд на но­гах, пос­ле че­го, ак­ку­рат­но пот­ро­гав кон­чи­ками паль­цев ас­фальт, сту­пил на до­рогу.

У Том­линсо­на в зу­бах бы­ла тле­ющая си­гаре­та, в ру­ках — от­кры­тая пач­ка си­гарет, из ко­торой че­рез каж­дые де­сять мет­ров вы­пада­ла од­на па­лоч­ка с та­баком, а в го­лове — пре­пар­ши­вей­шая пус­то­та. Луч­ший ад­во­кат шта­та не лю­бил, ког­да у не­го по­яв­ля­лась та­кая пус­то­та. Обыч­но это оз­на­чало, что ско­ро он нат­во­рит мно­го глу­пос­тей или напь­ёт­ся (пос­ледний ва­ри­ант, впро­чем, сов­сем не от­ме­нял глу­пос­тей) и, прот­резвев, бу­дет дол­го со­жалеть о со­де­ян­ном. 

Ут­ренний рас­свет всё так же ра­дос­тно ос­ве­щал Би­форт-Лэйн, ко­торая в лу­чах осен­не­го сол­нца ста­нови­лась не та­кой уг­рю­мой, как обыч­но. Мяг­кие лу­чики тан­це­вали по лу­жам, от­ра­жа­ясь в стёк­лах до­мов и рас­се­ива­ясь на ры­жей лис­тве. Том­линсон, не об­ра­щая ни на что вни­мания, брёл по пот­рескав­шей­ся от вре­мени до­роге. За­сунув ру­ки в кар­ма­ны ха­лата, он уны­ло рас­смат­ри­вал се­рый ас­фальт, прис­таль­но вгля­дыва­ясь в рас­пол­зшу­юся па­утин­ку тре­щин, и иног­да нег­ромко взды­хал. Том­линсон ни­ког­да не поз­во­лял се­бе та­кие про­гул­ки — в пи­жаме, с ха­латом на­рас­пашку, бо­сым, не­умы­тым и неп­ри­чёсан­ным, од­на­ко имен­но се­год­ня ему бы­ло всё рав­но. Впер­вые за дол­гое вре­мя то­му муж­чи­не, что всю жизнь за­висел от одоб­ре­ния (или, что ещё ху­же, не­одоб­ре­ния) ок­ру­жа­ющих и пол­ностью за­висел от чу­жих мне­ний и взгля­дов, бы­ло всё рав­но. Том­линсон го­раз­до боль­ше был ув­ле­чён мыс­ля­ми о по­чив­шей ма­тери и о том, как ему соб­рать бы се­бя и спо­кой­но — что го­раз­до бо­лее важ­но, — гор­до пос­мотреть в гла­за от­цу. 

Ря­дом про­ез­жа­ли ма­шины, спе­шив­шие от­везти счас­тли­вых (но всё рав­но нем­но­го хму­рых) жи­телей при­горо­да на ра­боту, оку­нуть в без­дну скуч­ных буд­ней. И вот од­на из них, не са­мая при­мет­ная, ос­та­нови­лась ря­дом с мис­те­ром Том­линсо­ном. То­ниро­ван­ное ок­но воз­ле пас­са­жир­ско­го си­денья — то, что ря­дом с во­дитель­ским — опус­ти­лось, но, ка­залось, ав­то­мобиль был пуст. Су­хой жен­ский го­лос, раз­давший­ся буд­то бы из ни­от­ку­да, слег­ка кар­та­вя, чёт­ко про­из­нёс:

— Сэр, по­жалуй­те в ма­шину. Вам се­год­ня на­до на встре­чу с го­род­ским про­куро­ром.

Том­линсон, хму­ро при­щурив­шись и за­кусив вер­хнюю гу­бу, по­тёр под­бо­родок. Он вни­матель­но смот­рел на ав­то­мобиль, буд­то бы вспо­миная, чей он, пос­ле че­го хрип­ло ска­зал: «Хо­рошо», — и, при­дер­жав по­лы ха­лата, ныр­нул на зад­нее си­денье. 

Ав­то­мобиль слег­ка фыр­кнул, нем­но­го по­дал­ся на­зад, а за­тем, наб­рав ско­рость, рез­ко раз­вернул­ся и нап­ра­вил­ся к бе­лому до­му с крас­ной кры­шей — то­му, из ко­торо­го ка­кой-то лишь час на­зад вы­шел Том­линсон. Еха­ли они не­дол­го, ми­нут семь или во­семь, пос­ле че­го ещё столь­ко же сто­яли на подс­три­жен­ной лу­жай­ке — ров­но до тех пор, по­ка ми­нут­ная стрел­ка не дос­тигла циф­ры во­семь, а из со­сед­них до­мов не на­чали вып­ры­гивать де­ти, спе­шащие на школь­ный ав­то­бус. Том­линсон всё ещё си­дел в са­лоне, буд­то бы не ре­ша­ясь ни­чего сде­лать, а за­тем, как-то кри­во ус­мехнув­шись не­понят­но че­му, хлоп­нул дверью ма­шины и быс­тро за­шагал к две­ри до­ма. Об­ла­датель­ни­ца жен­ско­го го­лоса, гля­нув на сво­его бос­са, ко­торый был яв­но не в се­бе, по­мота­ла го­ловой и за­тара­бани­ла тон­ки­ми паль­ца­ми по ру­лю. 

Сно­ва ока­зав­шись в до­ме, ко­торый без ма­мы (пусть она ни­ког­да не жи­ла здесь) стал сов­сем не­жилым и чу­жим, Том­линсон не знал, ку­да по­дать­ся. Про­каш­лялся, за­ложил ру­ки за спи­ну и, че­каня шаг, по­шёл на кух­ню. Он так мор­щил лоб, так си­лил­ся вспом­нить сло­ва той пес­ни, что нес­коль­ко дней вер­те­лась на кон­чи­ке язы­ка, что, не вы­дер­жав внут­ренне­го нап­ря­жения, за­пел.

Его хрип­лый и гру­бый го­лос был сов­сем ти­хим, по­это­му, про­голо­сив от си­лы строч­ки три, Том­линсон зат­кнул­ся и за­шагал по лес­тни­це в спаль­ню. 

Обыч­но в та­кие мо­мен­ты Том­линсо­на раз­дра­жал его собс­твен­ный го­лос, и он, за­пер­шись в ком­на­те, нас­квозь про­воняв­шей ко­рич­ным та­баком, иг­рал на скрип­ке. Ес­ли бы Том­линсон был чес­тным че­лове­ком, он бы не ра­ботал ад­во­катом и, ра­зуме­ет­ся, приз­нал: он не уме­ет иг­рать на скрип­ке — да­же окон­чив ка­кие-то му­зыкаль­ные кур­сы в Гар­варде. Нес­час­тный инс­тру­мент из­да­вал прон­зи­тель­ные и фаль­ши­вые зву­ки, грус­тно раз­ре­зал воз­дух ис­кусс­твен­ны­ми но­тами, а за­тем, в один ко­рот­кий мо­мент, за­тихал. Ло­палась стру­на или рвал­ся во­лос на смыч­ке — так или ина­че, но Том­линсон вся­кий раз слиш­ком усер­дно иг­рал на скрип­ке, от­че­го та, не вы­дер­жав упорс­тва, в оче­ред­ной раз ло­малась. Все так же не про­из­но­ся ни зву­ка, Том­линсон клал скрип­ку на стол, от­кры­вал фут­ляр и бе­реж­но от­прав­лял столь важ­ный для не­го инс­тру­мент на хра­нение.

Ес­ли бы Том­линсон был чес­тным че­лове­ком, он был бы счас­тлив. Ли­шив се­бя не­кото­рых ве­щей, он бы спо­кой­но от­но­сил­ся к не­уда­чам, приз­на­вая, что вся­кое в жиз­ни бы­ва­ет, и ра­зум­но ог­ра­дил сво­их лю­дей от проб­лем и от­ка­зал­ся от чте­ния но­вос­тей. В прин­ци­пе, он бы тог­да мно­гого не де­лал: не пил бы по чет­вергам; не иг­рал бы в гольф с ок­ружным про­куро­ром; не чи­тал бы Биб­лию (всем из­вес­тно, что Биб­лия бы­ла для мис­те­ра Том­линсо­на лишь спо­собом по­казать свою доб­ро­поря­доч­ность); не иг­но­риро­вал бы и без то­го ред­кие звон­ки ма­тери, не за­бывал бы поз­дра­вить сы­на с Днем рож­де­ния, не... Этот спи­сок мож­но про­дол­жать ещё очень и очень дол­го. 

Но Том­линсон не был доб­ро­поря­доч­ным и тем бо­лее чес­тным че­лове­ком. По­это­му, ляз­гнув двер­цей шка­фа, он раз чет­вёртый или пя­тый поп­ра­вил гал­стук, иг­ри­во (как ему ка­залось) под­мигнул сво­ему от­ра­жению и, приг­ла­див не­пос­лушные вих­ры с на­лётом се­дины, спус­тился вниз. За­дум­чи­во пе­рес­мотрел бу­маги в ру­ках, ак­ку­рат­но сло­жил их в пор­тфель, про­верил, вык­лю­чено ли в до­ме элек­три­чес­тво, пос­пе­шил на ули­цу. 

Ед­ва муж­чи­на по­казал­ся на крыль­це, ав­то­мобиль за­ур­чал мо­тором, вы­ехал на до­рогу и, на мгно­вение при­тор­мо­зив, заб­рал пас­са­жира. Тот аб­со­лют­но су­хим го­лосом ве­лел от­везти его в офис. Шо­фёр не­весо­мо пос­ту­чал тон­ки­ми паль­ца­ми по ру­лю, ед­ва за­мет­но кив­нул и тро­нул­ся с мес­та. 

— Эле­анор, — вдруг раз­ре­зал ти­шину хрип­лый муж­ской ба­ритон, — по­том по­ез­жай до­мой и со­бери ве­щей на три дня.

Шо­фёр, — а это имен­но ей и был ад­ре­сован при­каз, — про­мол­чал. Де­вуш­ка не­замет­но для бос­са скри­вила гу­бы и, при­щурив­шись, про­дол­жи­ла смот­реть на до­рогу. 

— Эле­анор, — тре­бова­тель­но поз­вал Том­линсон, ко­торо­го яв­но не ус­тра­ива­ло не­жела­ние под­чи­нён­ной слу­шать­ся.

— Да, мис­тер Том­линсон, — тут же отоз­вался мяг­кий жен­ский го­лос. — Ра­зуме­ет­ся, мис­тер Том­линсон.

Эти ко­рот­кие фра­зы ус­по­ко­или Луи, и он, удоб­но ус­тро­ив­шись в чрез­вы­чай­но ком­фор­тном са­лоне, по­пытал­ся зад­ре­мать, что, в об­щем-то, уда­лось ему поч­ти сра­зу же, по­это­му ос­тавши­еся пол­ча­са до Нью-Й­ор­ка и два ча­са в проб­ках про­лете­ли от­но­ситель­но не­замет­но: в по­лус­не, где-то на гра­нице меж­ду ре­аль­ностью и зыб­ким ми­ром грёз. 

Ког­да ма­шину трях­ну­ло и она рез­ко ос­та­нови­лась, Том­линсон прос­нулся. Под­ско­чил, ог­ля­дел­ся, вспо­миная, где он на­ходит­ся, оп­ра­вил кос­тюм. Пос­ле это­го ко­рот­ко рас­про­щал­ся с Эле­анор, ляз­гнул дверью и вы­шел на­ружу. Муж­чи­на пос­мотрел на ча­сы, кив­нул не­из­вес­тно ко­му, буд­то бы со­бира­ясь с ду­хом, а по­том тя­желы­ми ша­гами нап­ра­вил­ся к зда­нию глав­но­го су­да Нью-Й­ор­ка. Быс­тро под­нявшись по ши­роким сту­пеням на тре­тий этаж, Том­линсон дос­тиг ка­бине­та го­род­ско­го про­куро­ра.

Мис­тер Миллс, че­ловек стро­гих пра­вил с до­воль­но неп­ри­ят­ной на­руж­ностью, по­косил­ся сво­ими ма­лень­ки­ми глу­боко по­сажен­ны­ми глаз­ка­ми на дверь, ожи­дая гос­тя. В его го­лове пуль­си­рова­ла од­на ма­лень­кая, но от­то­го не ме­нее мер­зкая мысль: «Трах­нуть сек­ре­тар­шу, трах­нуть сек­ре­тар­шу». Мис­те­ру Мил­лсу бы­ло уже да­леко за шесть­де­сят, а сек­ре­тар­ша толь­ко ме­сяц на­зад вы­пус­ти­лась из уни­вер­си­тета и со­вер­шенно не со­бира­лась спать со сво­им на­чаль­ни­ком. Мис­тер Миллс это по­нимал и по­это­му был зол на жизнь, вып­лески­вал свое раз­дра­жение на дру­гих лю­дях — нап­ри­мер, на Луи Том­линсо­не, чь­ему ус­пе­ху и бо­гатс­тву он за­видо­вал. 

Ког­да дверь рас­пахну­лась, и в ка­бинет вле­тел Том­линсон, весь из се­бя оп­рятный и до­воль­ный жизнью, Мил­лса пе­реко­сило, но, к счастью пос­ледне­го, Том­линсон это­го не за­метил. Тот был сос­ре­дото­чен на бу­магах и сра­зу с по­рога за­гово­рил о де­ле:

— Что за скан­даль­ное убий­ство воз­ле квар­ти­ры мэ­ра?

Миллс хмык­нул, пок­ру­тил в ру­ках таб­личку с над­писью «До­нован Миллс, го­род­ской про­курор» и, не от­ры­вая прис­таль­но­го взгля­да от иде­аль­но на­чищен­ных бо­тинок Том­линсо­на, съ­яз­вил:

— Луч­ший ад­во­кат го­рода!.. И вы не зна­ете? 

Луи не об­ра­тил ни ма­лей­ше­го вни­мания на столь неп­рикры­тое хамс­тво. Он, с си­лой хлоп­нув бу­мага­ми по сто­лу, ткнул паль­цем в пос­та­нов­ле­ние су­да, ко­торое он за­ранее по­ложил на са­мый верх. Там чер­ным по бе­лому бы­ло на­писа­но, что за­щит­ни­ком об­ви­нения, выс­ту­па­ющим от семьи уби­того, ста­ла не­кая Ла­ван­да Ли, доб­ро­воль­но пред­ло­жив­шая свою ру­ку по­мощи. И все бы ни­чего, но, по про­тек­ции До­нова­на, их ад­во­катом дол­жен был быть Луи — блес­тя­ще за­реко­мен­до­вав­ший се­бя за пят­надцать лет карь­еры муж­чи­на; че­ловек, спо­соб­ный под­ку­пить сво­ими чес­тны­ми сло­вами лю­бого при­сяж­но­го; тот, кто вы­тянет лю­бое, да­же са­мое гиб­лое де­ло. К сло­ву, с не­дав­них пор Том­линсон не брал­ся за все под­ряд де­ла. Те­перь он тща­тель­но изу­чал пос­ту­пав­шие в его поч­то­вый ящик пред­ло­жения, при­дир­чи­во прос­матри­вал их на пред­мет так на­зыва­емой «ин­те­рес­ности». И то, что убий­ство (все­го лишь убий­ство!.. а ведь бы­ли ве­щи и по­ин­те­рес­нее) за­ин­те­ресо­вало его, бы­ло прос­то по­дар­ком судь­бы. К счастью для прес­тупни­ков и к нес­частью для жер­твы, Луи при­думал кое-что дру­гое:

— Я бу­ду за­щищать об­ви­ня­емо­го.

До­нован Миллс тут же поб­леднел, съ­ежил­ся и, за­ика­ясь, пе­рес­про­сил:

— К-к-ка­кого о-об­вин-н-я­емо­го? — пос­ле че­го ос­ла­бил узел гал­сту­ка, ко­торый, как ка­залось муж­чи­не, стя­гивал шею не ху­же удав­ки. Миллс хо­рошо по­нимал: ес­ли Луи бу­дет в об­ви­нении, то он, ра­зуме­ет­ся, вы­иг­ра­ет де­ло.

И, ко­неч­но, Мил­лсу ни­как не хо­телось, что­бы про­кура­тура про­иг­ра­ла это де­ло: уж слиш­ком мно­го шу­михи на­дела­ли жур­на­лис­ты, да и мэр не­дово­лен тво­рящим­ся бе­зуми­ем. 

Том­линсон ни­чего не от­ве­тил. Поч­ти бес­шумно соб­рал рас­сы­пав­ши­еся в пы­лу спо­ра до­кумен­ты, поп­ра­вил не­ча­ян­но об­ро­нен­ную таб­личку го­род­ско­го про­куро­ра, пос­ле че­го, прит­ворно вздох­нув и по­сето­вав на нес­пра­вед­ли­вость гос­по­жи Фор­ту­ны, ис­чез из ка­бине­та. Мис­тер Миллс всё так же си­дел в оце­пене­нии и рас­те­рян­ным взгля­дом ос­матри­вал про­летав­шие ми­мо окон об­ла­ка.

Од­на­ко дол­го ему от­ды­хать не приш­лось: ед­ва ча­сы от­сту­чали три ми­нуты, в ка­бинет пос­креб­лась мо­лодень­кая сек­ре­тар­ша и от­да­ла До­нова­ну пач­ку до­кумен­тов на ут­вер­жде­ние. Еще че­рез три ми­нуты мо­биль­ный те­лефон Мил­лса заз­ве­нел, и звуч­ный ба­ритон Том­линсо­на про­из­нес:

— Голь­фа в чет­верг не бу­дет, — пос­ле че­го Миллс, окон­ча­тель­но ра­зоз­лившись, ве­лел ни­кого к не­му не пус­кать. До­нован Миллс был в бе­шенс­тве.

Луи Том­линсон, нап­ро­тив, пре­бывая в на­илуч­шем рас­по­ложе­нии ду­ха, спус­тился по глав­ной лес­тни­це на пер­вый этаж. Там он нем­но­го по­бесе­довал с кол­ле­гами, ус­пел поф­лирто­вать с но­вень­кой прак­ти­кан­ткой из Гар­варда и поз­во­нил шо­феру. Он при­казал Эле­анор подъ­ехать че­рез семь ми­нут, что­бы заб­рать его и по­ехать на по­хоро­ны ма­тери.

Эле­анор не яви­лась ни че­рез семь ми­нут, ни че­рез пят­надцать. Стоя на ули­це под па­лящим и­юнь­ским сол­нцем, со­рока­пяти­лет­ний Луи ощу­щал се­бя пол­ней­шим иди­отом и всё боль­ше ду­мал о том, что­бы уво­лить не­ради­вого шо­фёра. Че­рез пол­ча­са, ког­да Луи сов­сем вспо­тел и по­носил на чем свет сто­ит Эле­анор, жа­ру и нем­носных аме­рикан­цев, сза­ди что-то за­биби­кало. Обер­нувшись и уви­дев, как к не­му мед­ленно подъ­ез­жа­ет чёр­ная А­уди, муж­чи­на ус­по­ко­ил­ся.

Стек­ло мед­ленно опус­ти­лось, и из окош­ка вы­суну­лась чья-то го­лова, пок­ры­тая коп­ной свет­ло-каш­та­новых во­лос. Луи при­щурил­ся. Го­лова по­вер­ну­лась к не­му и прок­ри­чала:

— Хэй-гэй, мис­тер-за­нуда-Том­линсон! Ка­рета по­дана! — пос­ле че­го быс­тро скры­лась в са­лоне ма­шины и под­ня­ла стек­ло. 

Луи пох­ло­пал се­бя по кар­ма­нам, пы­та­ясь на­щупать те­лефон, пос­ле че­го сно­ва поз­во­нил Эле­анор. Ког­да же она не от­ве­тила, муж­чи­на не­лов­ко оп­ра­вил пид­жак, быс­тро пос­мотрел по сто­ронам и, пок­репче ух­ва­тив­шись за дип­ло­мат, ши­роки­ми ша­гами нап­ра­вил­ся к ма­шине. 

— О, вот вы и приш­ли, — ве­село под­мигнув вва­лив­ше­муся в са­лон и со­вер­шенно сму­щён­но­му Луи, де­вуш­ка тут же на­жала на газ. Том­линсо­на трях­ну­ло, и он, сов­сем оша­лев от не­подо­ба­юще­го — а зна­чит — неп­ри­лич­но­го — по­веде­ния Эле­анор, да­же не смог ни­чего ска­зать. Прос­то си­дел и пя­лил­ся в ок­но на про­пол­за­ющие ми­мо ули­цы Нью-Й­ор­ка.

Шо­фёр же наб­лю­дала за сво­им на­чаль­ни­ком, ис­подлобья смот­ря в зер­ка­ло на ло­бовом стек­ле, меч­тая о том, что­бы вновь очу­тить­ся в прош­лом. Эту жен­щи­ну, Эле­анор Кол­дер, с Том­линсо­ном свя­зыва­ло об­щее прош­лое. Ког­да-то дав­но, лет пят­надцать на­зад, они встре­тились на от­кры­тии выс­тавки. Ему бы­ло под трид­цать, ей (она это хо­рошо пом­ни­ла) — двад­цать три. Меж­ду ни­ми сра­зу что-то вспых­ну­ло. Не­ожи­дан­ное, страс­тное, пре­ис­полнен­ное же­лания жить и нас­лаждать­ся каж­дым вдо­хом. По ут­рам он ухо­дил на ра­боту, а воз­вра­щал­ся с бу­маж­ни­ком, пол­ным де­нег, и вдох­новлён­ный меч­той вер­шить пра­восу­дие, прив­но­ся в этот мир чу­точ­ку боль­ше спра­вед­ли­вос­ти. Эле­анор же, нап­ро­тив, нес­мотря на бо­лее юный воз­раст, бы­ла праг­ма­тич­на и рас­чётли­ва. Де­вуш­ку прив­ле­кала к се­бе не­веро­ят­ная кра­сота пар­ня, его уве­рен­ность — иног­да гра­нича­щая с са­мо­уве­рен­ностью — и ог­ромная, ог­ромная квар­ти­ра в цен­тре. Эле­анор на­де­ялась, что ес­ли всё пой­дёт по пла­ну, то она ста­нет иде­аль­ной же­ной, рос­кошной жен­щи­ной, при­над­ле­жащей толь­ко Луи Том­линсо­ну.

Они при­над­ле­жали к по­коле­нию фаль­ши­вок, ре­мей­ков. Все уже ис­про­бова­но, ос­та­лось лишь толь­ко прой­ти по то­му же пу­ти — но без на­кала, без под­линно­го нер­ва. Борь­ба за спра­вед­ли­вость, ожи­дание мил­ле­ни­ума. По­том сно­ва нем­но­го спра­вед­ли­вос­ти, ещё чу­точ­ку вкус­но­го стрес­са. По­том — спра­вед­ли­вос­ти ста­новит­ся слиш­ком ма­ло. А что при­дума­но вза­мен? Су­ши на­вынос, Хел­ло­уин, фей­сбук. Еже­недель­ные со­веща­ния, на ко­торых он про­падал, буд­то бы ни­чего не бы­ло луч­ше и ин­те­рес­нее. Че­рес­чур ред­кие встре­чи — они не мог­ли по­быть на­еди­не да­же до­ма, уде­лив хо­тя бы нес­час­тные пол­то­ра ча­са в не­делю друг на дру­га. По­яв­ля­ют­ся мно­гочис­ленные де­ловые пар­тнё­ры, друзья, и им все­го ма­ло, ма­ло!.. Сре­ди всех их зна­комых не най­ти ни од­но­го, кто не го­рел бы же­лани­ем ор­га­низо­вать ка­кое-ли­бо тор­жес­тво. Жаж­да веч­но­го праз­дни­ка на раз­ва­линах ми­ра. Эго­изм, как оди­нокая сум­ка че­рез пле­чо.

Ког­да Луи ис­полни­лось трид­цать три, Эле­анор роб­ко про­тяну­ла ему ко­робоч­ку. Не­боль­шую та­кую, си­нюю. Пе­ревя­зан­ную се­реб­ристым бан­том. «У нас дол­жен быть ре­бёнок», — нев­нятно про­бор­мо­тала она и роб­ко улыб­ну­лась.

Ког­да Луи ис­полни­лось трид­цать пять, он по­дал на раз­вод, по­обе­щав пла­тить ог­ромные али­мен­ты.

Ког­да Луи ис­полни­лось со­рок, его с Эле­анор ре­бёнок — чу­дес­ная де­воч­ка Эй­прил — умер­ла от пнев­мо­нии. Трёх­го­дова­лая ма­лыш­ка не смог­ла спра­вить­ся с слиш­ком вы­сокой тем­пе­рату­рой, че­рес­чур ог­ромны­ми до­зами ле­карств и, лё­жа в са­мом луч­шем гос­пи­тале, ус­ну­ла — нав­сегда. 

Эле­анор тог­да толь­ко чу­дом не спи­лась. За­пер­шись на пол­го­да в собс­твен­ной квар­ти­ре, она не хо­тела де­лать ни­чего: ни ды­шать, ни ви­деть, ни знать. Её хруп­кий мир, дер­жавший­ся толь­ко на до­чери, рух­нул в од­но­часье. Эле­анор нуж­да­лась в тща­тель­но кон­тро­лиру­емой жиз­ни, где бу­дет рас­пла­ниро­вана каж­дая ми­нута, и каж­дая эмо­ция упа­кова­на от­дель­но. У де­вуш­ки не ос­та­лось ни­чего. И она зна­ла — пос­ледний че­ловек, у ко­торо­го она поп­ро­сит по­мощи — это Том­линсон. Но ей и не приш­лось про­сить. В один ве­чер, та­кой же из­му­чен­ный и сго­рев­ший из­нутри, в дверь её кро­хот­ной квар­тирки на ок­ра­ине Нью-Й­ор­ка пос­ту­чал­ся Луи. Он пред­ло­жил ей са­мое луч­шее, что мог дать — свою друж­бу. Не лю­бовь, ко­торая, как из­вес­тно, шту­ка при­ходя­щая и до­воль­но-та­ки не­пос­то­ян­ная. Не ог­ромные день­ги (ни­какие мил­ли­ар­ды не мог­ли вер­нуть Эй­прил, а им обо­им не хва­тало ма­лыш­ки). Не бу­тыл­ку ал­ко­голя, что­бы уто­пить­ся в сво­ём собс­твен­ном без­разли­чии, нет!..

В тот ве­чер они раз­го­вари­вали, не умол­кая. Они по­обе­щали друг дру­гу, что, нес­мотря ни на что, всег­да бу­дут под­держи­вать лю­бые ре­шения и по­могать.

Шли го­ды. К то­му мо­мен­ту, как Эле­анор ока­залась на шо­фёр­ском крес­ле, ра­ботая на Луи, мно­гое из­ме­нилось — но не их друж­ба. Но боль и тос­ка по Эй­прил нет-нет, да коль­нёт сер­дце уже не очень мо­лодым лю­дям, и тог­да они прос­то со­бира­лись и у­ез­жа­ли ку­да-то да­леко-да­леко.

Так бы­ло и в этот раз, толь­ко с од­ним не­боль­шим от­ли­чи­ем. В этот раз они еха­ли в Дон­кастер — го­род, в ко­тором Том­линсо­ну пред­сто­яло сно­ва встре­тить­ся со смертью и поп­ро­щать­ся со сво­ей ма­терью.

Ког­да на зем­лю дав­но опус­ти­лись су­мер­ки, оку­тав пус­тынную до­рогу, Луи и Эле­анор всё так же на­ходи­лись в ма­шине, толь­ко уже в Со­еди­нён­ном Ко­ролевс­тве. Поч­ти семь ча­сов пе­релё­та из­рядно из­мо­тали их, но до до­ма ос­та­валось про­ехать ка­кие-то двес­ти ки­ломет­ров, так что Луи, сме­нив жен­щи­ну на пос­ту во­дите­ля и от­пра­вив её от­ды­хать, вы­жимал из ма­шины все си­лы. Он ле­тел с бе­шеной ско­ростью по трас­се, ду­мая лишь о том, как бы уви­деть ма­му. 

Вско­ре су­мер­ки сме­нились мглой — нас­то­ящей лет­ней тем­но­той, ког­да не вид­но ни­чего даль­ше но­са, а ес­ли вый­ти на ули­цу в го­роде, то мож­но ус­лы­шать ти­шину. В та­кой ти­шине бо­лит го­лова, зак­ла­дыва­ет уши; зву­ки собс­твен­ных ша­гов гром­кие до бе­зумия; ды­хание шу­мит вет­ром мор­ско­го по­бережья; а мгла пог­ло­ща­ет те­бя, рас­тво­ряя в чер­ниль­ной но­чи без аро­матов, вре­мени и прос­транс­тва. Ес­ли бы Луи или Эле­анор выш­ли из ма­шины, они бы ужас­ну­лись: нас­толь­ко на без­людной до­роге бы­ло тем­но. Но по­ка их путь ос­ве­щал не­яр­кий ого­нёк до­рож­ных фо­нарей да гре­ло не­оно­вое пла­мя фар, соз­да­вая ил­лю­зию за­щищён­ности, они бы­ли в по­ряд­ке. Ле­тели впе­рёд, в Дон­кастер, и толь­ко Бог ве­дал про всё то, что жда­ло их в бу­дущем. 

Воз­можно, в ми­ре во­об­ще нет ни­чего слу­чай­но­го. Воз­можно, не­кото­рые со­бытия про­ис­хо­дят, нес­мотря ни на что. Они за­писа­ны в кни­ге судь­бы. По­доб­ны стре­ле, ко­торая вы­пуще­на дав­ным-дав­но и ле­тит сквозь тол­щу вре­мен, точ­но зная, где и ког­да по­разит цель.