Глава 1: Цена парижских иллюзий

Вместе со своими родителями – матерью Хлоей и отцом Клеманом – мы переехали из столицы Франции в Ниццу. После строгой, величественной, но серой архитектуры Парижа, Ницца показалась мне ожившим холстом художника. Это была настоящая жемчужина Лазурного берега. Меня завораживали эти старинные улочки в итальянском стиле: дома, выкрашенные в теплые цвета охры и терракоты, с яркими деревянными ставнями и крошечными коваными балконами. Всё вокруг – от белоснежных фасадов на Английской набережной до уютных маленьких кафе с мраморными столиками – дышало страстной, живой энергетикой. Мне казалось, что в окружении такой красоты моя жизнь просто обязана стать идеальной. И, конечно же, заведения и люди. Местные парни и приезжие итальянцы определенно были моим типажом. Они всегда выглядели невероятно харизматично, а их уверенная, страстная энергетика чувствовалась за километр. Но не меньше меня завораживали и француженки. Я мог подолгу провожать взглядом стильных, утонченных девушек в легких летних платьях, которые смеялись, сидя за мраморными столиками уличных кафе. Меня одинаково сильно тянуло и к парням, и к девушкам; внутри меня жила жажда встретить того самого человека, неважно какого пола, с которым можно было бы разделить весь этот мир. Мне отчаянно хотелось глубоких, душевных чувств и настоящей любви, но, к сожалению, реальность раз за разом безжалостно рушила мои надежды. Окружающие искали лишь мимолетных связей на одну ночь под шум прибоя. Но, видимо, тогда мне просто не суждено было их встретить.

°°°
Четырнадцать лет — чудесный возраст. Время, когда нужно гулять со старыми друзьями дотемна, впервые влюбляться, совершать глупости и спорить с родителями из-за всяких пустяков, вроде немытой посуды или позднего возвращения домой. Но для меня всё это закончилось в один миг.
В тот памятный день у меня был день рождения. Я наивно ждал банальных поздравлений, возможно, какого-то скромного подарка или просто теплых слов, которые обычно говорят подросткам в их праздник. Мне так хотелось хотя бы на один вечер притвориться, что мы обычная, нормальная семья. Но реальность быстро развеяла эти иллюзии. Ближе к вечеру отец ледяным тоном велел мне зайти в гостиную.
Атмосфера в комнате была удушающей, тяжелой, буквально пропитанной вечным, липким страхом. Мама испуганно молчала, забившись в самый темный угол дивана. В последнее время её болезнь обострилась до предела,  врачи пугали нас страшными терминами, говоря о запущенной, почти последней стадии шизофрении. Мама уже давно потеряла связь с реальностью, окончательно утонув в бесконечном потоке параноидальных мыслей. Она постоянно шептала, что за нашими окнами следят, судорожно задергивала шторы среди белого дня и с ужасом в глазах всматривалась в пустые углы.
Глядя на неё, я против воли сжимался от подступающей паники. Я искренне любил её и жалел, но в то же время... до безумия, до дрожи в коленях побаивался. Хватило одного жуткого случая, который навсегда разделил мою жизнь на •до• и •после•. Год назад, когда мне только исполнилось тринадцать, я проснулся посреди ночи от странного, удушающего ощущения чужого присутствия. В полной темноте, прямо у моей кровати, смутным силуэтом стояла мама. Её глаза были безумными, абсолютно стеклянными, отражающими лунный свет. Прежде чем я успел хоть что-то сказать, её пальцы мертвой хваткой вцепились в мое горло. Она искренне верила, что спасает меня от каких-то вымышленных чудовищ, и в своем параноидальном бреду пыталась меня задушить. В ту ночь я едва не погиб, судорожно глотая воздух и отчаянно отбиваясь от собственной матери. Мне чудом удалось вырваться и закричать. Потом, конечно, прибежал отец, маму скрутили, приехавшие врачи вкатили ей сильное успокоительное, и всё вроде как уладилось. Но тот леденящий ужас и синяки на шее я не забуду никогда.
Вот и сейчас она испуганно косилась на дверь, не глядя на меня и тихо перебирая пальцами край фартука, словно пыталась спрятаться от невидимой угрозы. Мне было невыносимо больно видеть её такой разрушенной, но сидеть с ней в одной комнате после пережитого было настоящим психологическим испытанием.
Отец стоял у окна, заложив руки за спину. Болезнь мамы окончательно выжгла из него остатки человечности, превратив в жестокого, расчетливого и холодного тирана. Когда он повернулся, его леденящий, давящий взгляд буквально пригвоздил меня к месту. В его интонациях не было ни грамма отцовского тепла, ни намека на то, что сегодня мой праздник.
— Тебе исполнилось четырнадцать, — произнес он ровным, безжизненным голосом, от которого у меня по спине пробежали мурашки. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы перестать быть обузой для этой семьи. С этого дня правила меняются.
Я замер, затаив дыхание и не понимая, к чему он клонит. Но следующие слова отца нанесли мне сокрушительный удар и выжгли во мне всё детское, оставив на месте души лишь пепелище.
— Каждые две недели ты обязан принести в дом сто евро, хладнокровно сказал он, глядя на меня сверху вниз, как на должника. — Меня абсолютно не волнует, где и как ты их возьмешь. Можешь работать, можешь доставать их из-под земли. Главное – чтобы ровно в срок деньги лежали на этом столе. Разговор окончен.
Вряд ли многим говорят подобное в их день рождения. Внутри меня тогда всё перевернулось от шока, несправедливости и горькой обиды, но спорить было бесполезно – его слово в доме было абсолютным законом. С этого момента моя жизнь превратилась в бесконечную, изнурительную гонку за выживание. Дома меня больше никто не обнимал, не спрашивал, как прошел мой день, и уж точно не интересовался моими чувствами. Я остался один на один со своей бедой....

°°°
Выход нашёлся быстро, хоть и дался мне ценой невероятных усилий. У меня просто не было времени на долгие поиски или депрессию – время до рокового дня, назначенного отцом, неумолимо истекало. Брат моего отца, дядя Валера, владел небольшой фермой на самой окраине города, максимально далеко от парадного блеска, дорогих бутиков и беззаботной атмосферы туристической Ниццы.
В свое первое рабочее утро я шёл туда пешком, и с каждым шагом лазурная сказка южного побережья таяла, сменяясь пыльными проселочными дорогами. Это место не имело ничего общего с моими мечтами. Здесь пахло не дорогим французским парфюмом, морским бризом или свежими круассанами, а резким запахом навоза, перегретым на солнце, сеном и сухой, растрескавшейся от зноя землей. Вокруг тянулись бесконечные ряды покосившихся теплиц, загоны для скота и огромные, засаженные до самого горизонта овощные грядки.
Дядя встретил меня на пороге старого деревянного амбара. На его лице не было и тени семейной теплоты — только суровый, оценивающий взгляд человека, привыкшего к тяжелому крестьянскому труду.
— Отец сказал, тебе нужны деньги, – буркнул он, вытирая пот со лба грязным полотенцем.
— Сразу предупреждаю: поблажек из-за того, что ты мне племянник, не будет. Работать придется наравне со взрослыми мужчинами. Жалоб я не потерплю. Десять евро в час. Идет?
Я судорожно кивнул, понимая, что это мой единственный шанс выжить и не возвращаться в гостиную к отцу с пустыми руками. Дядя молча ткнул пальцем в сторону бесконечных зеленых рядов и выдал мне тяжелые, ржавые инструменты.
Работа на ферме с первого же дня оказалась для меня настоящим адским кругом. Мой организм, привыкший к размеренной городской жизни в Париже, просто не был готов к таким нагрузкам. Каждое утро теперь начиналось на рассвете, когда небо над горизонтом едва успевало окрашиваться в нежные, холодные тона. Пока мои сверстники видели десятый сон, укутавшись в теплые одеяла, я уже стоял в душных, темных загонах. Мне приходилось чистить стойла, таскать огромные, неподъемные ведра с грязной водой, от которых руки буквально вытягивались, а суставы начинали противно и монотонно ныть.
Но самым страшным, поистине невыносимым испытанием стали грядки. Часами, согнувшись в три погибели под палящим, безжалостным солнцем, я выковыривал цепкие сорняки из каменистой земли. Нагретая земля жгла подошвы моих старых кед, горячий ветер швырял пыль прямо в лицо. Едкий пот градом заливал глаза, разъедая кожу, а шея и плечи быстро обгорели до жутких, бордовых пятен, которые нестерпимо болели от любого прикосновения ткани.
Я полол этот бурьян до тех пор, пока пальцы не перестали разгибаться. К концу смены моя спина буквально выла от невыносимой боли, а на ладонях красовались огромные, лопнувшие водяные мозоли. Черная, въедливая земля намертво забилась под ногти и в мелкие трещинки на коже её невозможно было отмыть даже жесткой щеткой с мылом.
Когда дядя наконец скомандовал отбой, я едва передвигал ноги, чувствуя себя абсолютно пустым, механическим роботом, из которого выкачали всю жизнь. Я плелся прочь от грядок, умирая от жажды. Моё тело было сломано, но в этой звенящей от усталости голове, подставляя лицо прохладному вечернему воздуху, я без конца прокручивал одну и ту же мысль, ставшую моим проклятием: «Хватит ли мне? Успею ли я собрать нужную сумму до назначенного срока? Успею ли до того, как этот кошмар повторится снова?»
Моё беззаботное детство закончилось прямо там, между грязных грядок и душных загонов, оставив меня один на один с жестоким миром взрослых.