Часть 1. Может у меня есть шанс?

Три дня пролетают как один затяжной, лихорадочный сон. Я почти не сплю. В нашей тесной каморке, где из мебели есть только продавленный матрас да кривой комод с отслаивающейся краской, слишком душно. По ночам стены словно сжимаются, сдавливая грудную клетку. Сквозь тонкие перегородки я постоянно слышу шорохи. Слышу, как ворочается на своем футоне тетя, вздыхая после двенадцатичасовой смены за кассой.

Слышу, как скрипит стул на кухне. Ты не спишь, Акеми. Ты никогда не спишь вовремя. Твой стилус методично, с тихим пластиковым кликаньем, бьется о стекло планшета. Этот звук въелся мне под кожу, он стал моим лучиком света в этом жестоком мире. Пусть ты меня ненавидишь, пусть считаешь что из-за меня умерла наша мама, мне не важно. Мне важно чтоб тебе было хорошо, и я сделаю всё что могу лишь бы это случилось.

Я лежу на спине, уставившись в потолок. Пятна сырости в углу причудливо складываются в угрюмые лица. Я прокручиваю в голове те пять строчек текста, которые мне выдали на студии. Пять жалких строчек.

Это просто слова на бумаге. Дешевый сценарий для проходной исторической драмы, которую 30 летние женщины будут смотреть в полглаза, пока готовят для своей несчастной семьи. Но для меня это не просто слова. Это плоть и кровь. Это мой единственный шанс вырвать зубами право на существование.

Когда наступает утро съемок, город встречает меня липким, серым туманом. Воздух пахнет гарью и мокрым асфальтом. Тетя ушла на работу еще на рассвете, оставив на столе завернутый в целлофан холодный рис. Ты, Акеми, закрылась в вашей с ней комнате. Я знаю, что ты не спишь, но дверь заперта на защелку. Ты не вышла проводить меня. Ты не скажешь мне «удачи». Как всегда.  Я собираю свои вещи, сую в карман дешевый плеер и выхожу на улицу.

Павильоны студии в пригороде Токио выглядят огромными бетонными коробками, похожими на ангары для военных самолетов. Здесь все движется в бешеном, хаотичном ритме. Десятки людей с рациями снуют туда-сюда, кричат что-то о задержке света, таскают тяжелые кабели, ругаются из-за отставания по графику. Я чувствую себя песчинкой в этом гигантском механизме. Обычным статистом на фоне гигантских медиа.

В гримерке пахнет дешевой пудрой, лаком для волос и чужим потом. Пожилая женщина-гример с усталыми глазами накладывает на мое лицо искусственную грязь и рисует бутафорскую ссадину на скуле. Она делает это быстро, механически, даже не глядя мне в глаза. 

Я молчу. Я послушно подставляю лицо под кисть. Внутри меня постепенно начинает закипать то самое странное, холодное чувство, которое я ощутил на кастинге. 

Когда меня выводят на съемочную площадку, у меня перехватывает дыхание. Декорации внутреннего двора старинного замка выглядят пугающе реальными. Искусственный туман, нагнетаемый специальными машинами, стелется по деревянным плитам. В воздухе кружится пепел, а может мне и показалось. На заднем плане стоят десятки актеров массовки в тяжелых самурайских доспехах. Их лица напряжены.

«?:— Так, новобранец, встань сюда!  Сюда, я сказал! Твоя точка здесь. Когда главный герой падает после удара мечом, ты подбегаешь к нему. Понял? Камера будет идти на рельсах слева. Не смотри в объектив, иначе я лично тебя отсюда вышнурую. Приготовились!Камера! Мотор! Начали!».

Я киваю. Тяжелое кимоно из грубой ткани липнет к телу. В руках у меня бутафорский деревянный меч, обтянутый темной тканью. Вокруг начинается ад. За кадром раздаются крики, удары металла о металл, взрывы пиротехники. Главный герой известный тридцатилетний актер с холеным лицом, которое сейчас измазано бутафорской кровью  с криком падает на колени прямо передо мной.

На его лице написана паника, но я вижу, как он косится на оператора, проверяя, правильно ли падает свет на его безупречный профиль. Он играет. Он просто идеален, профессионально играет за свой огромный гонорар.

Я делаю шаг вперед. Мои ноги ступают по скользкому от искусственной крови дереву.

«Господин, они уже у ворот...»

Я больше не Акира Сута. Я  семнадцатилетний Кристофер, который провел всю свою жизнь в этом замке. Я знаю каждый шорох этих стен. Я знаю, как пахнет страх моих товарищей, которых сейчас режут снаружи. И я знаю, что человек, лежащий у моих ног это мой господин, которому я клялся в верности обречен. Его смерть предрешена. А я... я безумно хочу жить.

Я падаю на колени рядом с ним. Мои руки дрожат так сильно, что бутафорский меч с глухим стуком вываливается из пальцев и откатывается в сторону. Я вцепляюсь в плечи главного героя. Мои ногти буквально впиваются в его дорогой костюм.

« Господин... Они уже у ворот. Выхода нет.».

Я перевожу взгляд на ворота, за которыми гремят взрывы. Мое лицо искажается гримасой такого глубокого, первобытного ужаса и одновременно  постыдного предательства, что оператор, ведущий камеру по рельсам, инстинктивно притормаживает, фокусируя объектив исключительно на моем лице. Крупный план. Мой шанс. 

Слезы катятся по моим щекам, смешиваясь с грязью и пылью. Это не актерские слезы по щелчку пальцев. Мое тело действительно верит, что нас сейчас убьют, а я.... Я даже ещё не начинал жить. Я обязан выбраться из этой бедности. Спасти свою тётю и сестру.

Я резко отпускаю его плечи, разворачиваюсь и бросаюсь наутек, спотыкаясь и падая в грязь. Я ползу на четвереньках, задыхаясь от кашля, пока мое лицо не скрывается в густом дыму декораций.

« Стоп! Снято!».

На площадке повисает странная, тяжелая тишина. Только шипят дымовые машины да где-то в углу тихо переговариваются осветители. Главный актер медленно поднимается с колен, отряхивая доспехи. Он смотрит в ту сторону, где я лежу в грязи, с каким-то странным, почти опасливым выражением лица. 

Я медленно поднимаюсь на ноги. Чужая личность уходит из моего тела неохотно, оставляя после себя жуткую усталость. Голова раскалывается. Меня трясет от холода, хотя в павильоне довольно тепло. Ко мне быстрым шагом направляется режиссер. Его глаза блестят из-под козырька кепки. 

«?:—  Это было...  Это было чертовски сильно. Ты где так научился играть? Твои глаза... Переодевайся, парень. Но не уходи далеко. Кажется, наш продюсер хочет с тобой поговорить. И... у меня есть предчувствие, что эти пятьдесят тысяч иен были самыми маленькими деньгами, которые ты заработал в этой жизни».

Я медленно бреду в сторону гримерки. Мышцы ноют, тело кажется чужим и непослушным, но внутри разгорается огонь. Я сделал это. Первая ступень пройдена.

Когда я возвращаюсь в гримерку, чтобы смыть грим, на моем столике у зеркала уже ждет человек. Он сидит на краешке гримерного стола, небрежно закинув ногу на ногу и листая что-то в своем планшете. На нем безупречный серый костюм, который сидит так плотно, словно сшит прямо на нем, а на запястье поблескивают дорогие часы. Мужчина выглядит лет на тридцать пять, ухоженный, с цепким, сканирующим взглядом профессионального хедхантера.

Услышав шаги, он поднимает голову и выключает планшет. Его губы растягиваются в профессиональной, безупречно вежливой улыбке.

«?: — Сута Акира-кун, верно?  Приятно познакомиться. Меня зовут господин Танака. Я представляю "Офис М". Одно из ведущих агентств по продвижению молодых талантов в Токио.  Я видел твою сцену на мониторе у режиссера. Знаешь, на этой площадке крутятся сотни детей. Они кричат, плачут, бьются в истерике, но за всем этим пустота. А у тебя... у тебя есть глубина, Акира-кун. Очень редкая, очень темная глубина. Камера это любит. Зрители это любят еще больше ».

Он медленно приблизился ко мне и поднеся руку к моему лицу поправил мои волосы не спеша опуская руку по моему лицу, после же лезет в карман пиджака и достает плотную визитку из матовой черной бумаги. На ней только лаконичное название агентства и номер телефона. Я непонимающе уставился на него не в силах ничего не сказать.

«?: — Ты очень красивый, талантливый парень. Мы хотим подписать с тобой эксклюзивный контракт. Не на массовку. Не на эпизоды. Мы сделаем из тебя имя. Завтра в десять утра жду тебя в нашем офисе на Минато. Приходи с родителями или опекуном».

«Акира:— Моя тетя работает, Она не сможет прийти».

«?:— Ничего страшного. Опекун нужен лишь для формальности, все документы мы можем подготовить заранее. Главное — твое желание изменить свою жизнь. До завтра, Акира-кун. Не упусти свой шанс».

Я остаюсь один. Смотрю на черную карточку в своей руке. "Офис М". Я знаю это агентство. Они ведут дела самых крупных звезд страны, тех самых, что улыбаются с экранов в передачах. За ними стоят огромные, невидимые фигуры, направляющие судьбы индустрии из тени.  Я перевожу взгляд на зеркало. Бутафорская грязь на лице уже начала подсыхать, стягивая кожу.

Я улыбаюсь своему отражению.

Дорога обратно казалась Акире бесконечной. Поезд метро лениво расталкивал душный токийский воздух. Вокруг стояли люди. Уставшие, серые, с лицами замученых до смерти. Вы думаете, что я один из вас. Просто парень, который едет в свою конуру после тяжелого дня. Но вы ошибаетесь. Скоро вы все будете смотреть на меня. Я лучше всех вас.

Когда он толкнул хлипкую дверь квартиры, внутри царил привычный полумрак. Пахло сыростью, старыми обоями и дешевым стиральным порошком. Тетя еще не вернулась с ночной смены поскольку ее обуви у порога не было. Зато из кухни доносился уже знакомый, монотонный звук.

Клик. Клик. Клик.

Акеми сидела на том же месте. Та же напряженная спина, те же тонкие пальцы. Ее лицо, освещаемое экраном было прекрасно как всегда. Красивым, но абсолютно безжизненным. Её густые тёмные волосы спадали на экран,, однако её это совсем не волновало.

Акира прошел на кухню, стараясь не отвлекать сестру но пол предательски скрипнул Акеми даже не вздрогнула. Ее рука продолжала выводить яростные, резкие штрихи на цифровом холсте. На этот раз она рисовала что-то хаотичное. Клубки колючей проволоки, переплетающиеся с увядшими цветами.

«Акира: — Меня утвердили на полноценную роль. Крупный план. Продюсеры были в восторге».

«Акеми: — Рада за тебя. Значит, теперь ты у нас звезда. Будешь торговать лицом на радость токийским извращенцам».

Стилус замер. Акеми медленно, словно через силу, повернула голову. В ее глазах, утомленных часами работы, не было ни радости за брата, ни даже обычного безразличия. Только глухая, тяжелая стена. Ты ненавидишь меня, Акеми. Я вижу это по тому, как кривятся твои губы. Каждое мое достижение для тебя,  это личное оскорбление. Будто я забираю твой шанс.

Акира проигнорировал ее колкость, вытаскивая из кармана черную визитку и аккуратно кладя ее на край кухонного стола. Акеми посмотрела на карточку. На секунду на ее лице промелькнуло странное выражение  смесь страха и брезгливости. В художественных кругах ходили слухи о том, как крупные агентства ломают молодых творцов, превращая их в удобный, послушный продукт для массового потребления. 

«Акеми:—  Они сожрут тебя и не подавятся, Акира. Ты для них просто свежее мясо. Кусок пластилина, из которого они вылепят то, что будет продаваться. А когда ты им надоешь или сломаешься, они выбросят тебя обратно. На помойку. Где тебе самое место».

Парень подошел ближе. Ему хотелось закричать, заставить признать, что он делает это ради них всех. Чтобы тетя перестала гробить здоровье, чтобы у них появилась нормальная еда, чтобы Акеми могла не думать о стоимости красок и холстов.

Но я молчу. Потому что знаю, что бы я ни сказал, для тебя это будет ложью. Ты видишь во мне только чудовище, которое отобрало у тебя мать.

«Акира: — Пусть пробуют. Я не собираюсь ломатся. И если ради того, чтобы вытащить нас из этой нищеты, мне нужно стать игрушкой в их руках, я им стану».

Акеми не ответила. Она снова яростно повела стилусом по стеклу, и этот звук  клик-клик-клик заполнил всю кухню, вытесняя из нее остатки семейного тепла.

Акира повернулся и вышел в коридор. Его ждала бессонная ночь перед главным визитом в его жизни.