1 Глава. Моя боль.

– Уверена, что расстройство смогло спасти тебя, ведь… ты худая. Как ты и хотела, — услышала я однажды в свой адрес.

Но спасение — это всегда иллюзия.
Потому что сегодня, дамы и господа, вы узрите, как любая иллюзия обращается в прах.

Слова автора.

Душераздирающий волчий крик прорезал точным ударом клинка невидимый барьер вокруг сгорбленной фигуры, вмиг выпуская что-то страшное из его заперти на чистый, столь невинный белый свет. В руках девушки – сгорбленной фигуры – был неприметный свёрток, который издавал этот ужасающий, пронзительный отклик молодой души. Затишье, наступившее в одночасье, пробрало тончайшими иглами до глубины костей, раздирая уродливую сущность жалкого человеческого тела.

– Ты жива. Я голодна. Го-лод-на... - напевал женский ласковый голос, словно колыбельную из детства. - Ручка вкусна, а тучка грустна, но мама ведь так голодна... Побойся весь свет раскаянья божьего.

В один миг тени в углах комнаты стали хозяйничать, точно собаки, спущенные с цепи. То шторы задернут поплотнее, то дверью в «подвал» громко хлопнут. Вокруг всё кишило, словно от мерзких опарышей. Запах крови оседал в носу так легко и привычно, что невольно становилось жутко до тошноты. Горящие глаза в отражении поражали своим... безумием. Но на то безумие и было безумием, что именно благодаря ему в эту полночь юная звезда по-тух-ла. Особенно мучительно и жестоко. Голод на то и голод, что утолить его… Трудно, но возможно. Что только может попасться под руку, то и кидай в рот, не глядя.

****

Мрачные тучи, точно речные камни, тяжело нависли грозным стадом над мирным небом. Граждане редко высовывались в такие времена из своих крепостей, не желая превратиться в лужи под натиском водной стихии, разбушевавшейся резко и отвратительно быстро. Та развозила особенно отвратную грязь и сырость, украшая нелепыми и хаотично разбросанными мазками улочки неприметного городка, но столь тусклого, что даже меланхоличный лес густо поскрипывал из года в год. Сегодняшняя погода удручала даже оптимистов, заставляя тех надеяться только на лучшее. Ведь зонт никогда не сможет полностью защитить отважных жителей, подобно ползущим улиткам, от ветра, который ненароком помогал дождю, подгоняя его позади прохожих.

Луч едва пробился сквозь сплошь тьмы, аттаковав стрелой сгрустнувшую тучу. Он врывался прямиком в неприметное окошко, которое так и манило белым лицом, едва видимым в темноте позади. И ведь точно, атмосфера зала давила и казалась особенно удручающей в столь поздний час. Она была последним вагоном, который был полон доверху, будто не осознавая тяжесть груза. Юная девушка, чьи черты лица казались неестественно угловатыми и резкими, привычно вписывались в подобного рода картину.

Её глаза бегали необычайно быстро по тусклому пейзажу, представленному взгляду резко, красочно и так четко, что всего на секунду серость мира поблекла, скрывшись за всплеском красок жизни. Как вдруг на серых мазках прошла белая трещина. Обрыв. Он появился на пару миллисекунд, по истечении которых вновь спрятался. Уголок потрескавшихся губ девушки едва приподнялся, нарисовав на миловидном лице едва проступавшую сквозь шёлк ухмылку.

В голове, как выученный десяток лет тому назад стих, прозвучало отчетливо: «Один». Короткая пауза. «Два, три, четыре и...» Пауза. Тут же землю сотряс раскат грома. Тени, прятавшиеся позади, моментально всколыхнулись, испугавшись резкого звука. Девушка устало выдохнула, проведя рукой по подоконнику, как бы прощаясь с залом, после чего она развернулась, глядя на собственную фигуру в зеркале.

Кривая ломаная линия бедра, слишком толстые отрезки рук, напоминающие мясные изделия, лежащие на столе в час застолья, ну и, конечно же, слишком прямоугольная талия, которая не совпадала с идеалом, той самой установкой внутри, в мыслях.

Взгляд с усилиями бродил по обстановке вокруг, оценивая застиранную тюль, висевшую на окне безвольным пластом. «Хм, раньше ты выглядела лучше. Но раньше  на то и раньше, что раньше — это было раньше, но точно не…» — мысль оборвалась неожиданно, когда какой-то «другой» голос в сказал: «…30 минут в твоём распоряжении. Домой».

И она не сопротивлялась, зная себя саму лучше, чем кто-либо другой. Хотя… Порой внутри закрадывались сомнения о том, а знала ли она себя вообще? Может быть, да, а может быть, и нет.

Тем временем глаза цеплялись за неровные черты пола, слегка бледные и незаметные часы, висевшие высоко под потолком, наглухо закрытую дверь и, конечно же, пианино, стоявшее в углу огромнейшего зала. Ведь те, кто работал в этом театре, должны были быть лучшими из лучших. И Кайтлин Ллойд определенно была именно той, кто стоял в этой группе на почетном первом месте.

Но когда её собственные глаза скользнули по «лучшей» ученице, всё мигом перестало иметь смысл. Удар зеркала был из раза в раз жёстче. Непрошенная мокрота слизистой глаза мгновенно заставила ту поднять глаза на потолок, промаргиваясь, пытаясь вдохнуть полной грудью сквозь плотный ком посреди горла. Руки едва заметно затряслись, пока тревога накатывала с большей силой, втягивая ее как корабль в морскую воронку, которая вела в преисподнюю к самому сатане. И этот сатана ждал её там целую вечность как самую желанную гостью.

Гостья выругалась, вытащив из кармана знакомый пузырёк. Две таблетки. Тряска рук, мешавшая в столь важный час. Сухость горла, но насильнные действия против себя же. Она буквально впихнула транквилизаторы себе в глотку. Было больно, но она привыкла страдать по своей воли, а не по чьей другой.

Но щелчок, прозвучавший в тишине зала, был подобен выстрелу в висок. Это было в голове. Но она уже не слышала. Кайтлин буквально пулей выскочила из зала, направляясь по знакомому маршруту прямиком в царское место, где она была, казалось, большую часть своей жизни. Но всё это было в прошлом.

****

Вытерев уголок рта влажной рукой, девушка смотрела на себя в узкое зеркало, словно пытаясь понять, каков же смысл её существования? Этот мир был настолько пуст и мрачен, что жизненной цели в нём, наверное, никогда и нельзя было достичь вовсе. Все букашки тут играли какие-то роли, которые они и не обязаны были соблюдать, но им этого никто не говорил, а их погоня за властью и деньгами вечно приводила людей — существ, полностью идентичных им самим, — к насилию, аморальному поведению и жестокости. Разве это стоило человеческой жизни в наши дни? Ответ: нет. Но… Самое страшное, что подобное отношение к особям, похожим на тебя самого, полностью одобряется, поощряется и поддерживается. Но Кайтлин было наплевать на остальных. Её зацикленность заключена сама на себе всё время, сколько она себя помнила. На своём теле, внешности и, конечно же, на своих недостатках. В этом и была вся её суть.

Лицо девушки было неестественно опухшим, губы бледные, глаза заплаканные. Как говорила ей бабушка: «Подобные признаки — обычно признаки, которые указывают на глубокую внутреннюю боль человека». Но кто ж знал: правдива ли эта информация? Хотя… судя по ней, её бабка всё же не врала.

Болезненный звук шлепков окружил помещение, точно невидимая завеса боли. Кто-то бил себя, отчаянно пытаясь убрать слишком омерзительные отёки, висевшие на лице точно мешки с картошкой. Серость мира сужалась, а щёки медленно, но верно становились красными от самоповреждений. Но флешбек, всплывший слишком резко в голове, вовсе выбил ту из её разрушенного мира. «Они скрутили… Меня скрутили! За что? Что я сделала им всем? Почему люди такие странные, что рушат сами себя? Почему?» Текст расплывался перед глазами, периодически подвергаясь атакам со стороны слёз хозяйки дневника. Та вечно что-то писала, словно пытаясь добиться ответа от вселенной, но та, как назло, непокорно молчала. Она писала всё более размашистее, пока не стала чиркать всё, что написала, красным карандашом. Агрессия росла по мере затягивания процедуры, но ей было наплевать. Она не станет как они, она будет собой.

Резкий лязг стекла заставил ту пробудиться из тяжкого заточения ее собственной агрессии, как бы принуждая взглянуть на руки, которые были в крови. Кровь. Иногда она была путем к излечению. Иногда путем к самоочищению души. А иногда… Она была просто кровью — материалом.

“Так и ты стала сама для себя материалом, милая. Прости, если сможешь”. - Прозвучало в голове, пока она проводила кончиком пальца по собственному отражению, вымаливая вину у той, чьи глаза перекрыла красная пелена. Но что, если Кайтлин всё же опоздала? Что, если всё это — декорации несостоявшегося когда-то спектакля? И главное — что, если это суровая реальность сгоревшего в персональном отчаянии театра?