Часть 2. Игры теней

Часть вторая. ИГРЫ ТЕНЕЙ

Глава 4. Кукольник

В Пусане есть три вещи, о которых не говорят вслух: цунами 1983 года, когда волна смыла рыбацкую деревню и унесла четыреста жизней; самоубийство губернатора, который повесился на люстре в своём кабинете после того, как всплыли документы о коррупции; и Мун Хе Вон.

О ней шепчутся в портовых барах после третьей рюмки соджу. Её имя произносят с придыханием в ночных клубах, где девушки танцуют на шестах за деньги китайских туристов. Её боятся больше, чем налоговой инспекции и штормового предупреждения вместе взятых. Потому что Мун Хе Вон — это не человек. Это система. Это паутина, в которой застревают мэры, прокуроры, судьи, полицейские и даже призраки.

Её империя — сорок процентов портовых складов, двадцать три ночных клуба, пять отелей, три казино (два законных, один не очень), сеть прачечных для отмывания денег и восемьдесят семь подставных компаний, зарегистрированных на имена мёртвых людей. Но это только то, что известно полиции. То, что неизвестно — в десять раз больше.

Она живёт в пентхаусе отеля «Парадайз» с видом на Хэундэ. Сорок пятый этаж. Панорамные окна от пола до потолка. Мебель из чёрного дерева, ковры из Ирана, люстра из Венеции. На стенах — картины, которые она купила на аукционах в Лондоне и Париже. Она не разбирается в искусстве. Она разбирается в ценах.

Каждое утро ровно в 6:15 её протез левой руки лежит на тумбочке из розового кварца. Протез сделан на заказ: титан, покрытый белым золотом, инкрустированный бриллиантами — семь карат, огранка «принцесса», ювелир из Антверпена работал над ним три месяца. Стоимость — двести тысяч долларов. Хе Вон надевает его сама. Никто не прикасается к культе. Никто никогда.

Последний, кто попытался — её муж, старый якудза Кан Дон Су. Он был на голову выше её, весил сто двадцать килограммов, носил золотые перстни на каждом пальце и считал себя королём Пусана. Он ошибался. Он мёртв уже двенадцать лет. Его тело нашли в порту, в бочке с цементом. Рыбаки выловили её через три недели. Тело разложилось так, что опознать можно было только по перстням. Официальная версия: несчастный случай, упал в бочку, залился цементом. Неофициальная, та, которую шепчут в портовых барах: Хе Вон собственноручно забила его гантелью, когда он сказал, что она «всего лишь шлюха с вокзала, которой повезло».

Сейчас ей пятьдесят. Выглядит на тридцать пять — пластические хирурги Южной Кореи творят чудеса, особенно когда клиент платит наличными и не задаёт вопросов. Подтяжка лица, блефаропластика, липосакция, импланты в скулы. Её тело — произведение искусства. Но глаза выдают возраст. Или не возраст. Пустоту. В них нет ни злобы, ни жестокости, ни боли. В них только расчёт. Холодный, безупречный, как лезвие гильотины.

Утро, когда всё меняется.

Хе Вон сидит в своём кабинете. На ней чёрный шёлковый халат с золотой вышивкой — дракон, обвивающий башню. Волосы собраны в пучок, заколотый палочками из слоновой кости. Перед ней — папка с досье на Кан Хё Джу. Толщина — три сантиметра. Фотография на первой странице: девочка с дырой на месте зуба, грязные кроссовки, улыбка до ушей. На обороте — результаты ДНК-теста. Совпадение: 99.97%.

Хе Вон смотрит на фотографию долго. Минуту. Две. Пять.

— Внучка, — говорит она вслух. Голос ровный, как линия горизонта в штиль. — У моего сына была дочь.

Сын — Тхэ Сон. Её единственный ребёнок. Вьетнамец по документам (поддельным), кореец по крови. Беглый убийца, бывший личный водитель, бывший любовник (эту часть истории она вычеркнула из памяти, как программист удаляет вирус). Тот самый, которого она сдала полиции за десять лет до этого. Он сидел на заднем сиденье, когда она нажала на газ и въехала в полицейский участок. «Он здесь, — сказала она. — Он убил трёх человек. Заберите его».

Он сидит в тюрьме города Тэгу. Жив. Ему сорок три. Он пишет письма каждый месяц. Хе Вон сжигает их не читая. В прошлом письме, которое она всё-таки прочитала (потому что конверт был синим, а синий — любимый цвет её матери), было написано: «Мама, у тебя есть внучка. Её зовут Хё Джу. Она живёт на рынке „Тэджон". Она умирает. Пожалуйста, помоги ей. Я прошу тебя в первый и последний раз».

Хе Вон сожгла письмо. А потом заказала частного детектива.

— Что будем делать, хозяйка? — спрашивает телохранитель.

Его зовут Сок. Полное имя — Пак Сок Чжин. Ему сорок семь. Лицо изрезано шрамами — ножевые, от уха до подбородка, от виска до скулы. Он служит ей пятнадцать лет. Однажды он сломал человеку шею за то, что тот слишком громко чихнул в её присутствии. Другого — за то, что тот неправильно посмотрел. Третьего — просто так, для тренировки. Сок не задаёт вопросов. Сок выполняет приказы. Сок — это оружие. Оружие не думает.

— Ничего. Пока. — Хе Вон закрывает папку. — Пригласи Чон Тэёна на ужин. Сегодня. В «Парадайз». Столик на двоих. Скажи ему, что это вопрос жизни и смерти. Его смерти, если он не придёт.

— Он не придёт. Он избегает вас после дела с портом.

Дело с портом было три года назад. Чон Тэён попытался помешать Хе Вон получить контракт на расширение причала. Он нашёл компромат, подготовил документы, позвонил в прокуратуру. Прокурор приехал, посмотрел, уехал. На следующий день у Тэёна украли машину. Через неделю — сломали дверь квартиры. Через две — нашли мёртвую собаку у порога. Тэён понял намёк. Контракт подписали. С тех пор он кланяется Хе Вон, но никогда не смотрит в глаза.

— Скажи ему, что у меня есть информация о его любовнице. Жене охранника. Как её там... Со Юн. Скажи, что я знаю, как она стала парализованной. Скажи, что если он не придёт, завтра эта информация попадёт в газеты. И его карьера закончится. Вместе с его жизнью.

Сок кивает. Он не спрашивает, откуда Хе Вон это знает. Он давно перестал задавать вопросы. Вопросы — это слабость. А слабых убивают.

Ужин в «Парадайзе». Девятнадцатый этаж, ресторан «Nuri», три звезды Мишлен. Вид на море — чёрное, маслянистое, с огнями кораблей.

Тэён приходит в 21:00. На пять минут раньше — он всегда приходит раньше, это привычка. Он выглядит уставшим — под глазами круги, галстук завязан криво, рубашка мятая. Он не спал три ночи. Всё думал о девочке. О бумажном тигре. О словах: «Я умру раньше, чем увижу море без нефти».

Хе Вон уже сидит за столом. Она в красном платье с открытыми плечами. Бриллиантовый протез сверкает под светом люстры. Рядом — пустой стул.

— Садитесь, Чон-ним, — говорит она. Голос мягкий, как шёлк. — Вы голодны?

— Нет.

— Лжёте. Вы всегда голодны. Вы тот тип мужчин, которые никогда не наедаются. Власть, деньги, женщины — вам всё мало. Вы чёрная дыра в человеческом обличье.

Тэён садится. Официант наливает вино. Бордовое, французское, 1982 года. Хе Вон берёт бокал, нюхает, отставляет.

— Я не пью, — говорит она. — Алкоголь делает меня сентиментальной. А сентиментальность — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Зачем я здесь? — спрашивает Тэён.

— Прямо. Мне нравится. — Хе Вон разрезает стейк. Кровь растекается по тарелке. — Я хочу поговорить о вашей матери. Она живёт на рынке «Тэджон», да? Торгует рыбой. Старая, бедная, больная. Она умрёт через пять лет. Может, раньше. Но не от старости. От сноса.

— Моя мать не ваше дело.

— Всё, что происходит в Пусане, — моё дело, Чон-ним. Вы это знаете. Вы подписали приказ о сносе. Вы разрушите дом, где она родила вас. Вы убьёте её. Не выстрелом — холодом, голодом, отчаянием. Это хуже, чем пуля. Пуля быстра. А отчаяние — медленное. Оно ест человека изнутри, как черви.

Тэён молчит. Его пальцы сжимают вилку.

— Но я позвала вас не из-за матери, — продолжает Хе Вон. — У меня есть девочка. Кан Хё Джу. Она живёт на том же рынке. Вы её видели. Она дала вам макколли.

— Откуда вы...

— Я всё знаю, Чон-ним. Это моя работа. — Она откладывает нож. Смотрит прямо в глаза. — Хё Джу — моя внучка. Дочь моего сына Тхэ Сона. Она умирает. Лейкемия. Четыре месяца, может, пять. Я хочу, чтобы рынок снесли до того, как она умрёт.

Тэён недоумённо моргает. Он не понимает. Он никогда не понимал логики психопатов.

— Я не понимаю. Вы хотите убить её раньше?

— Я хочу, чтобы она умерла бездомной. Чтобы последнее, что она увидит, — это экскаваторы, уничтожающие её дом. Понимаете, Чон-ним, месть — это не когда враг умирает. Месть — когда враг умирает, поняв, что его жизнь была бессмысленной. Что никто не придёт. Никто не спасёт. Никто не заплачет.

— Она ваш ребёнок. Ваша кровь.

— Моя кровь убила моего мужа. Моя кровь предала меня. Моя кровь — это проклятие. Я хочу, чтобы проклятие сгорело вместе с рынком.

Тэён встаёт. Стул падает. Металлический звон. Официанты оглядываются. Сок делает шаг вперёд, но Хе Вон останавливает его взглядом.

— Вы чудовище, — говорит Тэён.

— О, дорогой, — Хе Вон улыбается. Улыбка беззубая, как у Хё Джу. Но в ней нет тепла. Только лезвия. — Чудовище — это вы. Вы подписали приказ о сносе. Вы разрушите их дома. Вы убьёте две сотни человек. А я просто... смотрю. Я зритель. Вы — палач. Разницу чувствуете?

Она протягивает ему конверт. Красный. С золотой печатью.

— Здесь фотографии. Ваша мать на рынке. Ваша любовница Со Юн в больнице. Ваш брат, который погиб в аварии. Тот самый брат, за рулём которого были вы. И медицинское заключение: смерть от травм, несовместимых с жизнью. Если я отправлю это в прокуратуру, вы сядете на десять лет.

Тэён белеет. Его лицо становится серым, как пепел.

— Я не... это был несчастный случай. Я был пьян. Он сел за руль, чтобы спасти меня. Это я виноват. Я.

— Несчастных случаев не бывает, Чон-ним. Бывают только люди, которые не умеют признавать свою вину. — Хе Вон встаёт. Подходит к нему. Косит головой набок. Её бриллиантовый протез касается его плеча. — Завтра вы подпишете окончательный приказ. Послезавтра начнётся снос. А Хё Джу будет смотреть. Это моё условие. Иначе я расскажу всем, что Чон Тэён убил своего брата. И ваша мать узнает. И ваш начальник. И журналисты. И ваша любовница. Вы станете никем. Пустым местом. И вы умрёте в одиночестве, как и заслуживаете.

Она выходит. Цокот каблуков по мрамору. Тэён стоит, сжимая конверт. Пальцы дрожат. Впервые за двадцать лет он не знает, что делать. Он знал всегда. А сейчас — нет.

В ту же ночь Хе Вон приезжает на рынок. Не на лимузине — на старой «Хёндэ» 2007 года, без охраны, одна. Она надевает чёрный платок (чтобы не узнали), резиновые сапоги (чтобы не испачкать туфли) и идёт между рядов. Смотрит на лавки. На людей. На грязь.

Она останавливается у лавки, где когда-то её дочь — мать Хё Джу — торговала рыбой. Сейчас там пусто. Доска прибита крест-накрест. Владелец сбежал. Или умер. Хе Вон не помнит. Она не помнит имён.

— Мун-ним? — голос сзади. Тонкий, высокий, чистый.

Хе Вон оборачивается. Перед ней — Хё Джу. Девочка держит в руках мешок с угрями. Угри шевелятся, скользят, пытаются выбраться. Она прижимает мешок к груди.

— Вы та дама из телевизора? Которая строит отели?

— Я та дама, которая строит всё, — отвечает Хе Вон. — Отели, казино, порты. И судьбы. Ты Кан Хё Джу?

— Да. А вы откуда знаете? — Девочка не удивлена. Она никогда не удивляется. Она живёт в мире, где всё возможно.

— Твоя бабушка. Я твоя бабушка.

Хё Джу замирает. Мешок падает. Угри расползаются по асфальту — чёрные, скользкие, похожие на змей. Один заползает ей на ногу. Она не замечает.

— У меня нет бабушки. Моя мать говорила, что вы умерли. Она сказала: «Твоя бабушка была плохим человеком. Она ушла в ад, где ей самое место».

— Твоя мать лгала. Я не умерла. И ад — это здесь. Пусан. — Хе Вон протягивает руку. Настоящую, левый протез спрятан в кармане пальто. — Я жива. И я хочу тебе кое-что дать.

Она достаёт из сумки конверт. Внутри — 50 миллионов вон. Толстая пачка. Хрустящие купюры.

— Не надо, — Хё Джу отступает на шаг. — Я не беру деньги у незнакомцев. И у родственников тоже. Особенно у мёртвых.

— Я не незнакомка. Я кровь. Твоя кровь. У тебя мои глаза. И мой нос. И моя злость. Я вижу.

— Кровь не пахнет деньгами. Кровь пахнет морем. А вы пахнете духами и смертью. — Хё Джу делает ещё шаг назад. — Уходите. Не надо меня жалеть. И не надо меня любить. Я уже научилась жить без любви. Ещё год — и я умру. Какая разница?

Хе Вон смотрит на неё. Долго. В глазах — что-то похожее на уважение.

— Ты смелая, — говорит она. — Глупая, но смелая.

— Смелость — это когда боишься, но делаешь. Я ничего не боюсь. Мне нечего терять. Это не смелость. Это пустота.

Хё Джу разворачивается и уходит. Угри ползают у ног Хе Вон. Она смотрит на них и улыбается.

— У неё его глаза, — говорит она вслух. — Глаза Тхэ Сона. Упрямые. Глупые. Гордые. Они смотрели на меня так же, когда я сдавала его полиции. «Мама, — сказал он. — Я прощаю тебя». Прощение — это слабость. Я не прощаю. И не прошу прощения.

Она наступает на угря. Тот хрустит под подошвой. Сок вытекает на асфальт.

— Тем лучше, — шепчет она. — С такими глазами больнее умирать. Я хочу, чтобы она страдала. Как страдала я. Как страдал мой сын. Как страдают все, кто меня окружает.

Она уходит в ночь. Платок развевается на ветру.

Глава 5. Три ложных клятвы

Джин Хо не спит третьи сутки. Он сидит в своей будке на пустыре, смотрит на море и слушает голос в голове. Голос похож на его отца — низкий, хриплый, с шахтёрским акцентом. Голос говорит: «Ты предатель. Твой отец умер под землёй, а ты продаёшь людей наверху. Ты хуже меня. Я хотя бы честно умирал».

Другой голос — Со Юн — шепчет: «Ты спасаешь жену. Это не предательство. Это любовь. Любовь оправдывает всё».

Первый: «Ценой двухсот жизней? Двухсот? Двести человек — это школа. Это деревня. Это целый мир».

Второй: «Со Юн — одна. Одна-единственная. А они — никто. Ты их не знаешь. Ты не помнишь их имён».

Первый: «Ты помнишь. Ты помнишь каждое лицо. Каждую улыбку. Каждого ребёнка, который бегал между лавками. Ты помнишь, потому что ты не чудовище. Ты просто слабый. Слабые делают страшные вещи, чтобы казаться сильными».

В 3:47 ночи звонит телефон. Номер скрыт. Гудок. Тишина. Потом голос — мужской, низкий, незнакомый.

— Пак Джин Хо?

— Да.

— Вы знаете, что ваша жена встречается с Чон Тэёном? Не в смысле «встречается». В смысле «они любовники уже два года». Она звонит ему каждый вечер. Она рассказывает ему всё. О вас. О рынке. О бомбе, которую вы планируете.

Джин Хо смеётся. Но смех выходит хриплым, похожим на кашель.

— Моя жена парализована. Она не может ходить. Как она может... как она может быть любовницей?

— Любовь не требует ног, Пак-сси. Только рта. И телефона. Она лежит на кровати и шепчет. Он слушает. Они обсуждают вас. Ваши слабости. Ваши страхи. Вашу глупость. Вы для них — клоун. Инструмент. Расходный материал.

— Вы врёте.

— Проверьте. Завтра в 19:00 Чон Тэён приедет к ней. Как всегда. Спрячьтесь за дверью. Услышите сами.

Трубку кладут. Джин Хо смотрит на экран. Чёрный. Своё отражение. Он выглядит старым. Мёртвым. Пустым.

Сейчас он должен встать, пойти домой и спросить у Со Юн правду. Он должен взять её за руку, посмотреть в глаза и сказать: «Скажи мне, что это неправда. Я поверю. Я хочу верить».

Но он не встаёт. Потому что боится услышать «да». Боится, что его мир рухнет. Что единственное, ради чего он живёт — любовь к парализованной женщине — окажется ложью.

Вместо этого он идёт к Чон Тэёну.

Офис Тэёна в 4 утра. Заместитель мэра сидит за столом, пьёт виски. Не из стакана — из горла. Бутылка «Johnnie Walker Blue Label», подарок китайских инвесторов. Половина уже выпита. Перед ним — фотография брата. Молодой парень, двадцать пять лет, улыбается. На обороте надпись, выцветшими чернилами: «Тэён-а, прости меня. Я не хотел, чтобы ты вёл машину в тот день. Это я виноват. Я сказал: „Давай я поведу". Это я убил себя. Не ты».

Тэён не читал эту надпись десять лет. Он боится. Он знает, что брат простил его. Но он не может простить себя.

— Входи, Пак, — говорит Тэён, не поднимая глаз. — Я ждал тебя.

— Откуда ты знал, что я приду?

— Потому что тебе позвонили. Так же, как мне. — Тэён поднимает бутылку. — Хочешь?

— Я не пью.

— Зря. Алкоголь помогает не думать. А не думать — это единственный способ выжить в этом городе.

Джин Хо стоит на пороге. Его трясёт. Не от холода — от ярости.

— Это правда? Со Юн? Ты и Со Юн?

— Правда. Но не та, о которой ты думаешь. — Тэён допивает виски. Ставит бутылку на стол. — Я не спал с ней. Ни разу. Она не моя любовница. Она... она моя исповедница. Я прихожу к ней, чтобы говорить о своей вине. О брате. О матери. О рынке. Она слушает. Она не может двигаться, но она умеет слушать. Это её дар.

— Ты врёшь.

— Хочешь доказательства? — Тэён открывает сейф. Код — день рождения брата. Достаёт флешку. — Здесь видео с камеры стройки. Того самого крана, который упал на Со Юн. Я стоял рядом. Я видел лицо человека, который ослабил болты. Это был Сок. Телохранитель Хе Вон. Я пытался спасти Со Юн, но не успел. Я вытащил её из-под обломков. Я сам позвонил в скорую. Я оплачиваю её лечение. Из чувства вины. Не из любви.

Джин Хо берёт флешку. Пальцы не слушаются. Он сжимает её так, что пластик трещит.

— Зачем ты мне это даёшь?

— Потому что через два дня рынок будет снесён. Я не могу это остановить. Хе Вон держит меня за горло. Но я могу дать тебе шанс отомстить. Убей Хе Вон. Убей Сока. Убей всех, кто виновен. Я закрою глаза. Я дам тебе алиби. Я уничтожу улики.

— Ты хочешь, чтобы я стал убийцей?

— Ты уже стал, Пак. Ты шпионил за жителями рынка. Ты записывал их разговоры. Ты передавал мне имена. Ты подписал их смертный приговор. Разница между нами только в том, что я делаю это ручкой, а ты — языком. Но результат одинаков. Они умрут. Из-за нас.

Джин Хо смотрит на флешку. Потом на Тэёна. Потом на фотографию брата.

— Я подумаю, — говорит он.

— Думай быстро. Времени нет.

Джин Хо уходит. Флешка в кармане. Он идёт по ночному Пусану. Небо чистое, звёзды яркие. Он не видел звёзд десять лет. В подвале их не видно. Он останавливается, поднимает голову.

«Почему, — думает он, — когда смотришь на звёзды, все проблемы кажутся маленькими? Может быть, потому что звёзды мёртвые. Их свет летел к нам миллионы лет. А сами звёзды уже сгорели. Может быть, мы тоже уже мертвы. Просто ещё не знаем об этом».

Он идёт дальше. И понимает, что зашёл слишком далеко, чтобы повернуть назад.

Утром он приходит на рынок. Ищет Хё Джу. Находит её у пирса — девочка сидит на парапете, ноги болтаются над водой. В руках — деревянный тигр с перламутровыми глазами. Она гладит его, как живого.

— Хё Джу-я, — говорит Джин Хо. — Ты должна уехать. Сегодня. Завтра будет поздно.

— Откуда вы знаете? — Она не оборачивается. Смотрит на горизонт.

— Я... я слышал разговор. Чиновники. Они хотят снести рынок.

— А вы не чиновник. Вы охранник. И вы врёте. — Хё Джу поворачивается. Глаза красные — не от слёз, от бессонницы. — Вы тот самый человек, который доносит на нас. Я знаю. Ким Ён Сук видел, как вы записывали номера машин протестующих. Он сказал: «У этого человека глаза предателя. Они бегают, как мыши».

Джин Хо молчит. Он не может отрицать. Не может оправдываться. Не может просить прощения.

— Уходите, — говорит Хё Джу. — И передайте вашему хозяину, что мы не сдадимся. Даже если нас убьют. Даже если сожгут. Даже если закопают в бетон. Мы будем петь. Пока не умрём. А после смерти — тоже будем. Потому что песня остаётся.

Она сплёвывает в воду. Кровь. Красная, яркая, как кимчи. Из носа опять идёт кровь. Она вытирает рукавом. Рукав становится мокрым, липким.

— Ты больна, — говорит Джин Хо.

— Я умираю. Это не болезнь. Это приговор. — Она вытирает лицо. — Но я успею увидеть тигра. Свободного. Я успею посмотреть ему в глаза. А вы? Что вы успеете, Пак-сси? Предать ещё кого-нибудь? Или себя? Себя предать легче всего.

Она уходит. Джин Хо остаётся один. Смотрит на море. Волны бьют о камни. Чайки кричат. Где-то далеко — корабль. Может быть, с тигром. Может быть, с призраками.

Он садится на пирс. Достаёт телефон. Пишет Со Юн: «Я люблю тебя. Прости меня за всё».

Со Юн отвечает через минуту: «Я уже простила. Ты прости себя».

Он убирает телефон. Смотрит на свои руки. Руки предателя. Руки убийцы. Руки, которые обнимали жену.

— Бомба, — шепчет он. — Я поставлю бомбу. Не чтобы убить. Чтобы остановить снос. Чтобы они испугались. Чтобы они поняли, что мы — не скот. Мы — люди. У нас есть право на страх.

Он не знает, что бомба убьёт. Не тех, кого надо. А тех, кого он хотел защитить.

Со Юн просыпается от того, что кто-то гладит её по голове. Это Джин Хо. Он вернулся. В руках — чёрный рюкзак. Тяжёлый. В нём что-то гремит.

— Что там? — шепчет она. Голос сухой, как песок.

— Сюрприз. Для плохих людей.

— Джин Хо, не надо. — Она пытается приподняться. Не может. Её тело — бетонная плита. — Я знаю, что ты задумал. Я слышала твой разговор с Тэёном. У меня есть диктофон. Я записывала всё. Твой голос. Его голос. Звук денег, которые падают на стол.

Джин Хо замирает. Рюкзак падает на пол. Металлический звон.

— Ты... ты шпионила за мной?

— Я защищала тебя. От тебя самого. — Со Юн плачет. Слёзы текут по щекам, она не может их вытереть. Они капают на подушку. — Джин Хо, послушай. Ты хороший человек. Ты просто сломался. Как и я. Как и все мы. Не делай этого. Не становись убийцей. Пожалуйста. Я прошу тебя в первый и последний раз.

— Слишком поздно, — говорит он. — Я уже стал. В тот момент, когда согласился шпионить. В тот момент, когда записал первый разговор. В тот момент, когда решил, что твоя жизнь дороже двухсот других. Я уже убийца. Разница только в том, будут ли у меня настоящие трупы или только бумажные.

Он целует её в лоб. Губы горячие, сухие.

— Прощай, Со Юн. Если я не вернусь, знай: я любил тебя. Только тебя. Всегда.

— Ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься. Как плохая монета.

— В этот раз — может быть, нет.

Он выходит. Закрывает дверь. Со Юн лежит в темноте и считает секунды до взрыва. Десять. Двадцать. Тридцать.

А потом она делает то, чего не должна была делать: ползёт.

Парализованная. С руками, которые почти не слушаются. С ногами, которые волочатся по бетону, как мёртвые тюлени. Она ползёт к выходу. К рынку. Чтобы предупредить.

Она ползёт четыре часа. Стирает локти до костей. Оставляет кровавый след. Но она ползёт. Потому что она бывшая балерина. А балерины умеют терпеть боль.

Хё Джу видит её у входа в рынок. Женщина на асфальте. Грязная, в синяках, с разбитыми локтями. Но глаза горят. Глаза балерины, которая танцует даже лёжа.

— Помоги, — шепчет Со Юн. — Беги. Муж заложил бомбу. Старый холодильник у лавки Ким Ён Сука. Скажи всем. Но не говори, откуда знаешь. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы он стал убийцей. Он хороший. Он просто запутался.

Хё Джу не бежит. Она смотрит на Со Юн. Узнаёт её. Это та самая женщина с фотографии в телефоне Тэёна. Та, которой он пишет по ночам.

— Вы его любовница?

— Я его совесть. — Со Юн улыбается. Кровь на губах. — Беги, девочка. У тебя мало времени. У нас у всех мало времени.

Хё Джу бежит. Быстрее ветра. Быстрее мысли. Быстрее смерти.

Но поздно.

Старик Ким Ён Сук уже нашёл бомбу. Он заглянул в холодильник за угрями. Увидел провода. Таймер. Динамит. Он не испугался. Он старый. Он устал. Он видел войну, видел смерть, видел, как умирает его жена от рака.

Он выносит бомбу из холодильника. Она тяжёлая. Килограммов десять. Он идёт к морю. Он думает: «Если она взорвётся в воде, никто не пострадает. Только рыбы. Но рыбы уже привыкли к смерти».

Полиция уже здесь. Кто-то вызвал. Хе Вон. Она наблюдает с балкона отеля. В бинокль.

— Стоять! — кричат полицейские. — Брось бомбу!

Ким Ён Сук не останавливается. Он старый. Он устал. Он знает, что сейчас умрёт. И это нормально. Все умирают. Раньше или позже.

— За Корею! — кричит он. — За свободу! За рынок! За Хё Джу!

И бежит.

Выстрелы. Три пули. Одна в спину, две в затылок. Старик падает. Бомба выскальзывает из рук. Падает на пирс. На деревянные доски.

Взрыв.

Вода поднимается столбом. Рынок сотрясается. Стекла вылетают. Люди кричат. Хё Джу смотрит на море и видит: деревянный тигр, тот самый, с перламутровыми глазами, плывёт по волнам. Один. Без хозяина. Без глаз. Без души.

Она падает на колени.

— Ким-ним, — шепчет она. — Вы же обещали уйти позже меня. Вы обещали, что я умру первой. Вы обещали!

Ветер уносит её слова. Ветер не отвечает.