Глава 11. Паучий перевал. Часть 2

Тень расплывалась неопределёнными контурами, струилась, словно маслянистый дым, колыхалась в такт несуществующему ветру, источая спёртый, затхлый запах старой пыли и сырого камня. Из этой зыбкой массы постепенно, с мучительной неспешностью, проступали детали, от которых стыла кровь. Сперва — лишь намёк, длинная и тонкая полоска тьмы. Затем их стало пять, десять... Истончённые, почти скелетические пальцы, неестественно изогнутые, будто сломаные и сросшиеся заново. На их концах мерцали когти — не просто острые, а скрученные, будто старые корни.

Оно двигалось. Не шагало, а сочилось вперёд, скользя по полу, стенам, потолку — физические преграды для этой твари словно не имели значения. Движение было абсолютно бесшумным, но от него оставалось ощутимое, гнетущее впечатление: тишина вокруг становилась не пустой, а густой, вдавленной, будто воздух превращался в тяжёлую вату, глушащую любой звук. Оно было голодно. И запах спящей души, чистой и мощной, сводило его с ума.

Когтистые лапы медленно, с бесконечной осторожностью потянулись к краю одеяла. Коготь зацепил ткань и потянул на себя, сантиметр за сантиметром, обнажая плечо и ключицу спящего. Анхель не шелохнулся. Ободрённая тишиной, тень стала гуще, материальнее. Из её верхней части нависли два сгустка темноты — подобие плеч и головы.

Тварь наклонилась ниже. Её невидимый рот, ощущаемый лишь как леденящая дыра, оказался в сантиметре от обнажённой шеи генерала. Можно было различить тихое, похожее на шипение кипящего масла, дыхание. Она облизнулась — звук был подобен шуршанию сухих листьев по камню. Предвкушение наполняло, заставляя вибрировать всё эфирное тело. Ещё мгновение — и тонкие, как иглы, клыки коснутся кожи, чтобы высосать не кровь, а саму жизненную силу...

В этот миг, когда концентрация голода и злобы достигла пика, глаза Анхеля резко распахнулись.

В них не было ни тени сна, ни мгновенной растерянности. Только ледяная, кристально чистая ясность и гнев. Его рука метнулась к прикроватной тумбочке. Пальцы обхватили стакан, и в глубине голубых радужек на кратчайшую долю секунды вспыхнул ослепительный белый свет — холодный, безупречный, словно сияние далёкой звезды. Это не было обычное свечение: то вырвался всплеск чистой, сконцентрированной воли.

Одно слово, произнесённое не голосом, а силой мысли, прорезало тишину — и в тот же миг он выплеснул содержимое стакана прямо в сердцевину сгустившейся тени.

Раздался звук — будто сотню раз умножили шипение раскаленного железа, погруженного в ледяную воду. Тварь визжала. Это был не крик боли из горла, а звук, рвущийся из самой её сущности — пронзительный, многослойный визг, в котором смешались агония, ярость и древний, первобытный ужас.

Тень, объятая холодным белым пламенем, резко отпрянула от кровати. Она металась в воздухе, словно рыба, попавшая на удочку. Её очертания расплывались, рвались, теряя форму, не в силах удержать целостность. Генерал инстинктивно вжал голову в плечи и плотно зажал уши ладонями — но тщетно. Звук пронизывал сознание, физически давил на барабанные перепонки, будто пытался пробить их насквозь.

И вдруг — всё оборвалось. Резко, будто перерубленное острым лезвием.

В комнате повисла оглушительная, звенящая тишина. Она давила на уши, резко контрастируя с недавним адским рёвом, казалась почти осязаемой, густой. От твари не осталось и следа, словно её никогда и не было. Лишь небольшая лужица обычной воды, что быстро впитывалась в потрёскавшиеся деревянные доски.

Анхель медленно отнял дрожащие ладони от ушей и провёл одной из них по лицу, будто стирая невидимую, липкую грязь. Его взгляд — всё ещё ледяной, настороженный — метнулся по углам, задержался на щелях в полу и трещинах на потолке. Тишина теперь казалась слишком густой, слишком напряжённой.

Он был один. Но в воздухе всё ещё витало ощущение чужого, враждебного внимания — отступившего, но не исчезнувшего полностью.

***

— Почему ты сопротивляешься, красавчик? — её голос лился как мёд, густой и сладкий.

Девушка, устроившаяся у меня на коленях — вторая тем временем прижалась к боку, обвив мою руку цепкими, непривычно холодными пальцами — неустанно ёрзала, размеренно вращая бёдрами. Движения её были выверенными, почти механическими, будто отрепетированный танец, где каждый изгиб, каждый поворот просчитаны до мелочей.

— Мы недостаточно красивы для тебя? — прошептала вторая прямо в ухо. Её дыхание пахло полевыми цветами, но с лёгкой, едва уловимой нотой тления.

Мой мозг, затуманенный странной вялостью, наползавшей с момента их появления, с трудом цеплялся за реальность.

— Что? — выдавил я, чувствуя, как язык заплетается. — Вы неправильно поняли. Я просто...

— А может, тебе просто не нравятся девушки? — бросила первая, и её вопрос прозвучал не как оскорбление, а как холодная, научная гипотеза.

Я замер, ошарашенно глядя на них обеих. Их лица, идеально симметричные и безупречные, оставались абсолютно спокойными. Они лишь хищно переглянулись, и в их тёмных зрачках мелькнуло что-то общее — нечеловечески хитрое, изучающее.

— А может... Мы прогадали с образами? — прошептала вторая, и её голос стал тише, будто она делилась с подругой секретом. Моё сердце ёкнуло, предчувствуя недоброе.

— Что вы... — начал я, но слова застряли в горле, сдавленные внезапным холодным ужасом.

Я даже не успел мысленно прокричать «ААА!», как чья-то ладонь — на вид нежная, но с неожиданной стальной силой — накрыла мне глаза. Мир погрузился в тёплую, бархатистую темноту. Я инстинктивно дёрнул головой, сбрасывая руку, и... почувствовал, как сердце остановилось.

На моих коленях сидела уже не незнакомка.

Это был Анхель.

Длинные, цвета лунной пыли волосы мягкими прядями лежали на плечах и спине, подчёркивая бледность кожи. Грубая льняная рубашка была небрежно расстёгнута на несколько пуговиц — сквозь распахнутый ворот проглядывали изящные линии ключиц. На его щеках играл румянец — неяркий, словно от едва ощутимого опьянения, придававший его облику непривычную мягкость. Но больше всего сбивал с толку взгляд: его всегда ясные голубые глаза сейчас были туманными, расфокусированными, смотрели сквозь меня, будто в каком-то сладком забытьи. Он медленно наклонился ближе. Тёплое дыхание коснулось моей кожи, оставив после себя едва уловимый след жара и странного, волнующего беспокойства.

Чёрт возьми. Я представлял пьяного Анхеля, но уж точно не такого! В моих мыслях он пьяный лез в драку, а не сидел у меня на коленях!

Жаркая волна, абсолютно неуместная и предательская, прокатилась по всему телу. Я резко отвёл голову в сторону, пытаясь отодвинуться, и... столкнулся со вторым Анхелем. Он сидел, прислонившись плечом к спинке дивана, одетый в рубашку глубокого, кроваво-красного цвета. Его пальцы с неспешной, почти ласкающей грацией расстёгивали пуговицы одна за другой, а взгляд, полный обещания и вызова, был прикован ко мне. Он прикусил пухлую нижнюю губу в знакомом жесте задумчивости, но сейчас этот жест казался... непристойным

Я в дурдоме. Я точно в дурдоме. Твою мать. Твою мать, твою мать...

Я в ужасе зажмурился, пытаясь отсечь этот бред и надеясь, что, когда открою глаза, этих «Анхелей» в комнате больше не будет. Но едва я отгородился от визуального безумия, как почувствовал прикосновение. Тонкие, невероятно мягкие, но уверенные пальцы обхватили подбородок. Они нежно, но настойчиво приподняли моё лицо.

— Посмотри на меня, Инек, — прозвучал тихий, бархатный голос. Совершенно непохожий на привычный язвительный или повелительный тон настоящего Анхеля. Этот голос был похож на надрывный шёпот в полумраке грёбаной спальни.

Я, словно загипнотизированный, открыл глаза. «Анхель» на моих коленях смотрел на меня сверху вниз. На губах играла мягкая, почти нежная улыбка. Такая, какой я никогда у него не видел. От этого вида что-то сжалось в груди, а низ живота отозвался тугой, горячей волной.

— Таким я тебе больше нравлюсь? — прошептал он эротичным, чарующим голосом. Я знал, что это не он. Разум кричал об обмане, о ловушке. Но тело... Тело Райса реагировало на эту идеальную иллюзию с животной непосредственностью. Сладкая апатия снова поползла по жилам, предлагая сдаться, поверить хоть на миг...

Чужие губы медленно приблизились к моим. Их дыхание щекотало кожу. Ещё сантиметр...

И в этот миг с верхнего этажа дома донёсся душераздирающий, полный чистой ярости и боли вопль.

Иллюзия взорвалась изнутри.

«Анхель» передо мной мгновенно отпрянул, его лицо исказилось не эмоцией, а каким-то внутренним сбоем. На долю секунды маска треснула: в его глазах вспыхнули не искры, а два узких, вертикальных зрачка, горящих алым, безумным светом. Кожа на его лице и шее приобрела синевато-серый, трупный оттенок, обтянув резко проступившие скулы.

Это сработало как ведро ледяной воды. Я резко вскочил, сбрасывая с колен эту тварь, которая с кошачьим шипением отлетела на пол. Сердце колотилось, выбивая в висках один ритм: «Наверх!»

Я рванул к лестнице, но «Анхель» в красной рубашке оказался рядом в ту же секунду. Его рука — уже не мягкая, а с железной хваткой — вцепилась мне в запястье. Кожа под её пальцами онемела от леденящего холода, а затем пронзила острая боль — в руку впились тонкие, как иглы, когти.

— Куда же ты уходишь, милый? — прошипело существо. Голос больше не был бархатным. Он скрипел, как ржавые петли. Его лицо исказилось, растягиваясь в неестественно широкую, безумную ухмылку, за которой скрывался ряд мелких, острых, как у пираньи, зубов.

Суккубы. Теперь, когда иллюзия пала, мозг наконец-то дал имя этим тварям. Вопрос, что они забыли в этом богом забытом месте, оставался риторическим.

Я рывком вырвался, по коже от когтей вспыхнули жгучие полосы. В движении моя рука уже потянулась к тяжёлому, холодному предмету у пояса — артефакту. Большим пальцем я резко надавил на скрытый механизм. Раздался тихий щелчок, и из палки выдвинулось копьё.

Я направил остриё на тварей. Они медленно поднялись со своих мест. Их движения теперь были не соблазнительными, а змеино-плавными, полными угрозы. Длинные волосы скрывали лица, но я всё равно видел этот взгляд — на меня смотрели уже не с вожделением, а с голодным, хищным желанием разорвать.

— Не подходите, — моя попытка звучать твёрдо провалилась. Голос предательски дрожал, выдавая страх и отвращение.

— А то что? Убьёшь меня? — одна из суккуб приняла удивлённое выражение. Её глаза, всё ещё сохранявшие облик анхелевских, но с красным огоньком внутри, неестественно широко раскрылись, а нижняя челюсть с тихим хрустом отвисла, делая лицо гротескно-вытянутым. Маска продолжала трещать. Но даже видя это, даже понимая... Моя рука дрожала. Мысль нанести удар в это лицо, пусть и фальшивое, вызывала в горле спазм.

— Ты бесполезен, Инек, — проскрежетал второй двойник, делая шаг вперёд и загоняя меня спиной в угол комнаты. Его голос был холодным и точным, как лезвие скальпеля. — Он наверху разрывает меня на кусочки, а ты не можешь нанести удар по жалкой пародии.

— Так может, опустишь эту палку, и мы продолжим то, на чём остановились? — первая тварь приближалась. Она положила свою ладонь на древко копья, провела рукой вдоль оружия, скользя ко мне, её искажённое лицо вновь пыталось принять сладкое, соблазняющее выражение.

И в этот миг, когда её пальцы уже почти коснулись моей груди, раздался звук.

Не крик, не звон стали. А низкий, влажный, чудовищно отчётливый чвяк — звук рвущейся под идеальным ударом плоти и ломающейся кости.

Время замедлилось. Я зажмурился, и, открыв глаза, увидел, как голова существа с лицом Анхеля в красной рубашке катится по половику, оставляя за собой багровый след. Его глаза, ещё широко открытые, смотрели в пустоту с глупым удивлением. Рядом рухнуло и тело.

Медленно, через силу, я поднял взгляд. На другом конце комнаты лежал второй труп, обезглавленный точно так же.

А между ними, спиной ко мне, стоял он. Настоящий Анхель.

С накинутым на плечи пледом и мечом в руке, с которого на пол медленно, с лёгким звоном, падала капля чёрной, почти невидимой в полумраке крови. Он, не глядя вокруг, брезгливо протянул клинок к обивке дивана и провёл им раз, другой, стирая остатки. Движение было отточенным, автоматическим. Только затем он вложил меч в ножны. И тут я разглядел детали: его плечи были напряжены неестественно, а в момент, когда он сделал шаг, походка оказалась не такой уверенной, как всегда. Он слегка пошатнулся.

Всё внутри сжалось уже по-новому. Я мгновенно отключил артефакт — копьё с тихим шипением втянулось обратно и я поспешно убрал его обратно в ножны. Не думая, перешагнув через безголовое тело, я поспешил к нему.

— Анхель... — Он наконец-то повернул голову. Его лицо было бледным, но глаза горели знакомым, ледяным огнём. В них не было ни страха, ни усталости — только привычная маска презрения. Но тень у его виска и чуть учащённое дыхание выдавали другое.

— Что, — его голос был хриплым, но он тут же прочистил горло, — застрял внизу на чаепитии?

Он попытался было обойти меня, пойти к лестнице, но уже на втором шагу его ноги подкосились. Инстинктивно я подставил плечо, ожидая привычной колкости или резкого отшвыривания моей руки. Но ничего этого не случилось. Лишь на миг схватился за меня, чтобы оттолкнуться и выпрямиться. Он отстранился резко, будто коснулся раскаленного металла.

— Не надо мне помогать. — он выставил вперёд ладонь, будто отгораживаясь от меня невидимой стеной. Но в тот же миг он вновь едва не рухнул на пол, прямо рядом с обезглавленными телами суккуб.

Я не думал. Мои руки сами подхватили его и вместе с тяжестью его веса я почувствовал через плед сильную дрожь, пронизывавшую его с головы до ног. Его состояние усугубилось? Надеюсь, что мне только кажется.

— Что произошло? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не выдавал внутреннюю тревогу. — Что это был за вопль?

— У тебя руки лишние? — его слова прозвучали как вялое, но всё ещё ядовитое шипение. Он попытался оттолкнуться, слабо упираясь ладонью мне в грудь. Силы хватило бы разве что на то, чтобы отодвинуть котёнка, коим я, к счастью, в этом мире не являлся.

— А ты их оторвать хочешь? — парировал я, аккуратно меняя хватку, чтобы удобнее было его держать. — Я ведь тогда совсем бесполезен буду.

— Ты и так бесполезен, — выдохнул он, и в голосе не было обычной едкой энергии, только плоская, усталая констатация.

Его взгляд, блуждавший по потолку, неожиданно соскользнул вниз — на пол, на то, что от двух суккуб осталось. На миг на его лице застыло абсолютно пустое, отсутствующее выражение. Не ужас, не отвращение. Просто... ничего. Как будто его сознание на секунду отключилось, пытаясь стереть увиденное. Затем он резко, почти судорожно, отвёл глаза и уставился на меня. Взгляд, который говорил: «Ты видел это. И за это я тебя убью».

Мозг, как назло, отказывался придумывать решение сложившейся ситуации, выдавая лишь глупые, совсем не к месту, шуточки.

— Я даже не знаю, как это объяснить, — наконец выдавливаю я, спустя слишком долгое молчание. — Но не то, что бы я был в этом замешан.

— Я делаю вид, что ничего не знаю. А ты... — его взгляд скользнул в сторону лежащего тела в красной рубашке. Одежда была короткой, расстёгнутой, и справлялась со своей задачей «прикрыть всё самое ценное» крайне печально. Он поспешно отвернулся, а я надеялся, что не покраснел. — ...сделаешь вид, что ничего не видел.

Я быстро киваю болванчиком.

— Согласен, — отвечаю твёрдо. Он просто хрипло выдохнул.

К своему удивлению, я больше не встретил сопротивления — его руки безвольно упали на живот и лишь иногда сжимались, словно в приступах раздражения. Но он не вырывался. Просто позволил нести себя, уставившись куда-то в сторону.

Я нёс его обратно в комнату, стараясь больше не смотреть на разгром в гостиной. На лестнице он вдруг нарушил молчание, его голос прозвучал приглушённо, прямо у моего уха:

— И Арктуру... Ни слова.

— Согласен, — сразу же кивнул я. Это было разумно. Арктур, со своим... прямолинейным, видевшим намеки во всём и вся, восприятием мира, и без того смотрел на нас с Анхелем как на... источник непредсказуемых проблем. Если он узнает о... спектакле с суккубами, особенно в таких деталях, его воображение нарисует картины, после которых нам лучше никогда не показываться ему на глаза.

— Что всё-таки произошло? — снова спросил я, уже зайдя в комнату. Прежде всего осмотрелся: тени в углах, отдернутая штора, за окном — лишь ветер, гонящий ветви деревьев, и непрекращающийся дождь. Ничего, что могло бы вызвать такой крик. Потом осторожно усадил Рапунцель на край кровати. Пружины тихо скрипнули. Анхель сидел, словно сломанная марионетка, всё ещё закутанный в плед. Несмотря на своё состояние, сейчас он казался спокойным и даже расслабленным, хотя и привычно серьёзным.

— Проверь под кроватью, — его голос был плоским, без интонации, как будто он отдавал самый рутинный приказ.

Я замер, глядя на него с недоверием. Это была не просьба и не шутка. По телу пробежал неприятный холодок. Моё воображение, уже и так перегруженное за день, услужливо подкинуло калейдоскоп образов из старых фильмов ужасов: скрюченные пальцы, вырывающиеся из-под кровати, светящиеся глаза в темноте, тихий смешок какого-нибудь клоуна Пеннивайза... Чёрт. На планете, полной неизвестных тварей, детские страхи становились более натуральными.

С неохотой опустился на колени на прохладные деревянные доски. Я наклонился, задержав дыхание, и заглянул в щель между кроватью и полом.

И... выдохнул. Ничего. Абсолютно ничего. Только идеальная, неправдоподобная чистота. Ни пыли, ни забытых постояльцами носков, ни страшных когтистых лап. Даже паутины не было. Я приподнял край тяжёлого покрывала выше — там тоже царил стерильный порядок.

— Чисто, — посмотрел я на Рапунцель, и в моём голосе прозвучало искреннее, почти глупое облегчение, смешанное с удивлением. Я имел в виду не просто отсутствие монстров. Я был поражён. У себя под кроватью на Земле я мог бы найти запасное царство с его собственными законами и населением. А здесь... здесь было чище, чем в операционной. Это само по себе было слегка пугающим. — Так что случилось? Скажешь уже?

Анхель не ответил сразу. Он просто смотрел на меня, а его взгляд с каждой секундой становился всё более и более тяжёлым и острым, как булавка. Словно я совершил какой-то грех и ещё не знал об этом.

— Инек, — произнёс он тихо, растягивая мое имя.

— Что? — спрашиваю, чувствуя, как под этим взглядом нарастает неловкость. Он странно сощурился, будто пытаясь разглядеть во мне что-то мелкое и надоедливое.

— Ты меня бесишь. — Слова прозвучали не как вспышка гнева, а как усталая, окончательная констатация погоды: «Идёт дождь». От такого ответа я опешил. Что можно ответить на такое?

— И что? — нашлось у меня, голос прозвучал глупо. — От того, что ты это сказал, я стал бесить тебя меньше?

Он лишь закатил глаза с таким выражением, будто я предложил решить проблему пляской с бубном, и сделал резкое движение, пытаясь подняться. Его тело дрогнуло, и он чуть не завалился набок, схватившись за спинку кровати.

— Где моя резинка? — выдохнул он, глядя прямо перед собой. Я смотрел на него, абсолютно тупея. Мой мозг отказывался обрабатывать этот поворот.

— Что с тобой? — наконец выдавил я.

— В каком смысле? — он обернулся ко мне, и в его глазах читалось неподдельное, искреннее недоумение. Как будто вопрос о резинке для волос в данный момент был единственным логичным и важным во всей вселенной.

Внутри что-то ёкнуло. Не страх, а раздражение, смешанное с нарастающей тревогой. Это было уже не похоже на его обычный сарказм или каприз.

— В том самом, единственном, Анхель, — сказал я, медленно вставая с колен и приближаясь. — Ты еле стоишь на ногах. Ты явно что-то подозреваешь, но вместо того, чтобы объяснить, что, чёрт побери, случилось, ты говоришь абсолютно понятный всем факт и спрашиваешь о какой-то... сраной резинке?

На последнем слове его лицо изменилось. Не просто помрачнело — оно словно окаменело. Все черты застыли, а в глазах вспыхнула не просто злость. Это была чистая, первозданная, почти животная ненависть. Такая острая и направленная, что я физически отпрянул на шаг, как от удара. Казалось, воздух в комнате стал ледяным и колким.

Он не сказал ни слова. Не крикнул, не зашипел. Он просто молча, с мертвенной грацией автомата, поднялся во весь рост, отбросил плед, который соскользнул на пол бесформенной грудой, и прошёл мимо меня. Его шаги были неестественно ровными, словно он концентрировался на каждом движении, и скрылся за дверью ванной.

Я остался стоять посреди комнаты, слушая, как там открываются и закрываются ящики, слыша тихий, раздражённый шорох поисков.

Он серьёзно. Искал. Чёртову. Резинку. В то время как внизу лежали трупы нечисти, а его собственное состояние кричало о том, что он в любую секунду свалится замертво.

Хорошо. Ладно. Глубокий вдох, медленный выдох, Инек. Ты сам виноват, что согласился на эту авантюру. Сам во всем виноват.

Стоя посреди комнаты, я попытался отбросить липкое чувство недоумения и оскорблённой гордости. Он попросил проверить под кроватью не просто так. Точно не из-за детской боязни темноты. Значит, была причина.

Бегло, но тщательно я осмотрел комнату вторично. Полки, тёмные углы, пространство за гардеробом. Ничего. Мой взгляд снова притянула кровать — массивная дубовая кровать Анхеля, стоявшая горделиво у стены. Неужели кто-то всерьёз мог прятаться под ней?

С неохотой я снова опустился на колени и заглянул в щель. Тот же безупречный, пугающий порядок. Ничего.

Я поднялся, и мой взгляд упал на другую кровать — свою. Она стояла как раз под тем самым, единственным, окном. Которое час или два назад я закрыл и даже не обратил на это внимание. Медленно, с нарастающим предчувствием, я подошёл к ней. Снова опустился на колени. Сердце застучало чаще.

И, к своему ужасу, под моей кроватью не было стерильной чистоты. На тёмном дереве пола лежали размазанные следы чего-то чёрного и липкого, похожего не на обычную пыль, а на грязь или сажу.

На свой страх и риск я провёл пальцем по полу. Холодная, немного скользкая плёнка. Кто-то или что-то сидело здесь. Ждало. Пряталось. И, скорее всего, пробралось через то самое неплотно прикрытое окно. Оно ждало, пока Анхель останется в комнате один. Или пока мы оба уснём.

Озарение ударило, как молния, смывая все предыдущие обиды и недоумения. Я вскочил на ноги так резко, что у меня закружилась голова, и ринулся в ванную. Распахнул дверь, едва не сбив с ног Анхеля, который как раз выходил.

Он уже собрал волосы в аккуратный, раздражающий, тугой хвост, а в его глазах снова читалась привычная ясность.

— Я понял, — выпалил я.

— Да что ты? — он приподнял бровь, и в его тоне прозвучала знакомая, язвительная нота.

— А сразу сказать не мог?! — вырвалось у меня, смесь страха и догадки переходила в раздражение.

— Хотел посмотреть, как долго ты будешь тупить. — Он прошёл мимо меня обратно в спальню, его плечи слегка расправились.

Я последовал за ним, стиснув зубы.

— И как? Разочаровал?

Он бодро окинул комнату оценивающим взглядом, будто заново осматривая поле боя.

— Да нет. Раньше ты мог тупить ещё дольше.

Затем он повернулся ко мне, и его выражение стало серьёзным, деловым. Вся его недавняя слабость, казалось, была отброшена, как ненужный плед.

— Это демон. Если судить по тем суккубам внизу — один из высших. Думаешь, мистер Холл не знает, что в его доме творится? — Я скрестил руки на груди, чувствуя, как пазлы начинают сходиться, но картина вырисовывалась слишком уж чудовищная.

— Ты продолжаешь меня разочаровывать, — сказал Рапунцель, но уже без прежнего сарказма.

— Хорошо. Ты подозреваешь, что этот демон и есть мистер Холл? Да только вот есть небольшая несостыковка: высшие демоны не могут вселяться в тела смертных. Как ты это объяснишь?

Вопрос висел в воздухе. Анхель медленно подошёл к окну, глядя на стекающие по стеклу струи дождя.

— А как ты объяснишь пожар, в котором погибли все, кроме нашего хозяина? — спросил, пока я подходил ближе и ловил его взгляд в отражении. Даже если предположить, что Холл погиб в том пожаре вместе с семьей, а демон просто принял его обличие...

— Всё равно не понимаю связи. Даже если в этом доме орудует демон, то как это связано с пауками в перевале? Или ты решил не париться и два дела разом решить?

— Иногда мне кажется, что ты забываешь, что я бог, — произнёс Анхель, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая досада.

— У вас, богов что, чуйка на демонов? — не удержался я. Он резким, почти раздражённым движением откинул прядь волос, выбившуюся из хвоста.

— У нас, богов, есть прихожане, которые нам молятся. Как бог войны я не раз получал отчаянные молитвы. О том, что родственники или караваны, проезжавшие мимо этого места, домой не возвращались. Совсем. Без следов.

— Да? Может, потому что пауки сошли с ума и кидаются на людей?! — хмыкнул я, всё ещё цепляясь за более простое, хоть и жуткое, объяснение.

— А может, потому что их на это кто-то надоумил? — его голос стал тише, но оттого весомее. Я замер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Окей-окей. Рассмотрим твою версию, — сдался я. — У нас есть сошедшие с ума пауки-переростки и демон, который убивает постояльцев в своём же доме. Внимание, вопрос: какая ему от этого выгода? Люди боятся проходить через паучий перевал, и, соответственно, становится меньше тех, кто у него останавливается. Ему невыгодно такое... «сотрудничество», — я театрально показал кавычки в воздухе.

— А ты не думал, что наоборот?

— В смысле?

— Прекрасный пример, Инек: мы. Помнишь, что я сказал Холлу? — я делаю паузу, чтобы собраться с мыслями. Но он, не дожидаясь моего ответа, продолжает: — Чтобы добраться до Паучьего перевала, нужно миновать эту деревню. Многие останавливаются здесь передохнуть и подготовиться к долгой дороге. Какой самоубийца, узнав, что впереди их поджидают сумасшедшие пауки, рискнёт двинуться дальше? Что они сделают? Останутся на ночь в единственном постоялом дворе, чтобы с утра повернуть назад.

— Значит, молитвы, что ты получал... — начинал понимать я

— Были не только от родственников, но и от самих погибших, что останавливались здесь и молили о спокойном возвращении — это и навело меня на мысли. И ответь мне на ещё один вопрос: как легко можно продать душу и даже не заметить этого? — его слова прозвучали почти шёпотом.

Я долго молчал. Мозг отказывался воспринимать эту мысль. Но она, как червь, пробиралась внутрь, обрастая ужасающими подробностями. Анхель с самодовольной, но усталой ухмылкой наблюдал, как моё выражение лица меняется от непонимания к медленному, леденящему осознанию.

— Подпись... в той тетради? — наконец выдавил я. Он кивнул, один раз, чётко. — Тебе плохо из-за того, что ты... продал душу демону? — спросил я, с трудом формулируя эту бредовую идею.

— Именно. Собственно, по этой же причине он ко мне и явился, — объяснил Анхель, его голос стал практичным, как у лектора. — К его сожалению, у богов нет души — только божественное ядро. Но даже для высшего демона похищение ядра — гиблый номер. Это всё равно что попытаться проглотить солнце. — На его лице на миг промелькнула та самая знакомая самодовольная усмешка. — К слову, можешь сильно не переживать: если он не увидел во мне бога, то вряд ли он настолько умён, насколько ты его представляешь.

— Но почему в таком случае он не настоял, чтобы мы оба поставили подпись? — спросил я, возвращаясь к логике. Анхель кривится, видимо, вспоминая суккубов.

— Видимо, решил поделиться ужином со своими... детёнышами, — он произнёс это слово с отвращением. — Им твоя смертная душонка ни к чему, а вот сп...

— Я понял! — резко перебил я его, чувствуя, как жар бросается в лицо. Мысль о том, для чего суккубам мог понадобиться живой человек, вызывала слишком яркие и стыдные ассоциации. Он тоже поспешно отвёл взгляд, слегка смутившись, словно осознав, что зашёл слишком далеко в своих объяснениях.

— Т-ты... эм... спугнул его? Как? — поспешил я сменить тему.

— Святой водой — коротко кивнул он. — Облил. Хорошо сработало.

— Где ты нашёл святую воду в такой дыре?

Анхель посмотрел на меня так, будто я спрашиваю, откуда у рыбы жабры.

— Когда ты бог, много времени на её создание не нужно. Достаточно одного... стакана воды и концентрации.

Вот как. Что ж... я думал, что этот стакан пригодится, но не думал, что им воспользуются именно таким образом.

— И что ты предлагаешь? Его ты спугнул, суккубов убил. Вряд ли он теперь покажется снова в ближайшее время.

— Ты прав. Моя вина, — с притворным раскаянием вздохнул Анхель. — Следовало оставить тебя на растерзание тем тварям. Возможно, тогда он вышел бы на контакт.

Я недовольно цыкнул.

— Ты понял, о чём я.

— Конечно, — он хмыкнул, и в этом звуке я явственно услышал «ты идиот, Инек». — Он не ушёл. Он отступил. И, скорее всего, туда же, откуда всё и началось. Как только дождь утихнет — направимся к перевалу.

Я невольно потёр затылок. Перспектива лезть в перевал, чёрт возьми, паучий, теперь зная, что нас там может ждать не просто психованная фауна, а разъярённый высший демон, не вызывала энтузиазма. Мой взгляд снова потянулся к окну.

— Думаешь, я смогу здесь находиться после такого? — спросил я, скорее риторически, переведя взгляд на свою кровать. Анхель лениво направился к своей.

— Можешь не спать, — пожал он плечами, как будто речь шла о выборе десерта.

Я замер на месте, наблюдая, как он с деловитой невозмутимостью снимает сапоги, поправляет подушку и заворачивается в своё одеяло, принимая удобную позу. Стоять посреди комнаты под пристальным, незримым взглядом из-под собственной кровати оказалось невыносимым (даже зная, что демона там уже нет). Потоптавшись на месте я почесал затылок, осмотрел комнату и, сделав шаг, другой, оказался у кровати Рапунцель. Не прося разрешения — зная, что его не будет — я осторожно уселся на самый её край. Матрас мягко подался под моим весом.

Анхель повернул голову на подушке, и в его полуприкрытых веками глазах вспыхнула такая чистая, неразбавленная злоба, что воздух вокруг словно загустел. В нём не было ни капли прежней слабости, только яростное обещание: «Тронь — умрёшь». Если бы не проклятие, высасывающее из него силы, я бы, без сомнений, уже корчился на полу где-то у его ног с переломанными рёбрами. Но сейчас он был уязвим. И эта мысль, стыдная и дерзкая, придала мне смелости слегка повредничать.

— Тебе жить надоело? — прошипел он, и его голос был низким, похожим на ворчание. Я сделал вид, что не слышу угрозы.

— Тебе хвост спать не мешает? — спросил я с наигранным любопытством, кивнув на его собранные волосы.

— Тебе какое дело? — отрезал он, но его тело, всё ещё напряжённое, совершило крошечное, почти незаметное движение. Он сдался. Неохотно, со вздохом, полным глубочайшего презрения, он отодвинулся, освобождая сантиметры драгоценного пространства и тут же закутавшись в одеяло с новой силой, будто строил между нами баррикаду из байки и шерсти.

Я воспользовался моментом и устроился поудобнее, сняв сапоги и поставив их на пол.

— Просто интересно, — продолжил я, глядя в потолок, — что ты с ним вечно ходишь. Не думал сменить причёску?

В тишине послышалось едва уловимое фырканье.

— А есть предложения? — его тон был плоским, но в нём уже не было лезвия, только тупая усталость.

— Конечно, — оживился я, поворачиваясь к нему на боку. — У Арктура, например, очень милая косичка. Аккуратная, воинственная.

Наступила пауза. Затем Анхель тихо, сдавленно фыркнул. Это был не смех, а скорее звук, который издаёт человек, когда не решается рассмеяться над глупостью, но и не может сдержать усмешку.

— Будешь заплетать мне косы каждое утро? — спросил он, и в его голосе, сквозь привычную грубоватую оболочку, пробилась слабая, но живая нотка чего-то, отдалённо напоминающего... веселье. Не злорадство, а именно удивлённая потеха. Сердце странно ёкнуло и я поддался импульсу.

— Обязательно. Буду просыпаться каждое утро на десять минут раньше, чтобы заплести тебе косичку, — заявил я с преувеличенной серьёзностью.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Его голубые глаза в полумраке светились, как у кошки.

— Я встаю раньше тебя на час. Минимум.

— Ну, тогда мне тоже придётся вставать пораньше, — парировал я, не сдаваясь.

Он полностью перевернулся на бок, лицом ко мне, удобно устроив голову на сгибе локтя. Теперь мы лежали, глядя друг на друга в полусумраке комнаты, разделённые лишь небольшим пространством простыни. Его лицо было близко, черты размыты тенью, но выражение читалось ясно — скептическое, но заинтересованное.

— Да ты в своё обычное время просыпаешься с молитвами, а сейчас говоришь, что сможешь вставать ещё раньше? Не смеши меня, — сказал он, но в его тоне не было насмешки. Была лёгкая, почти игривая проверка.

— Я готов пойти на такие жертвы, лишь бы больше не видеть этот конский хвост на твоей голове, — торжественно заявил я.

Он приподнял бровь.

— Чем тебя так не устраивает мой хвост?

— Он, — я сделал паузу для драматизма, — больно бьёт по лицу. Когда ты резко поворачиваешься.

Его губы дрогнули в подобии улыбки.

— А кулак бьёт не так больно?

— Я пока ничего не сделал, — беззаботно ответил я, разводя руками.

— Ты занял половину моей кровати своими габаритами, — он произнёс это с преувеличенной, надменно-язвительной важностью. — Неудобно, знаешь ли.

— Да ты не больно-то сопротивлялся, — заметил я, и сам не ожидал, как легко это сорвалось с языка.

Он лишь хмыкнул в ответ — коротко, беззлобно. Звук был почти что... тёплым. Затем он закрыл глаза, его тело окончательно расслабилось.

— Раз уж занял место — будь так добр, хотя бы не мешай спать.

— Ладно, ладно, — сдался я, тоже устраиваясь поудобнее и глядя на его профиль. — Но насчёт причёски ты, всё-таки, подумай.

В ответ последовало ещё одно тихое, сонное хмыканье. На этот раз в нём звучало уже полное, безоговорочное отступление. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была иной — не враждебной и напряжённой, а тяжёлой, усталой, но... общей. Дождь за окном застучал по стеклу немного тише, и, кажется, даже тени в углах стали менее зловещими. Я закрыл глаза, сознавая абсурдность ситуации: я лежал на кровати с капризным богом, обсуждал с ним причёски, пока где-то в доме или за его пределами бродил демон, а внизу лежали обезглавленные суккубы. Но странным образом именно эта абсурдность, этот крошечный островок почти нормального взаимодействия посреди кошмара, и позволил наконец отпустить накопившееся напряжение. Сон начал медленно и неумолимо накрывать меня тяжёлым, тёплым покрывалом, а рядом ровное, глубокое дыхание Анхеля было теперь не раздражающим звуком, а своеобразным, обнадёживающим стражем тишины.

***

Просыпаюсь ещё до того, как за окном стихает дождь. Мир за стеклом — густая, непроглядная тьма. И мысль о том, что Анхель может проснуться и потащить меня в эту черноту, пугает даже больше, чем факт существования в доме с двумя обезглавленными суккубами на первом этаже.

Сам виновник моего беспокойства ворочался, явно возмущённый моим присутствием на его кровати и хроническим недостатком места. Один раз его локоть со всего размаху встретился с моей глазницей — собственно, от этого я и очнулся. Синяк обещал быть живописным.

И всё же это было лучше, чем спустить ноги на пол. Потому что из-под кровати мог вылезти демон и... Чёрт, да когда я успел начать думать как запуганный ребёнок? Дима, соберись. Встряхнись и вспомни всё, что ты знал об этих тварях.

Увы, за ещё два часа лежания в темноте я не вспомнил ровным счётом ничего. Ровно как и не смог связаться ни с Мори, ни с Арктуром. Словно мы попали в некую зону, отрезанную от всего — без связи, без магии. Как будто в прозрачный, но прочный кокон. От этой мысли стало по-настоящему не по себе.

Ладно. Вот проснётся Анхель, придёт в себя... Он ведь придёт в себя? А если нет? Что, если ему не станет лучше, пока мы не разберёмся с демоном? Что тогда?

Чёрт возьми, да за всё время на этой планете я толком никого и не убивал! Василиск не в счёт — это был огромный змей, да и ситуация была на грани, выбора не оставалось. Гролины? Ну, да, но они были настолько чудовищны и примитивны, что всерьёз за живых существ я их не воспринимал. А тут — демон. Не тварь, а разумное, почти человеческое существо. Мало того, что умное, так ещё и внешне похожее на человека. Как это сделать? Как убить?

Я не справлюсь. Он наверняка превосходит меня и силой, и интеллектом. А Анхель выбыл из строя на неопределённый срок. Я не смогу защитить ни его, ни себя. Нужно связаться с Артуром — но как? Пойти искать его пешком? А если в наше отсутствие явится тот демон и добьёт Анхеля? Нет, в прошлый раз ему повезло, но теперь чудовище будет настороже.

Что же, чёрт возьми, мне делать?

— Что с лицом, придурок?

Я вздрагиваю и перевожу взгляд на сонного Анхеля. Он прищурился, разглядывая мой свежеприобретенный синяк.

— Что с ним? — глупо переспрашиваю. Голос хриплый, горло будто наждаком протёрли.

— А, нет, показалось, — он отворачивается, пытаясь с размаху повернуться на спину, и уставился в потолок. — Выражение как всегда тупое.

Я неосознанно выдыхаю. Если язвит — значит, живой. Значит, лучше. Да и следов проклятия почти не видно.

— Как ты? — все же решаюсь уточнить.

— Лучше. Видимо, чем дальше демон, тем меньше воздействие. — Он приподнимается на локте и, будто по инерции, снова пихает меня в бок.

Недовольно морщусь, но молчу. Пусть буянит. Главное, что буянит здесь, рядом, а не лежит бездыханным.

— Почему ты меня не разбудил?

— Ты не просил.

Анхель лишь хмыкает в ответ и с неожиданной легкостью поднимается с кровати. Этот псих явно не из тех, кого пугают подкроватные монстры.

— У тебя пять минут, чтобы подняться и вытащить своё бренное тело на первый этаж. — Не говоря больше ни слова, он исчезает в ванной, хлопнув дверью. Ну конечно. Моё мнение, как всегда, никого не интересует. Как неожиданно.

Что ж, проверка на наличие нечисти под кроватью успешно пройдена. С почти гордо поднятой головой подскакиваю и направляюсь к выходу из комнаты. На пороге замираю, осторожно выглядывая в коридор.

Тишина. Пустота. Ни одной живой души, ровно как и неживой. Пока что.

Вскоре из ванной выходит Анхель в моей куртке и бодрой походкой направляется ко мне.

— Выглядишь лучше, чем два часа назад, — не удерживаюсь от «комплимента».

— Издеваешься?

— Конечно, нет, — едва сдерживаю улыбку, прежде чем добавить: — Ну, разве что чуть-чуть.

Он сначала яростно сверкает глазами, а потом на его лице расцветает злобная ухмылка, не предвещающая мне ничего хорошего. Спустя секунду он резко выходит в коридор, нарочито — я уверен, нарочито! — бьет меня по лицу своим хвостом.

— Как оригинально, — бормочу я, спускаясь следом в зловонный полумрак первого этажа.

— Первым делом направляемся в Паучий Перевал. Разберемся с проблемой, а уже потом будем пытаться связаться с Арктуром, — бросает он через плечо, не глядя на кровавый хаос под ногами.

— То есть, ты знаешь, что связь не работает?

— Конечно, — его голос звучит так, будто я спросил, «прада ли, что дождь мокрый?» — Это было первое, что я проверил, едва открыл глаза.

— Я правильно понимаю: ты решил пойти против высшего демона в одиночку?

— В одиночку? — Он резко останавливается и удивленно уставился на меня, будто я заговорил на незнакомом языке. Я поспешил дополнить:

— Вряд ли я со своими способностями смогу сделать что-то против высшего демона. А ты, к слову, тоже сейчас не в том состоянии, чтобы с ним тягаться.

— И ты предлагаешь?..

— Первым делом — найти Арктура. И уже потом, вместе, думать, что делать дальше. Это логично.

— Инек, ты сейчас серьёзно? — В его голосе прозвучало неподдельное изумление.

— А что? Это вполне логично. — повторяю я, словно думаю, что это какое-то волшебное слово, которое защитит меня от порции гнева со стороны бога-самоубийцы.

— С каких пор ты стал таким трусом?

— Трусостью ты называешь здравомыслие? — Вижу, как он открывает рот для очередной язвительной тирады, и быстро говорю, пока он не успел выговорить ни слова: — Если мне не изменяет память, то высший демон — это тебе не маленький озлобленный дух и не тупоголовая тварь. Это существо хитрое и, чёрт возьми, умное!

— Начнём с того, что мы можем этого демона больше и не встретить, разобравшись с ним без его присутствия. Но, если не хочешь идти — не иди, — эта ледяная невозмутимость на его лице знатно меня добивала. — Я сам разберусь. Если так хочешь — можешь потратить это время на поиски Арктура. Хоть какая-то от тебя будет польза.

С этими словами он, ловко обходя два бесформенных тела на полу, направился к выходу.

— Прекрати, твою мать! — Я хватаю его за запястье, прежде чем он успевает переступить порог. Кожа под пальцами прохладная, но живая. — Хорошо. Я пойду с тобой. Только, блять, не... — «Не веди себя, как придурок». Если бы я это сказал, он бы оторвал мне голову на месте. Придумать что-то другое я не смог, поэтому лишь молча отпустил его руку из своей и вышел на улицу.

Он лишь коротко хмыкнул у меня за спиной.

***

Дорога к перевалу оказалась настоящим испытанием. Грязь чавкала под ногами, цепляясь за подошвы. В самых топких местах нам приходилось сворачивать в лес, пробираясь по мокрой траве, но это мало спасало. К моменту, когда впереди замаячили темные скалы Паучьего Перевала, наши ботинки были по уши в липкой жиже. Чистюля Анхель не переставал ворчать по этому поводу сквозь зубы, и я почти физически ощущал его желание спалить всю эту грязь до хрустящей корочки. В итоге мы вышли к началу ущелья без плана и без особой надежды — по крайней мере, с моей стороны.

— Дальше будет развилка, — сухо констатировал Анхель, всматриваясь в узкий проход между скал. — Ущелье раздваивается.

— Ты сейчас не намекаешь на то, что нам нужно разойтись? — спросил я, мысленно уже молясь, чтобы он ответил «нет».

— Мы потратим вдвое больше времени, если будем шастать вместе. Сеть здесь, кажется, ловит, — он коснулся виска, и в следующее мгновение его голос прозвучал прямо у меня в голове, сухой и четкий: «Расходимся. Кто что заметит — сразу сообщаем. Всё понятно?»

Действительно, связь работала. Слабый, но знакомый щелчок в сознании. Я лишь молча кивнул, зная, что спорить бесполезно — его не переубедить. Действительно... Мы же генералы, чёрт возьми! Великие и непобедимые!

— Тогда вперёд, — твёрдо даёт команду. Мы двинулись в ущелье, миновав первый перевал. По пути Анхелю все же удалось на несколько секунд пробиться к Арктуру. Оказалось, тот только-только добрался до деревни, потратив кучу времени вместе с Ульфридом на поиски. Наше предположение подтвердилось: тот странный дождь был делом рук демона. Он не просто глушил связь — он скрывал от посторонних глаз всё поселение, словно мокрой серой пеленой. Чем больше я об этом думал, тем холоднее становилось внутри.

— Здесь расходимся, — резко сказал Анхель, и я едва не врезался в его внезапно замершую спину. Увернулся от нового взмаха хвоста, когда он обернулся. — Я беру правую ветку. Ты — левую. Держим связь на постоянке. Нашел выход — разворачиваешься и возвращаешься сюда на встречу. Уловил?

— Д-да, — я ненавидел это предательское заикание, но надеялся, что в гуле ветра он его не расслышал. Анхель лишь коротко кивнул и, не прощаясь, растворился в правом каменном проходе.

Я топтался на месте, пока его силуэт не скрылся в нарастающем белом тумане — том самом, о котором предупреждал Арктур. Он сгущался с тревожной скоростью, наползая со дна ущелья.

Ладно, Инек, соберись. Подумаешь... Большие пауки-людоеды в тумане, что хоть глаз выколи ... Сущие пустяки.

Сжав зубы, я заставил себя сделать первый шаг в левую расщелину. Затем второй. Третий. Дальше ноги двигались уже почти на автомате. Вскоре и меня поглотила густая, непроглядная пелена, отрезав от мира звуков и оставив наедине с гулким эхом собственных шагов.

«Что-то видишь?» — Голос Анхеля в голове заставил меня вздрогнуть, хотя я ждал его. Я приложил пальцы к виску, будто это могло сделать связь чётче.

«Что-то подозрительное или вообще хоть что-нибудь?» — уточнил я. Если честно, кроме молочно-белой пелены перед глазами, не было ничего.

«Вообще», Инек, — в его мысленном вздохе слышалось раздражение. — Не вижу и я. Может, какие то звуки?»

Я замер, затаив дыхание. В ушах — только гул собственной крови, приглушённые шаги и их эхо, разбивающееся о невидимые стены ущелья.

«Ничего. Тихо».

Чем дальше я продвигался, тем плотнее сжимался туман, словно вата, забивающая глаза и уши. Единственным слабым утешением было отсутствие паутины. Или она была здесь, но призрачные нити просто растворялись в этой всепоглощающей белизне.

Каждые несколько минут в сознании щелкала связь. Короткие, лаконичные проверки: «Чисто». «Тихо». «Иду». Это был наш нервный пульс, единственная нить, связывающая в этом слепом лабиринте. И пока он бился, не принося плохих вестей, можно было хоть как-то дышать. Ни пауков, ни демонов... Пока.

«Здесь тупик» — Я едва не врезался в скалу. Она возникла из тумана внезапно, огромная, сырая и непреодолимая, когда до неё оставалось всего полшага.

«Тупик?» — голос Анхеля прозвучал с задержкой, словно он тоже на мгновение потерял дар речи. За эти секунды молчания моё сердце успело начать отчаянно колотиться где-то в горле.

«Да. Просто стена. Ты уверен, что в ущелье два выхода?»

«Уверен. Ладно, возвращайся к началу и иди в мою сторону»

«Хорошо», — выдавил я, вложив в это слово всю свою угасающую решимость, которую очень хотелось проявить сарказмом, но не хватило духу.

Только я развернулся, сделал первые осторожные шаги назад, как воздух наполнился звуком.

Мерзкий. Сухой. Клацающий. Как будто кто-то ломал старые кости или стучал когтями по камню. Он шёл не из одной точки — он вибрировал в самом тумане, со всех сторон сразу.

Ледяная волна прокатилась по спине. Я начал медленно отходить обратно к стене, к хоть какой-то твердой опоре пытаясь разглядеть источник звука. Бесполезно. Туман был слеп и глух ко всему, кроме этого ужасного стрекота.

Прежде, чем я осознал, что должен связаться с Анхелем, земля под ногами внезапно перестала быть землёй. Опора исчезла. Камень, глина, твердь — все ушло в никуда, и я провалился в немую, белую бездну.

***

Сознание вернулось ко мне медленно и неохотно, будто продираясь сквозь толстый слой ваты. В голове гудело, тело ныло в местах, о которых я раньше даже не задумывался. Я открыл глаза, но мир не прояснился. Вокруг был приглушённый сумрак, нарушаемый лишь призрачным, ядовито-зелёным свечением.

Мои глаза привыкли к мраку, и я разглядел источник света: странные грибы, растущие прямо из каменных стен, излучали тусклое, фосфоресцирующее сияние. Оно отбрасывало жуткие, пляшущие тени, и от этого становилось ещё страшнее.

Я попытался пошевелиться и понял, что не лежу на поверхности. Меня что-то удерживало в полулежачем положении в воздухе. Я медленно, боясь спровоцировать падение, повернул голову. То, что я увидел, заставило кровь похолодеть в жилах.

Моё тело от пояса и до плеч было плотно обвито белёсой, полупрозрачной лентой. Она перехлёстывала меня в несколько слоёв, липкая и невероятно прочная на разрыв. Под пальцами, которыми я с трудом смог шевелить, она ощущалась шелковистой и мерзко знакомой. Мысль, молнией ударившая в мозг, была настолько ужасна, что у меня перехватило дыхание.

Паутина. Это была паутина. А я в ней — муха.

В ушах зазвенело, а в груди сжался ледяной ком паники. Я судорожно заморгал, пытаясь отогнать накатывающую тошноту и найти хоть что-то, что помогло бы мне выбраться. Но ничего, как на зло, под рукой не оказывалось, а дотянуться до оружия было невозможно.

И в этот момент из темноты снизу донёсся голос.

— Долго ты собирался там висеть, не подавая признаков жизни? — Анхель. Никогда ещё его раздражённый, саркастичный голос не звучал для меня так божественно.

— Анхель! — мой собственный голос сорвался на визгливый, полный отчаяния шёпот. — Здесь! Я здесь!

Послышался звук осторожных шагов по камням, и в зеленоватом свете грибов обрисовалась его фигура. Он стоял, уставившись на меня, и на его лице читалось не столько облегчение, сколько крайнее раздражение.

— Целый час, — сквозь зубы процедил он. — Я ждал тебя у входа целый час! Думал, ты спиной к скале прирос! Оказалось, просто в первую же дыру свалился. Гений.

Меня сейчас абсолютно не волновали его упрёки или потраченное время. Волна паники, лишь на мгновение отступившая при его появлении, нахлынула с новой силой, сковав горло.

— Освободи меня! — вырвалось у меня, и я даже не пытался скрыть животный ужас в голосе. — Немедленно! Вытащи меня отсюда!

Анхель замер, его раздражение сменилось чистым, неподдельным изумлением. Он прищурился, разглядывая моё брыкающееся в панике тело, обвитое белыми нитями. Каким-то образом я даже смог принять вертикальное положение.

— Постой... — медленно произнес он, и в его голосе прокрались нотки нездорового интереса. — Мне не показалось? Ты что... пауков боишься? — Его тон, этот спокойный, изучающий вопрос, стал последней каплей.

— Очень боюсь! — закричал я, уже не обращая внимания на то, кто может услышать. — Освободи меня быстрее!!!

Я начал биться, дёргаться изо всех сил, но липкие нити лишь глубже впивались в одежду и кожу, не поддаваясь. Секунды, что Анхель просто стоял и наблюдал за моими бесплодными конвульсиями, показались вечностью. И вдруг я увидел, как уголки его губ задрожали.

Он фыркнул. Потом хмыкнул. А через секунду тишину пещеры разорвал его откровенный, громкий, самодовольный смех. Он смеялся, запрокинув голову, будто видел самое смешное представление в своей жизни.

— А-ха-ха! Великий и бесстрашный генерал — он едва мог говорить от смеха, — боится маленьких паучков!

— Маленьких?! Ты сказал маленьких?! — вопил я, пока он в наглую смеялся.

И это была его роковая ошибка. Его смех, этот звенящий звук, казалось, стал сигналом. Белые нити, до того момента неподвижные и безжизненные, ожили. Из темноты над ним метнулись две тончайшие, но невероятно прочные струны. Они обвили его талию и руки со змеиной быстротой и с силой дёрнули на себя.

Он влетел в мою паутину, не хуже пушечного ядра. Мы болезненно столкнулись лбами, и его смех разом оборвался, сменившись тихим стоном. Теперь мы висели лицом к лицу, в центре одного большого липкого кокона.

Проходит минута, прежде, чем он вновь начинает яростно дёргаться, рычать, пытаясь вырвать руки. Он рванул изо всех сил. Паутина ответила — нити у наших ног стянулись резко и туго, притянув наши тела ещё плотнее друг к другу. Теперь мы были связаны не только по отдельности, но и вместе — от лодыжек до груди. Между нами не осталось и сантиметра свободного пространства. Я чувствовал каждое движение его грудной клетки при дыхании, биение его сердца — частое и гневное.

Как по команде он затих, даже перестал дёргаться. Наступила тяжёлая, давящая пауза. Я посмотрел в его раскрасневшееся от усилий и ярости лицо, в его сверкающие глаза, полные чистейшего возмущения.

— Ну что, Анхель, — тихо, но ядовито прошипел я, чувствуя, как он снова пытается вывернуться, лишь сильнее прижимаясь ко мне. — Всё ещё смешно?

Он закатил глаза с таким выражением, будто хотел навсегда убрать их с моих глаз долой и никогда больше не показывать. Кончики его острых ушей и скулы пылали густым алым румянцем, который я конечно, приписывал только гневу.

— Это... это все твоя вина! — выпалил он, не найдя лучшего аргумента. Его дыхание, сбившееся от борьбы, горячим веером касалось моего лица. — Если бы ты не свалился, как мешок с картошкой, мне бы не пришлось лезть в эту дыру! Идиот!

Его попытка перевести всё в скандал была так прозрачна и отчаянна, что это почти развеселило меня.

— Я идиот? — фыркнул я. — А кто только что смеялся так, что сам угодил в ловушку? Гений тактики! Великий стратег!

— Молчи! Ты... — Но его следующая порция язвительности так и не вырвалась наружу. Ещё одна липкая нить, быстрая и точная, хлестнула из темноты и плотно облепила его рот, превратив яростную тираду в заглушённое, негодующее мычание.

Его глаза расширились от шока и непереносимого унижения. Румянец на его щеках вспыхнул с такой силой, что, казалось, в зелёном свете грибов можно было почувствовать исходящий от них жар. Теперь он точно пылал от бессильной злости.

Я не смог сдержать короткий, удовлетворённый хмык. Зрелище было поистине превосходным.

Однако моё торжество длилось недолго. Взорвавшись от злости, Анхель снова рванулся, и его плечо резко дёрнулось назад. И за его движением, в глубине пещеры, я увидел это.

За его спиной, из тенистой расщелины в камне, плавно, бесшумно и неумолимо выползало нечто. Огромное, мохнатое, размером с корову. Его брюшко колыхалось, а множественные лапы отталкивались от камней с ужасающей грацией. Но самое страшное были глаза — холодные, бездонные, светящиеся тем же ядовито-зелёным светом, что и грибы. Они смотрели прямо на нас. Смотрели голодно и пристально.

Вся кровь отхлынула от моего лица. Моё тело напряглось до предела, каждый мускул застыл в ледяном ужасе. Я не мог даже пошевелиться, не мог издать звук. Я лишь уставился поверх плеча Анхеля, наблюдая, как паук медленно приближается к нам в полной, зловещей тишине.

Мое лицо, должно быть, стало маской чистого ужаса. Дыхание застряло в горле, а глаза, казалось, окаменели, не в силах оторваться от жуткого видения за спиной Анхеля. Весь мир сузился до зелёных, холодных точек, мерно приближающихся в такт ужасающему скрежету хитиновых лап о камень.

Анхель, все еще пылая от ярости из-за заклеенного рта, заметил перемену во мне. Его глаза, только что метавшие молнии, сузились от мгновенного недоумения. Он перестал дергаться, и его взгляд, острый и проницательный, впился в мое застывшее лицо. Он попытался резко обернуть голову, чтобы увидеть то, что вижу я, но паутина держала его в тисках. Все, что ему удалось — это болезненно дернуть шеей.

Отчаявшись, он снова уперся взглядом в меня. Его брови поползли вверх, а в глазах читался немой вопрос: «Что? Что там?»

Мой язык, казалось, распух и прилип к нёбу. Горло сжал ледяной спазм. Я попытался что-то выговорить, но из груди вырвался лишь сдавленный, хриплый звук.

— М-м... — я замотал головой, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а кожа на затылке холодеет. — П-п-п... — буква «П» билась о зубы, как пойманная птица. Я закрыл глаза на секунду, собрал всю волю в кулак и выдавил на выдохе: — П-паук!

Эффект от моих слов был мгновенным. Вся ярость и смущение на лице Анхеля разом сменились настороженностью, а затем — на леденящее осознание. Его тело, до этого напряжённое, тоже замерло.

Он тоже боится? Нет. В его глазах читался не животный страх, а расчётливая, холодная готовность к опасности. Он снова рванул головой, пытаясь высвободиться и оценить угрозу, — и это было его второй роковой ошибкой.

Паутина ответила на движение. Белёсые нити у наших висков и лба резко стянулись, слиплись и с силой притянули наши головы друг к другу. Мы столкнулись лбами и, что гораздо болезненнее, носами.

Теперь мы были склеены в самом буквальном смысле. И если бы не всепоглощающий страх, эта неестественная, вынужденная близость, чувство его кожи и дыхания в сантиметре от моих губ, свела бы меня с ума от стыда и дикой неловкости. Но мозг, захваченный адреналином, отбросил всё лишнее.

Потому что краем глаза я уже видел их. Ещё тени. Ещё движения. С потолка, из тёмных углов, сползали другие формы. Меньше, но не менее жуткие. Их было несколько. И они окружали нас медленным, уверенным полукругом.

Но самым страшным был тот, что полз позади Анхеля. Он не спеша, с чудовищной грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется, начал двигаться по паутине. Не по стене, не по потолку — а прямо по системе нитей, что держала нас. Сеть слегка закачалась под его весом. Каждое движение его мохнатых лап отдавалось в наших связанных телах слабой, но отчётливой вибрацией.

Он приближался. Я видел, как поблескивает хитин, как шевелятся педипальпы, как медленно раскрываются хелицеры. Мозг, отказываясь думать о неминуемом, выдавал абсурдные, оторванные от реальности мысли: «Какой большой. Интересно, он ядовитый? Наверное, да. Будет больно».

Паук был уже в полуметре. Его зловещая тень легла на наши лица. Я зажмурился, не в силах больше смотреть. Анхель издал низкий, подавленный звук, и его тело напряглось в последней, отчаянной попытке вырваться. Я почувствовал, как его сердце колотится, почти в унисон с моим.

В эту самую последнюю секунду, когда в воздухе уже, казалось, запахло смертью и гнилью, раздался звук.

Не крик, не заклинание — а чистый, разрезающий тьму свист. Свист рассекаемого воздуха. И тут же — глухой, влажный хруст, похожий на то, как раскалывают спелый фрукт.

Я рискнул открыть один глаз.

Прямо на пауке, застыв в момент удара, стоял Арктур. Его лицо было каменным, бесстрастным. В руке длинный клинок светился в зелёном сумраке, а на его острие, проткнутый насквозь, беспомощно дергался тот самый большой паук. Зелёный свет в его глазах погас.

Арктур резко встряхнул клинок, высвобождая его из чужой плоти. Не прошло и секунды, как он спрыгнул на каменистую поверхность и начал перемещаться по пещере с пугающей тишиной и скоростью. Короткие, точные удары — и еще два паука, не успев даже среагировать, замертво падали со стен. Последнего он пригвоздил к полу ударом сверху, даже не глядя.

Затем он повернулся к нам. Его взгляд снизу вверх скользнул по нашей нелепой, склеенной позе, но ни один мускул не дрогнул на лице. Он сложил пальцы, в которых на мгновение появился небольшой огонёк.

— Не двигайтесь, — его голос был низким и спокойным, как глубоководное озеро.

Один точный удар — и напряжение, державшее нас на весу, исчезло. Мы рухнули вниз.

Сила тяжести, о которой я уже успел забыть, жестоко напомнила о себе. Анхель упал первым, тяжело приземлившись на каменный пол с глухим стуком. А затем рухнул я сам, всем весом обрушившись на него сверху.

Первым вернулся звук — его прерывистое, раздражённое дыхание прямо под ухом и бормотание, полное отборных, шёпотом произнесённых ругательств. А затем сознание, затуманенное страхом, начало медленно возвращаться. Я приподнялся на локтях и оказался прямо над его лицом.

Волосы Анхеля, обычно собранные в аккуратный хвост, из-за его барахтаний растрепались и шелковистыми прядями рассыпались по камню. Щёки всё еще пылали тем самым румянцем, но теперь, в полумраке, он казался не только гневным, но и... смущённым. Глаза смотрели на меня снизу вверх с нечитаемой смесью ярости, шока и чего-то ещё. Наше дыхание, частое и прерывистое, снова смешалось.

И в этот миг, сквозь оставшийся в висках адреналин и общую дезориентацию, во мне что-то надломилось, сместилось. Осознание пришло не мыслью, а чистой физиологией. Он — подо мной. Наши ноги переплелись, его бедро оказалось зажато между моих. Между нашими телами было лишь несколько сантиметров свободного пространства, и каждый мускул, каждое движение грудной клетки на вдохе передавалось от него ко мне с пугающей, интимной чёткостью.

И вместо отвращения или страха, по телу разлилась странная, тёплая тяжесть. Густая волна тепла, разлившаяся из центра груди вниз, к животу. Она сгустилась там тугой, живой пружиной, низкой и трепетной, заставив сердце сорваться с ритма уже по совершенно иной причине. Это было смутное, но приятное чувство. Ошеломляющее и абсолютно неуместное.

Это осознание длилось всего одно короткое, захватывающее дух мгновение.

Следующее ощущение было резким, конкретным и очень болезненным.

Анхель, прочитав что-то в моём застывшем взгляде (возможно, то самое неуместное замешательство), пришёл в ярость. Он не стал выталкивать меня руками — вместо этого он резко согнул ногу в колене и со всей силы, с отличным расчётом, ударил мне в живот.

Воздух вырвался из моих легких с силой пушечного ядра. Агония, острая и ослепляющая, разлилась по всему телу. Я кубарем скатился с него на холодный камень, скрючившись калачиком и хватая ртом воздух, который никак не хотел заполнять лёгкие.

Пока я корчился Анхель вскочил на ноги с кошачьей лёгкостью. Он отряхнулся, одним резким движением сгрёб волосы назад и снова стянул их в аккуратный хвост. Вытер тыльной стороной ладони грязь с щеки, и его лицо снова стало холодным и высокомерным, будто только что он не висел в паутине, а вышел с важного приёма.

Я, сквозь слёзы боли, видел, как он подошёл к Арктуру, который стоял неподалеку, спокойно очищая клинок о мох.

— Что у тебя? — спросил он. Голос был слегка хриплым, но уже полным привычного авторитета.

Арктур мельком взглянул на меня, корчащегося на полу, и как-то виновато, по-жалостливому улыбнулся, после чего его взгляд снова вернулся к Анхелю.

— Я пошёл по следам повозки, как мы и решили, — начал он размеренно. — Нашёл её на развилке, в овраге. Она была перевёрнута. — Он сделал паузу, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, почти похожего на сожаление. — Торговец был уже мёртв. Задохнулся в паутине. — Анхель молча кивнул.

— Ясно. — глухо отозвался, на мгновение потупив взгляд, словно размышляя. После он обернулся ко мне — Хватит валяться. У нас ещё полно работы.

Я на это лишь лениво промычал, продолжая держаться за живот.

— Давай, друг, вставай, — это уже был голос Арктура, с тяжёлым вздохом он протянул мне руку. — Здесь небезопасно. Надо разобраться с этим и валить.

Пришлось согласиться. Стиснув зубы, я схватил его за протянутую руку и оттолкнулся от скользкого камня, чувствуя, как каждый мускул в теле ноет и протестует. Поднявшись на ноги, я тут же согнулся пополам, инстинктивно прижимая ладонь к месту, куда пришёлся удар коленом. Сволочь. Кажется, он вложил в удар всю свою божественную силу, чтобы просто сломать меня пополам.

Позади меня раздался резкий, уже знакомый щелчок. Я отпрыгнул, едва не навалившись на Арктура, и обернулся: пауки, что минуту назад лежали замертво, проворно вскакивали на лапы и, игнорируя нас, уползали в узкие щели под потолком.

— Ты разве не убил их? — не скрывая удивления, вырвалось у меня.

— А ты думаешь, если бы их было так просто убить, их назвали бы лучшими стражами? — усмехнулся Арктур. — Не-е-ет. У них жизней — ровно как лап: восемь. — Он фыркнул, и уголки его губ поползли вверх, пока я в ужасе провожал взглядом последнего исчезающего паука.

Не сказав больше ни слова мы двинулись по туннелю. Анхель шёл впереди, его силуэт уверенно растворялся в сумраке. Тоннель извивался, уходил вниз, становился сырым. В воздухе висел всё тот же горьковатый, грибной запах, но теперь к нему примешивалась иная нота — тяжёлая, гнилостная, как запах старого болота, а паутина, висевшая повсюду, не давала мне и шанса на полный вдох. Я слышал, как впереди Анхель и Арктур перебрасывались короткими, отрывистыми фразами, но абсолютно не мог вслушаться в слова — всё внимание было зациклено на страхе, что в любую секунду выползет новая армия пауков.

Вскоре под ногами вместо голого камня начали проступать странные, черные прожилки. Они трескали скальную породу, пробивались сквозь щели, становясь все толще и многочисленнее. Свет созданного Анхелем огонька на ладони выхватывал из тьмы жутковатую картину: казалось, сам камень был болен, пронизан чужеродной, тёмной жизнью.

И вот тоннель внезапно обрубился, вывалив нас в гигантскую пещеру. Воздух стоял густой и влажный, что сложно было дышать. Всюду клочьями висела паутина, оплетая стены и образуя зыбкие мостки от одной расщелины к другой — их были сотни. А в центре...

В центре росло Оно.

Это было не просто дерево. Это был кошмар, воплощенный в древесине. Огромный, искривлённый ствол, чёрный и гладкий как обсидиан, с нечеловеческой силой пророс прямо из каменного пола пещеры, разламывая его мощными, узловатыми корнями. Но самое жуткое было не в нём. Весь ствол, каждая толстая, безлистная ветвь, были покрыты сплошным ковром тех самых зелёных грибов. Они пульсировали своим фосфоресцирующим светом, словно дерево было заражено тысячами светящихся ран. Этот свет заливал всю пещеру, отражался в лужах тёмной, стоячей воды у корней, создавая ощущение подводного, мёртвого мира. От дерева исходила всё та же гнилостная вонь, смешанная со сладковатым запахом плесени, а с мёртвых ветвей свисали лохмотья всё той же паутины.

— Источник отравления, — констатировал Арктур, не выражая ни удивления, ни страха. — Корни уходят глубоко. Питаются подземными водами и отравляют их обратно.

Анхель не отводил взгляда от дерева. Он медленно подошёл ближе, осторожно ступая по скользким камням. Его глаза выискивали что-то. И он нашёл.

В самой сердцевине сплетения толстенных чёрных корней, словно в каменных тисках, застрял предмет. Это был амулет, или то, что от него осталось. Оправа почти сливалась с корнями, но в её центре, глубоко вросший в древесину, пульсировал осколок того же зелёного камня, что был здесь повсюду.

— Ядро, — тихо произнёс Анхель. Он обернулся, его взгляд скользнул по мне, стоящему в отдалении, и задержался на Арктуре.

— В смысле, ядро? — не понимаю я, делая осторожный шаг вперёд. — Я о таком не слышал.

— Естественно. Это не те знания, что доверят каждому или впишут в книгу. Любой демон — бывший бог, отвергнувший свою природу. А значит, он больше не может удерживать божественное ядро в себе. Поэтому многие вкладывают его в артефакты, чтобы не утратить силу.

— Что-то похожее мне встречалось, — вступил Арктур. — Но если здесь сердцевина падшего, разве не должен он находиться рядом?

Анхель молча кивнул, словно вопрос Арктура не требовал ответа. Поднял свой меч. Лезвие, обычно казавшееся мне излишне вычурным, в этот момент было просто инструментом — холодным и точным. Он прицелился. Затем, одним резким движением, вонзил острие меча точно в центр светящегося камня.

Раздался звук — не звон, не хруст, а невыносимо высокий, леденящий душу визг, будто резали по живому нерву. Зелёный свет из амулета вспыхнул ослепительно ярко, на миг залив всё вокруг абсолютной, болезненной белизной, а затем — погас. Треснул. Рассыпался тёмной, безжизненной пылью.

Эффект был мгновенным.

Свет на дереве начал угасать. Не сразу, а волнами, будто отравленная кровь переставала пульсировать по его «венам». Грибы один за другим теряли своё зловещее свечение, их шляпки темнели и сморщивались. Зеленоватый свет в пещере становился всё слабее, тусклее, отступая к стенам, а затем и вовсе исчезая.

Тьма наступала. Густая, полная, удушающая. В последний момент я увидел, как огромное чёрное дерево, лишённое своего внутреннего огня, казалось, сгорбилось и почернело ещё сильнее, превратившись просто в гигантский, мёртвый памятник собственной гнили.

Наступила тишина. Глухая, абсолютная. Даже капающей воды не было слышно. Мы стояли в полном мраке, и лишь слабый отсвет огонька возле Анхеля выхватывал наши бледные, напряжённые лица.

Я выдохнул, чувствуя, как вместе со светом из пещеры уходит и часть того тяжёлого, давящего ужаса. Всё. Получается, закончилось? Нам даже не пришлось иметь дело с...

Мысль не успела сформироваться до конца.

Потому что тьма вокруг нас зашевелилась.

Точки света вспыхивали на разной высоте: у пола, на стенах, на потолке. Холодные, немигающие. Они не светили, а именно горели тем же самым, знакомым до тошноты светом.

Паучьи глаза.

Их было слишком много. Они окружали нас со всех сторон, смыкаясь в сплошное, светящееся кольцо. Тихий, шелестящий звук — скрежет тысяч хитиновых лап по камню — начал наполнять пещеру, нарастая, как зловещая симфония.

Анхель, оказавшийся ближе всех к дереву и, следовательно, в самом центре нарастающего кольца огоньков, медленно повернулся к нам. В тусклом свете огонька его лицо не казалось испуганным. Оно было сосредоточенным.

В отличие от меня.

Ноги стали ватными, а сердце принялось бешено колотиться где-то в горле, заглушая все другие звуки. Неосознанно, повинуясь инстинкту, я отступил на шаг назад. Но спина тут же наткнулась на неподвижную, бронированную спину Арктура. Отскакивать вперёд, в сторону сжимающегося кольца огоньков, было равносильно самоубийству. И тогда инстинкт самосохранения выбрал другой вектор — ближе к центру, к самому сильному источнику потенциальной защиты в этом кошмаре.

Моя рука сама потянулась вперёд и ухватилась за складку ткани. За мою же жестковатую ткань куртки, что сейчас была на Анхеле. Он резко обернулся. Глаза, сверкнувшие в отсветах фосфоресцирующих глаз, метнули в меня молнию раздражения и нетерпения. Словно я, хватаясь за него, отвлекал его от чего-то важного. Отчасти это было правдой.

Но его взгляд, скользнув по моему наверняка перекошенному от страха лицу, задержался лишь на мгновение. Вся его язвительность мгновенно испарилась, сменившись ледяной концентрацией. Он рванул руку, высвобождая рукав из моей дрожащей хватки, но не оттолкнул меня, а встал вперёд, словно выгораживая. Он просто вернулся к оценке угрозы, и теперь я был частью этой общей картины — проблемой, которую надо учитывать. Представляю, сколько меня будет ждать подколов в последствии, но сейчас меня больше волновало одно — выбраться и, желательно, живым.

Тем временем кольцо «звёзд» стало освещать больше. Теперь можно было разглядеть не просто точки, а их источник. На стенах, с потолка, из каждой щели выползали силуэты. Огромные, мохнатые, размером с крупную собаку и больше. Их хитиновые панцири отливали тусклым блеском в мерзком зелёном свете их же собственных глаз. Они двигались медленно, синхронно, без суеты.

В оглушающей тишине, нарушаемой лишь шелестящим скрежетом бесчисленных лап, прозвучал резкий, короткий свист. Арктур. Сигнал готовности. И тут же — сухой, металлический шелест, от которого по спине пробежали мурашки. Это звук клинка, высвобождаемого из ножен.

Мой мозг, парализованный страхом, наконец-то выдал первую связную, пусть и абсолютно бестолковую мысль:

— Мы... мы с ними драться будем? — мой голос прозвучал тонко, глупо и потерянно, как у ребенка, спрашивающего, правда ли нужно идти к зубному.

Анхель даже не взглянул на меня. Его пальцы обхватили эфес его собственного клинка. Он повторил движение Арктура.

— А у тебя есть еще идеи? — голос был низким, ровным и полным той самой знакомой, разъедающей саркастичности. Он наконец-то бросил на меня быстрый взгляд, и в его глазах читалось: «Ну, выдавай, гений». Я молчал, сглотнув ком в горле. — Если есть, — продолжал он, плавно поворачиваясь, чтобы держать в поле зрения максимальный сектор, — то самое время их высказать.

Его слова, несмотря на весь яд, стали толчком. Паралич страха начал отступать перед новой, более мощной волной — панической необходимостью что-то сделать. Сидеть и ждать, пока эти твари решат на нас наброситься, было хуже смерти. Но бросаться в бой, как они, с мечами наперевес...

И тогда сработало что-то глубокое, укоренившееся. Инстинкт не воина, а выживальщика. Мыслителя. Падальщика, которому приходилось выкручиваться там, где другие рубили с плеча. И я начал думать. Это было то единственное, что у меня всегда получалось лучше всего. Даже сейчас, особенно сейчас.

Моя паника, как ни странно, начала кристаллизоваться. Она не ушла — она сжалась в тугой, холодный шар в груди, оставляя периферийное сознание странно чётким. Я оторвал взгляд от моря огней и снова окинул взглядом пещеру. Мёртвое дерево. Лужи стоячей воды. Камни. Грибы больше не горят. Корни... Корни, разламывающие камень.

Мир замедлился, сжавшись до свистящего звука моего собственного дыхания. Пауки не набрасывались. Они выжидали, окружая нас медленным, неотвратимым движением, будто уже знали, что времени у них предостаточно. Эта пауза, эта мучительная нерешительность хищников, дала моему парализованному страхом мозгу крошечный шанс.

Не торопятся. Изучают. Почему? Угроза должна была быть очевидной. Значит, дело не просто в голоде или территориальном инстинкте. Их направляют и, как предположил Анхель, направлял как раз демон. Но вопрос: как?

Ядро было уничтожено, но эффект остался. Мой взгляд скользил по чёрным корням, по лужам, по стенам... и вновь и вновь натыкался на них. На сморщенные, почерневшие, но всё ещё усеивавшие каждую поверхность грибы. Мёртвые, но повсюду.

И тут, как удар хлыста, в памяти всплыл обрывок урока. Голос учительницы биологии, такой далёкой и нереальной здесь: «Грибок кордицепс... он поражает муравья, прорастает в его нервную систему... заставляет его взбираться на высоту и замирать...»

А что, если демон, словно грибок, пробирался в нервную систему пауков, подчиняя её себе? И тут же мысль была отброшена ледяным скепсисом. Идиот. Ты не на Земле. Здесь свои правила, своя биология, своя магия.

Но принцип... Принцип мог быть тем же. Что, если ядро было не просто «отравленным», а мутагенным? Оно не просто притягивало пауков — оно изменяло саму среду их обитания. Ядро было передатчиком. Грибы — антеннами и химическим оружием одновременно.

Дело не в прямом контроле, а в заражении. Амулет-ядро не только отравлял пещеру. Он мутировал её, превращая в питательный раствор для особого, магически выведенного грибка. Эти светящиеся грибы на стенах — они не были просто фонарями. Они были плодовыми телами. Они выпускали споры.

Пауки, обитая здесь, вдыхали их или поглощали с водой. И споры прорастали. Тончайшие гифы грибницы оплетали их нервные узлы, вплетались в примитивный мозг. И тогда демону уже не нужно было тратить силы на постоянный ментальный контроль над каждой тварью. Достаточно было послать общий импульс через воду, через саму грибковую сеть, опутавшую пещеру. Грибок, как идеальный проводник, преобразовывал этот импульс в химические сигналы, заставляя пауков чувствовать ярость, голод, указывая им цель. Они становились идеальными, самоуправляемыми солдатами.

Мы уничтожили ядро — главный «передатчик» и источник мутагенной энергии. Демон ослаб, его прямое влияние на сеть ослабло. Но сама сеть-то осталась! Грибница в стенах, споры в воздухе, гифы в нервной системе пауков... Она была жива. И сейчас, пока демон зализывал раны, эта система, лишенная центрального управления, давала сбой. Пауки не бросились на нас, потому что четкой команды «Атаковать!» не поступило. Они замерли в растерянности, как роботы без сигнала. Но грибок внутри них никуда не делся. Он ждал.

Мы боролись со следствием, а не с причиной. Можно было перебить всех пауков и уничтожить ядро, но пока жива грибница и сам демон, через месяц здесь будут копошиться новые заражённые твари.

Мой взгляд метнулся от узорчатого ковра грибов на стенах к чудовищному дереву в центре. Оно было источником. Его корни, пропитанные отравленной водой, разносили заразу по всей подземной системе. Уничтожить передатчик было недостаточно. Нужно было вырубить сам передающий узел. Уничтожить среду.

— Анхель! — мой голос прозвучал резко, срываясь практически на визг от напряжения. Оба генерала вздрогнули, но не отвернулись от угрозы. — Сожги дерево! К чёртовой матери, сожги его, пока нас не сожрали!

Анхель бросил на меня взгляд, полный чистого, неподделенного «ты в адеквате?».

— Ты рехнулся?! — прошипел он. — Хочешь, чтобы мы задохнулись дымом в этой пещере? — Его логика была железной. И абсолютно бесполезной.

— А у нас есть выбор?! — выкрикнул я, жестом указывая на кольцо пауков, которое стало ещё теснее. Они начали поскрипывать хелицерами, будто давая последнее предупреждение. — Они не уйдут! Пока это дерево тут стоит, а грибы вокруг — они будут нападать! Это не их воля! Единственное, что их сейчас сдерживает от того, чтобы не сожрать нас к чёртовой матери — это демон, который сейчас отходит от твоего выкрутаса со святой водой!

Арктур, не отводя глаз от ближайшего паука, размером с телёнка, глухо отозвался:

— Инек прав. Выбор не велик. — Он метнул быстрый взгляд на Анхеля. — Но, думаю, дать деру мы успеем. — На лице Анхеля мелькнуло недовольство. Гордыня, ярость, холодный расчёт — все смешалось.

— Твою мать! — выругался он сквозь зубы.

Он сделал шаг назад, от меня и от линии пауков, к самому стволу чудовищного дерева. Его меч с мягким шелестом скользнул обратно в ножны. Он опустился на одно колено, и без тени сомнения положил ладонь прямо на один из толстенных, скрученных корней, торчащих из земли.

Я увидел, как под его кожей, по тыльной стороне ладони и запястью, пробежала слабая, золотистая жилка света. Она пульсировала и исчезла, будто впиталась в дерево.

Затем от его ладони во все стороны по корням, как по проводам, метнулись тонкие, ослепительно белые молнии. Они пронзили землю, помчались к стволу — и дерево вспыхнуло. Не так, как горит древесина — с треском и дымом. Оно вспыхнуло, как порох, с глухим «вух!», мгновенно охваченное бело-золотым пламенем, которое почти не давало дыма, но излучало нестерпимый жар. Огонь пожирал его с ненасытной жадностью, сжигая даже влажную гниль.

Я зажмурился от вспышки, почувствовав, как волна горячего воздуха бьёт в лицо. И когда я, прикрываясь рукой, снова взглянул на пауков, замер.

Они застыли. Все до одного. Больше не скрежетали, не перебирали лапами. Они стояли столбом, а их огромные тела вдруг затряслись — не от агрессии, а мелкой, частой дрожью, будто в судороге. Зелёный свет в их глазах начал мерцать, как плохая лампочка.

Из дерева, из самой земли, навстречу потянулись вязкие прожилки тьмы, пытаясь обвить руку Анхеля. Воздух наполнился шипением, а в самой глубине пещеры, из всех луж и трещин, донёсся глухой, многослойный рык — звук не из горла, а из самой пустоты. Это был голос демона, полный боли и ярости от нового удара по его и без того ослабленному ядру. Золотое пламя, чистое и яростное, рванулось из ладони Анхеля, не сжигая, а изгоняя. Оно впивалось в дерево, выжигая изнутри демоническую скверну. Дерево не горело — оно обращалось в пепел с неестественной скоростью, рассыпаясь изнутри. Вода вокруг корней вскипела и испарилась с шипением и клубами едкого пара.

— Что происходит?! — воскликнул Арктур, удивленно переводя взгляд с пауков на нас и неуверенно сжимая в руках меч, не решаясь убрать его в ножны.

У меня не было времени объяснять теорию о грибковых спорах и нейротоксинах. Я просто крикнул, подавляя приступ кашля от едкого воздуха:

— Валим! Быстро валим!

Арктур не стал спрашивать дважды. Он развернулся и, как таран, бросился к узкому проходу, из которого мы пришли. Я ринулся следом, наступая ему на пятки. Краем глаза я видел, как Анхель, на мгновение замерев на месте, ринулся следом за нами.

Тоннель, который на входе казался просто тёмным, теперь превратился в адскую трубу. Сзади накатывал жар и густой, удушливый, сладковато-горький дым от горящей органики. Но бежали не только мы. Со стен, с потолка, из боковых ответвлений — с шелестом и топотом — в том же направлении неслись десятки мохнатых тел. Пауки. Но они не пытались нас атаковать. Они спасались. Бежали прочь от огня, от этого места, топая друг по другу в животной панике.

Вырваться на поверхность было сродни второму рождению. Я вывалился в холод, упав коленями на камни, и закашлялся, выплёвывая чёрную слизь, пока лёгкие жадно хватали влажный воздух. Глаза слезились. Рядом, тяжело опираясь на колени, стоял Арктур — лицо и одежда в саже. Анхель прислонился к скале поодаль, молча глотая воздух полной грудью.

— Я... я не думал, что разгорится так быстро, — пробормотал я хрипло, чувствуя себя виноватым за этот адский пожар под землей. Арктур, откашлявшись, неожиданно тяжело хлопнул меня по плечу — дружеский, подбадривающий, шлепок, от которого я едва не грохнулся лицом в грязь.

— Ну, сработало же, — просто ответил он.

Я поднял голову. Вокруг нас, на скалах, в траве перевала, сидели или медленно уползали те самые пауки. Но теперь в их глазах не было того целенаправленного, злобного зелёного огня. Они светились тусклым, естественным тёмно-красным, как тлеющие угольки. Выглядели ошеломлёнными, дезориентированными, но не агрессивными. Просто огромными, страшными, но... обычными тварями.

— Пожар должен скоро утихнуть, — произнес Арктур, следя за струйкой дыма, выбивающейся из расщелины. — Когда все осядет, надо будет вернуться и проверить. Добить, если что осталось.

Я лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Анхель оттолкнулся от скалы.

— Вряд ли после такого там что-то останется. Демон и так был ослаблен после уничтожения ядра, вряд ли он оттуда выберется.

— Что ж, убить демона оказалось проще, чем я думал... — Я сказал это себе под нос, но Арктур услышал.

— Пф, — усмехнулся он. — Это потому, что с нами был Анхель со своими божественными силами. — Он резко опустился на землю рядом со мной, вытянув ноги. — Ладно, а как ты до такого вообще додумался?

Я молча отвел взгляд, не зная, что ответить. Если честно — сам не ожидал.

— Отстань от него, — отозвался Анхель, приближаясь. — Додумался, и хорошо. Уходить сейчас нет смысла. У перевала есть водоём. Дойдём до него, а когда пожар утихнет — вернёмся.

— О, кстати, о пожаре! — вдруг оживился Арктур, ударив кулаком по ладони. — Я вам рассказывал, как мне пришлось разбираться с саламандрой?

Дорога до водоема тонула в нескончаемой болтовне Арктура. Наши с Анхелем мысли витали где-то далеко, а его речь становилась просто фоном, белым шумом, мерным жужжанием на заднем плане.

Мы вышли к воде на самой грани ночи и утра. Небо на востоке было похоже на мокрый холст, по которому невидимый художник водит кистью, размывая чёрную тушь в акварельные разводы сизого, лилового, бледно-розового. Воздух, чистый и леденящий, обжигал лёгкие после подземной удушливой мглы, а вода была холодной и невероятно чистой. Я опустил в неё руки, сдирая с кожи липкую плёнку из сажи, пота и тонкой серной пыли, осевшей после подземного ада.

Мы втроём стояли, склонившись над водой у старого, полуразрушенного причала. Даже Арктур замолчал, и в этой внезапной тишине было слышно только наше неровное дыхание и едва уловимое журчание у берега. Потом без слов опустились на седые, потрескавшиеся доски, свесив ноги над водой. Дерево было холодным и шершавым под ладонями. Спина ныла, в ушах всё ещё стоял тот оглушительный гул пещеры.

Я уставился на рассвет, на полосы багрового и золотого, рвущие горизонт. Красиво. Спокойно. Совершенно нереально после того, что мы пережили. Каждый был погружен в свои мысли, перемалывая сегодняшнюю ночь. Я чувствовал, как дрожь в руках понемногу стихает, а холодный ком страха в груди тает, оставляя после себя пустоту и глухую усталость.

И вдруг тишину разорвал странный звук. Сначала я подумал, что это кто-то подавился водой. Но нет. Это был смех. Тихий, сдавленный, как у ребёнка, который пытается скрыть шалость. Хихиканье.

Я медленно повернул голову. Источником звука оказался Анхель. Он сидел, поджав одно колено к груди, и смотрел не на рассвет, а прямо на меня. Его плечи мелко вздрагивали, а ладонь была судорожно прижата ко рту — будто он изо всех сил пытался, и безнадёжно, заткнуть этот внезапный поток немотивированной весёлости.

— Че ржешь? — мой вопрос прозвучал грубее, чем я хотел.

Анхель с трудом подавил очередной приступ. В его голубых глазах, отражавших утреннее небо, плескалось что-то чистое, беззлобное — смесь искреннего веселья и неподдельного изумления.

— Да так, — выдохнул он, и голос его всё ещё вибрировал от сдерживаемого хихиканья. — Просто... Не знал, что великий и бесстрашный генерал северо-востока, Инек Райс... — он сделал театральную паузу, и я почувствовал, как у меня внутри всё сжимается в предчувствии, — ...будет вопить как девчонка от вида паука.

Мозг выдал единственную возможную реакцию на этот абсурд. Я с глубоким, театральным, презрительным вздохом закатил глаза так, будто пытался разглядеть собственную макушку, и, не удостоив его ни единым словом, резко поднялся на ноги, развернулся и зашагал прочь.

Что ж, я ожидал чего-то подобного. Ясно было, что эти шутки продлятся ещё не одну неделю, а то и месяц, и припоминать он мне будет при каждом удобном случае. И ведь даже крыть нечем — для генерала, вроде Инека Райса, действительно, смешно бояться пауков. Оставалось только ретироваться побыстрее и подальше — и уповать на то, что Анхелю это скоро надоест.

Но уйти от самого себя невозможно. И пока я удалялся, в мозгу, с отвратительной чёткостью, прокрутился тот самый момент. Не зелёные огни глаз, не скрежет лап, а его лицо. Лицо Анхеля, смеющегося надо мной. И этот смех, который тогда казался верхом издевательства, сейчас в воспоминании приобрёл иной оттенок. Он был... живым. Яркой, дикой, неконтролируемой вспышкой жизни в самом центре моего кошмара. Не злым. Абсурдным. Человечным.

Я шёл быстрее, проклиная пауков, демонов, свою слабость и особенно — этот дурацкий, навязчивый, смущающий донельзя смех, который теперь, казалось, навсегда врезался в мою память.