Глава 3 «Париж»

«Мы промолчали две недели. И если бы я не заговорил с нею первым, то, наверное, промолчали бы и всю жизнь. Я каждый день находился в нескольких шагах от нее, но в ее сознании, в ее глазах я был на расстоянии десяти тысяч миль. Она смотрела в окно на самолет, который верно приземлялся в нашем городе из другого конца мира. Она ждала, что на его борту окажусь я. А я в это время стоял у нее за спиной и находился за пределами этого города.
– Я жалею о том, что не оставил тебя на нёбе, когда ты об этом просила.
Мне было больно, и я хотел, чтобы она переняла мою боль. Испытала ее на себе. А если нет, то мне хотелось ее ранить. Глубоко и в самое сердце, как ранила меня она своим безразличием. Хладнокровием.
Она никак не отреагировала на мои слова и по-прежнему смотрела куда-то в небо.
– Я жалею о том, что ты вернулась в тот день. Моя жизнь без тебя была бы гораздо счастливее.
Я засунул ледяной кинжал ей под ребра и ждал, когда ее мертвые губы сделают вдох. Убивая ее, я надеялся, что она оживет.
– Если бы у меня была возможность вернуться в тот день, когда я тебя встретил, то я, не задумываясь, прошел бы мимо.
Тишина. Она не услышала моих слов, и в какой-то момент я подумал – есть ли я на самом деле?
– Я люблю тебя, – прошептал настоящий «я».
Она в тот момент обернулась и посмотрела на меня. Как давно я не видел ее глаз, ее губ, ее подбородка.
– Ты вернулся? – тихо прошептала в ответ.
Я осторожно подошел к ней и все не решался притронуться. Она смотрела мне прямо в глаза таким взглядом, словно мы не виделись несколько лет. Я взял ее на руки и снял с подоконника. Когда она оказалась в моих руках, я набрался смелости и поцеловал ее. Она упивалась моими губами, как самым сладким нектаром на земле. Я вспоминал себя ее губами. Своими – я вспоминал ее. Это была неутолимая жажда...
Занятие нами было магией. Я магией называл все, в чем отсутствовала реальность. Мы были вымыслом, а иначе я не могу объяснить, как сгорают холодные от прикосновения к телу.
Мы лежали в нашей постели, как долго она была моя и ее, но не наша. Как долго мы принадлежали себе, а не друг другу.
– Я сегодня смотрела на самолет...
– Я знаю. Я видел, как ты на него смотрела.
– Я думала, осознают ли люди свое счастье, когда улетают на другой конец света, но оставляют самих себя в том городе, в котором они совершили посадку на рейс. Я думала, какой смысл подниматься в небо, если душа не готова к переменам. Какой смысл бежать от себя, если на другом конце мира ты все равно встретишься с собой?

– Ты хотела улететь?
– Да. Я хотела с высоты птичьего полета посмотреть на этот маленький городок, почувствовать внутри легкий трепет от того, что целый город ассоциируется у меня с твоим именем. Посмотреть на твой дом, проникнуть в твои окна. И представить себе, как ты стоишь у окна и смотришь на меня с земли. Без возможности что-либо исправить, без возможности преследовать меня на других крыльях. Небо большое, оно с легкостью заведет тебя не туда, если не знать точный курс. Я хотела в последний раз взглянуть на твой дом для того, чтобы осознать, что я не оставила там себя.
– Ты серьезно готова была улететь?
– Нет, конечно. Это всего лишь минутная слабость, собственно, как и признать тебя. И вернуться в твои объятия, – она помолчала. – У меня была слабость при виде неба и при виде земли. Интересно, в каком месте я находилась все это время?
Я внимательно слушал и гладил ее волосы. Мои руки забыли, какие они на ощупь.
– Мне снился твой отец на днях. Как он танцует на моей могиле.
Она не разделила мой юмор.
– Мне тоже он снился недавно. Когда он не касается моей жизни, то я по нему скучаю.
– Ты хочешь вернуться домой?
– А, нет. Не в этом смысле. Это некая душевная связь, мы всегда чувствуем тревоги друг друга. Наверное, наши родители – это единственные на свете нити, которые никогда не обрываются.
– Ты не против? – я показал ей пачку своих сигарет.
– Нет, кури.
Я подкурил сигарету и взял с тумбочки пепельницу.
– Мне кажется, что я прожила с тобой всю свою жизнь.
– Почему?
– Потому, что я все о тебе знаю, и в то же время не знаю о тебе ничего.
– Что бы ты хотела узнать? – я сделал глубокую тягу и выпустил дым в потолок.
– Хотя бы то, кто твои родители и где они. Если они у тебя есть.
– У всех есть родители, даже у тех, кто их отрицает, – улыбнулся я.
– Исчерпывающий ответ. Так и живем.
– У меня есть родители. У них своя жизнь, а у меня своя. Мы слишком разные, и наше общение ограничивается несколькими письмами в год. Это, пожалуй, единственные на свете люди, которых любишь сильнее только на расстоянии.
– Неблагодарный труд – быть родителем. Рожаешь, вкладываешь все, что у тебя есть, и даже больше, а взамен – несколько писем в год, – иронично подметила она. – Когда-то и ты примеришь на себя эту роль...
Она замолчала. Это был наш первый разговор о детях, а потому мы подошли к нему осторожно.
– Да и тебе когда-то предстоит примерить материнскую роль...
А затем наступило неловкое молчание.
– Может быть, выпьем кофе? – она взяла инициативу в свои руки.
– С удовольствием. Сейчас заварю!
Я потушил сигарету в пепельнице и пошел на кухню делать нам кофе.
Спустя несколько минут я принес поднос и поставил его на кровать.
– Пожалуйста, – любезно вручил ей чашку.
– Спасибо.
– Не обожгись, бери за ручку!
– Хорошо, – улыбнулась она.
Мы сделали по глотку, обожглись и поставили чашки на место.
– А как ты себе представляешь тот момент, когда будешь ходить с большим животом?
Она засмеялась.
– Я никогда об этом не думала. Наверное, он тяжелый и неудобный. Не знаю, что и ответить. Я буду весить тонну, не меньше...
– Всего на несколько чужих килограммов тебя станет больше, – заметил я.
– Может быть, и станет, – от волнения она сделала еще один горячий глоток. – А как ты себе этот момент представляешь? – осторожно спросила она.
– Какой? – удивился я.
– Когда я буду с животом...
Мне хотелось, чтобы все эти слова она произносила вслух. Это было так необычно и волнительно.
– Я думаю, ты будешь прекрасна. Какой не была никогда! Твоему ребенку посчастливится родиться от такой красивой женщины...
– Моему?
– Нашему.
У нее по щеке скатилась слеза. Она застыла, глядя в мои глаза.
– Я еще никогда не слышала таких пронзительных слов. И мне кажется... Я согласна!
Я и сам не понял, как сделал ей предложение собственной крови. Но мне было неописуемо приятно при мысли, что в эту минуту мы предложили друг другу прожить вместе целую жизнь. Нет ничего в этом мире более великого, чем слияние крови!
– Поцелуешь?
– Поцелую.
Это была наша подпись под теми словами, которые мы только что произнесли.
* * *

Я изменил ей...
Спустя радостные улыбки, подаренные мне ни за что.
Спустя теплые пальцы, которые она забывала у меня на спине.
И забывалась сама...
Спустя неодолимую веру в меня. В ее душе было меньше веры в тот нательный крест, который она носила у себя на шее.
Я связал из его шнурка петлю и прижал к ее горлу.
Я изменил ей спустя мгновения внезапного счастья, которое рушилось на ее плечи изо дня в день.
Я изменил ей спустя целованные плечи. Теплые пальцы, не знавшие холода, перегорели.
Я изменил ей, не перегорев, не остыв. Я изменил только потому, что во мне было свойство, о котором я никогда и не знал. Собачье свойство. Когда приносят мясо незнакомые руки, псы разрывают мясо.
Но не разрывают руки.

Однажды в магазин, в котором я уже длительное время работал, вошла молодая девушка и попросила подобрать ей букет.
– Мне для себя. Я давно хотела подарить себе цветы.
Эта девушка не была редким исключением, с такой странной просьбой ко мне подходили уже ранее. Женщины нуждаются в цветах, но еще больше они нуждаются в людях, которые их бы дарили.
Я показал ей весь ассортимент. И посоветовал несколько букетов на свой вкус.
– Простите, у меня будет к вам необычная просьба. Понимаю, вы занятой человек и, наверное, очень дорожите своим временем, но я наберусь смелости попросить вас об одном одолжении.
Передо мной стояла светловолосая девушка, ничем особо не запоминающаяся. Но при этом голос у нее был приятный и добрый.
– О каком одолжении?
– Я хочу вас попросить, чтобы вы подарили мне букет цветов. Я знаю, это звучит глупо, и, наверное, я совсем выжила из ума. Но мне так давно не дарил никто цветы, а покупать самой себе стыдно. Нет-нет, не подумайте. У меня есть деньги, и я вам за этот букет заплачу, – она достала кошелек из сумочки и протянула мне купюру. – Только принесите мне его, пожалуйста, сегодня после работы. Когда у вас появится свободное время. Мне не хотелось бы выходить на улицу и просить об этом прохожих, мне очень стыдно за то, что я вас об этом прошу. Но... Нет, забудьте. Простите, я пойду...

Она развернулась и направилась к двери.
– Погодите, – сказал ей вслед. – Вы забыли оставить свой адрес.
Она искренне улыбнулась и подошла ко мне. Я предложил ей свою ручку.
– У меня своя, благодарю, – написала на листке адрес и протянула мне.
– Спасибо...
А затем она покинула магазин.
Когда рабочий день подошел к концу, я достал из кармана ее адрес, забрал из-под прилавка букет, который я для нее собрал, и закрыл за собой магазин. Меня дома ждала Ли... и я решил как можно скорее выполнить свое обещание и вернуться домой. Она знает, во сколько я возвращаюсь с работы, и верно ждет моего прихода. Если я задерживаюсь, она начинает волноваться за меня. Странная она, сколько раз я ей повторял, что со мной ничего не случится. С кем угодно, но только не со мной! Мне всегда казалось забавным ее беспокойство за меня. Я ведь не ребенок.
Я пришел по указанному адресу и постучал в дверь.
– Войдите... – донеслось изнутри.
Я открыл дверь.
Передо мной стояла та самая девушка, которая приходила ко мне утром, на ней была розовая сорочка до колен. От нее исходил резкий запах парфюма.
– Это вам, – сказал я и вручил ей букет.
– Спасибо. Даже не знаю, как и благодарить вас. Давно мне никто не приносил цветы в дом. Может, чаю?
– Нет, спасибо. Я тороплюсь.
Она стояла с букетом и смотрела на меня. Я открыл дверь.
– Прощайте.
– У вас красивые плечи, – сказала мне в спину.
– Что?
– Я говорю, у вас красивые плечи, что редкость сейчас для мужчины. Я всегда обращаю внимание на мужские плечи. И на руки. Эти части тела говорят о многом. Кстати, и пальцы у вас очень необычные, музыкальные. Вы играете на пианино?
– Нет, не играю.
– А я играю. Посмотрите на мои, – она одной рукой прижала к себе букет, а вторую вытянула вперед. – За пятнадцать лет музыки я еще не встречала ни у кого таких пальцев, как у вас.
– Спасибо, – вырвалось у меня.
– Закройте, пожалуйста, дверь. Снаружи сквозит, меня продует. Не хотелось бы болеть в такую погоду.
Я закрыл дверь, и в этот момент подумал, что дверь закрывают либо «перед собой», либо «за собой».
Я закрыл перед собой.
Она была обаятельна. Но среди сотни прохожих я бы никогда не обратил на нее внимания.
– Хотите, я научу вас играть? У меня как раз выдался свободный вечер. Заварить вам чаю?
– Да.
– Сколько ложек сахара?
– Что? – я не расслышал ее вопрос.
– Сколько ложек сахара вы любите в чай?
– Две.
– И я две люблю. Мне говорят, что лучше пить без сахара. И полезнее, и сахар не перебивает истинный вкус чая. У меня настоящий английский с бергамотом...
Я терпеть не мог чай. И с сахаром, и без него.
– Спасибо, – я взял чашку из ее теплых рук.
– Снимайте обувь и проходите в зал. Нечего нам стоять на пороге.
Я поставил чашку на пол и снял свою обувь. Меня вела за ней какая-то неведомая сила, которой легко можно было противиться, но я не стал. А последовал за ней. «Поиграю и вернусь домой», – мысленно сказал себе.
– Садитесь за пианино.
Я сел и нажал клавишу. Она принесла из другой комнаты еще один стул и села возле меня.
– Кладите пальцы на клавиши, я сыграю вашими руками.
Я в ту же минуту подумал, что задержался, и Ли... волнуется за меня. А может быть, она сейчас занята чем-то другим. Девушка протянула к моим рукам свои руки и осторожно коснулась. Образ Ли... на мгновение снова появился у меня перед глазами, но сразу исчез.
– Расслабьтесь. Вы слишком скованны.
Я выдохнул и расслабился телом.
– Вот так.
Она начала управлять моими пальцами, касаясь их сверху своими, и вдруг зазвучала приятная мелодия. Мы играли Шопена, как она сообщила позже.
– Вам нравится? – спросила она у меня, ее губы находились у моего лица, но не касались его.
– Я никогда раньше не играл, – признался я.
– У нас хорошо получается.
– Да.
Когда мы закончили, то по-прежнему находились на интимном расстоянии друг от друга, когда тело соприкасается с другим телом. А пальцы с пальцами. Вот только музыка не звучала больше.
Она медленно убрала свои руки и посмотрела на мой профиль. Я повернулся к ней лицом.
– Вам говорили, что у вас красивые губы?
И тут я осознал, что мое тело повинуется ее словам. Я закрыл глаза и поцеловал чужие губы. И знаете, что я испытал? Горечь! Ее губы горчили, а затем я распробовал их. И спустя несколько секунд я почувствовал сладость.
Это была другая сладость, подобная не меду, а концентрату сахара. Я упивался, но не пьянел. Употребляя без меры, я терял над собой контроль, стирая границу между реальностью и фантазией, овладевшей мной и моими руками.
Я снял с нее сорочку. Ее обнаженное тело было в тысячу раз хуже, чем то, которое я привык целовать. Которым я привык упиваться. От этой особы пахло новизной и тайной, мне не важно было, что у нее за душой. Я не думал ее читать. Я не думал... А только брал. Ее небольшая грудь не пахла молоком. Она пахла, но только другим запахом, мое обоняние не узнавало привычного ему аромата. И спустя время я перестал пытаться найти в ней свою Ли... решив воспринимать ее, как что-то другое. Новое, притягивающее к себе. Манящее. Вдох и выдох... Она царапала мою спину своими ногтями, я надеялся, что не останется шрамов. И следов этой ночи на теле. Вдох... Я видел лицо незнакомой мне женщины. Мы трахались, как животные, не зная, что в этом мире правильно, а что – нет. Был инстинкт. А если между нами и была в ту минуту страсть, то пахла она совсем по-другому. Наши тела лежали на чужой постели, обессиленные, обесточенные. Она сказала, что в воздухе пахнет букетом, который я принес. Мне показалось, что пахнет горелой проводкой.
– Я закурю. Ты не против?
– Не против. Кури...
Она подала мне чашку, из которой пила чай. Я даже не понял, когда я успел с ней перейти на «ты».
– Мне нужно принять душ.
– Прими, – безразлично сказала она.
Я засмеялся, мне было досадно и смешно.
– Знаешь, встреть я тебя раньше, хотя бы несколько месяцев назад, я бы поблагодарил тебя за секс. И может быть, выпил бы кофе.
– Почему не выпьешь? – в ее голосе не было никакого интереса.
– Так вышло, что у меня дома кофе вкусней. Я сегодня впервые в жизни изменил...
– О-ооо, – в ее голосе прозвучала насмешка. – Тогда душ тебе точно не поможет.

– А что поможет?
– Бутылка коньяка. Причем самого дешевого, чтобы еще сделать акцент на цене.
Мне была понятна ее ирония и не завуалированное желание поддеть.
– Не повезло твоей женщине с тобой. Больше мне нечего добавить.
Я потушил сигарету и молча встал с кровати. Оделся.
– Возможно, кому-то повезет с тобой, – сказал я не со зла и не с радостью, а просто так, чтобы было. И покинул комнату. А затем молча вышел из квартиры.
Часы показывали десять вечера. Я опоздал на целых три часа, я не знал, что сказать Ли... а выдумывать правдоподобные версии у меня просто не было желания. А потому я сказал, как есть.
Она открыла мне дверь.
– Где ты был? – в ее голосе была тревога.
Я вошел внутрь, чтобы она не смогла босиком убежать. А только затем сказал:
– Я был у другой женщины, Ли... Я тебе изменил.
* * *
Она запретила к себе прикасаться. Она запретила себя спасать, приставив нож к шее.
– Не подходи... А иначе я себя убью.
Я еще не видел смерти, а она была к ней так близко. Я осознал, что ничего не могу исправить. Я в тот момент испытал на себе, каково это – быть похороненным заживо. Когда ты живой, а сделать ничего не можешь.
Нет, она не убила себя, но кровь на запястье была настоящей и говорила весьма убедительно о том, что ее жизнь потеряла смысл. Я был ее смыслом. Она потеряла меня.
Она запретила себе смотреть на меня. Смотря на стены, потолок, пол – куда угодно. Мне самому было стыдно смотреть в ее глаза.
Это была самая длинная ночь в моей жизни. Я ни разу не закрыл глаз, я ни разу с ней не заговорил. И она всю ночь не спала, я был в этом уверен. Правду говорила пианистка, что мне не поможет душ. Царапины на спине пекли, но не так больно, как горело в груди. Я не смог смыть вчерашний день и, наверное, никогда его не смою. Я мог ей, конечно, солгать, но это не избавило бы меня от душевных терзаний, от того гадкого чувства – предательства, которым я был как в грязи испачкан. Верно говорила она, что предавая другого, мы предаем в первую очередь себя. Я не знал, что способен на измену. Я не знал, что измена – это свойство души.
Поутру я ожидал чего угодно, но только не того, что в итоге произошло.
– Обними меня, пожалуйста, – сказала шепотом она. Лучше бы она сказала: «Убей меня, но только без боли» – это прозвучало бы равносильно ее «Обними».
Я чувствовал, как убивал ее своими касаниями, теми руками, которыми я трогал другую женщину. Руки не отмыть, и не снять с них скальпелем кожу, чтобы изменить свои отпечатки. Свой почерк. Свою душу! Пальцы хранят память, и мне кажется, что мои руки ранили ее тело всю оставшуюся жизнь. Даже когда я забывал, что мои пальцы – это лезвия.
– А я ведь просила тебя мне сказать, когда надумаешь это сделать...
– Я и сам не знал, что так произойдет.
И я рассказал ей все, как было в тот вечер.
– «Плечи красивые, пальцы музыкальные...», – сказала она тихо. – Как же ловко ей удалось поймать тебя на пустой крючок. И какая она оказалась в постели, эта пианистка?
– Она играла красиво, а трахалась, как все.
– Все – это кто?
– Весь мир и каждый, кто пытается удовлетворить свое тело. Я перед ней распахнул всего себя, как перед тобой. А она в ответ – только ноги.
– Значит, она не осталась в тебе? – в ее вопросе прозвучала то ли надежда, то ли подавленность.
– Из нас двоих, к сожалению, она останется только в тебе. Во мне осталась измена, а ее я давно уже смыл со своей кожи.
– Как легко... Смыл – и все.
А затем наступило молчание.
– Ты принял душ у нее или дома?
– Здесь.
– Почему?
– Потому что, смыв свою вонь, я бы, наверное, не решился сказать тебе правду.
– Я сразу почувствовала запах женских духов...
– Я на это и рассчитывал.

Правда меня не спасла, но ложь показала бы мне место, которое есть еще ниже дна. Шрам носил я, а испытывала от него боль только она.
Много чего в этом мире можно пережить, даже измену. Все говорят, что это смертельный яд. Но нас убил не он, хотя признаюсь – мы были на грани. Нас убил другой яд, на котором была наклейка «чудо».
* * *
Прошло несколько месяцев. Наша квартира наполнилась солнечным светом, а наш собственный мир стал ярче.
И в один самый обыкновенный день, готовя мясо по-французски на кухне, она неожиданно мне заявила:
– Меня тошнит. Налей, пожалуйста, воды.
Я принес ей стакан воды.
– Полегчало?
– Не совсем, – неуверенно сказала она.
– Может быть, присядешь?
Я поставил перед ней стул и посадил ее.
– Что случилось?
– Не знаю, мне вдруг...
Не успела она договорить, как прикрыла ладонью рот и побежала в ванную. Я слышал только, как за дверью шумела вода. Через несколько минут она закрыла кран и вышла ко мне.
– Мне кажется, я отравилась.
– У меня всегда первой свежести суп, – запротестовал я.
– Да хватит уже со своим супом, я серьезно.
– Чем же ты могла отравиться?
– Не знаю. Еще тянет низ поясницы.
– Хочешь, я сделаю тебе массаж?
– Пожалуй. Только согрей руки, они у тебя всегда ледяные.
Мы пошли в спальню. И пока я делал ей массаж, мясо в духовке сгорело.
– Ты чувствуешь запах гари? – спросил у нее.
– Нет.
– Так вот, это пахнет наш ужин.
– Ой, я совсем забыла...
– Лежи. Его уже не спасти!
Мне показалось или ее волосы стали еще длиннее?
– Лучше? – спросил я у нее, закончив.
– Немного. Спасибо.
Мы в этот вечер остались без ужина. Я закурил, и она взяла из пачки сигарету. Мы курили одинаковый табак, а потому никогда не путали пачки.
Она сделала глубокую затяжку и потушила сигарету в пепельнице.
– Меня тошнит, и кружится голова.
Я принес ей из кухни стакан холодной воды. Она выпила залпом, а затем снова побежала в ванную. Когда она вернулась, я сказал:
– Больше, пожалуйста, не кури. Мы завтра пойдем к доктору.
– Ты думаешь? – посмотрела на меня с вопросом.
– Думаю, да.
Ли... улыбнулась, я обнял ее, а затем положил ее голову себе на живот и начал гладить волосы.

Следующим утром мы сходили к доктору, и он подтвердил наши ожидания.
– Ваша жена беременна. Срок – двенадцать недель.
Я застыл на месте, не в силах пошевелиться.
– Мы не женаты... – только и сумел сказать.
– А зря. Но это уже не по моей части, – он дружелюбно похлопал меня по плечу и ушел обратно к себе в кабинет. Затем через некоторое время вышла она.
– Тебе уже сообщили? – с загадочной улыбкой посмотрела на меня.
– Да...
В тот момент я потерял связь с миром. Я если и слышал ее слова, то только обрывками.
– Ты рад?
– Я не могу описать, что у меня внутри. Целый фонтан эмоций. Не обращай внимания на мое глупое лицо. Я счастлив, как никогда. Боже мой...
Я поцеловал ее и потрогал живот.
– Ты все эти три месяца даже не догадывалась о нашем сожителе?
– Нет, – рассмеялась она. – Конечно, я набрала немного, но не знала, что теперь все можно оправдать.
Я улыбнулся.
– Спасибо тебе...
– Люби меня. Мне больше ничего не нужно!
Теперь мы жили втроем: я, она и ее живот. И последний из нас был слишком привередлив к пище. Только свежие овощи, фрукты, мясо говяжье. Хоть он и не занимал отдельное место за столом, но его трапеза слишком отличалась от нашей. Вернее сказать – от моей.
– Ммм... Я еще никогда не получала такого наслаждения от пищи, – сказала она, проглатывая кусок сочного мяса и заглядывая в мою тарелку с супом. – Как удалось твое фирменное блюдо? Я смотрю, оно так аппетитно выглядит. Так и манит меня своим совершенством.
Я посмотрел в свою тарелку с жижей и отодвинул в сторону. Затем посмотрел на ее ароматное блюдо, приготовленное на пару с овощами, от него исходил запах молочного теленка. В животе забурлило.
Я протянул руку, чтобы отломать ломтик этого гастрономического шедевра, а она взяла в руки тарелку и отодвинула на самый край стола.
– Это не моя прихоть, ты же знаешь. Нашему пузожителю нужна здоровая пища, и я бы с радостью с тобой поделилась. Но он так и просит добавки. А его слово в этом доме – закон!
– Может быть, в другой раз? – с надеждой в голосе и с невидимым ломтиком теленка во рту спросил я у нее.
– Может быть. Как знать.
Наш крохотный квартирант, который не имел еще своего голоса, но уже мог говорить, и чаще всего очень дельные вещи, вдруг неожиданно заявил, что ему захотелось после осмотра непредвзятым взглядом квартиры, в которой мы жили с мамой, затеять ремонт. Освежить, так сказать, обстановку в доме. Переклеить обои, ему внезапно захотелось белого цвета. О, да! Клеить обои – это особая радость, тот самый верный тест на прочность семейных уз. Мне кажется, если бы мы решили переклеить обои в первый день нашей встречи, то первая и последняя глава нашей книги называлась бы «Обои».
Вслед за обоями ему не понравилось, что я курю. Этот мой пагубный дым то и дело нервировал его и имел самые фатальные последствия, о которых я даже понятия не имел. Когда мы ходили с ней по магазинам, ей вдруг захотелось отвести меня в отдел детских колясок. Инвалидных колясок, железных и с большими колесами. Она наглядно продемонстрировала мне, что если я и дальше буду «пыхтеть», как она тогда сказала, в том же духе, то придется просить у продавца дисконтную карту. Я с тех пор перестал курить в квартире, а когда подносил к губам сигарету на лестничной клетке, то перед глазами появлялись те атрибуты другой человеческой жизни, с которой я, слава Богу, никогда и не сталкивался. Ну, и вздор!
Наш путешественник, странствующий в околоплодных водах, прекрасно знал, что среди ночи, на другом конце города, есть волшебник, который продает спелые, сочные вишни. И мне как отцу нужно было обязательно найти этого чародея и во что бы то ни стало раздобыть тот заветный вкус лета. Лютый зимний мороз не был препятствием для такого всемогущего человека, как отец.
Она со временем перестала носить свои старые платья, которые ей были не по размеру, мы покупали новые. Ли... хранила старые вещи, как память о прошлой жизни. Она называла свою «старую» жизнь – мгновением перед весной. Она никогда еще не была такой красивой, цветущей, как сейчас. Наши сады цвели зимой...
* * *
Когда ее отец узнал о предстоящем празднике, в котором для него как для неотъемлемой детали нашего с ней механизма не было места, то он рассердился. Ее не было дома в тот день, когда у меня не стало двух передних зубов. Она была в тот самый вечер, когда я впервые в своей жизни приобрел для себя револьвер. Я никогда раньше не держал в руках оружие, и что оно стреляет, я знал только по книгам и кино. Я ни разу в жизни не стрелял, но в тот день я готов был этот холодный, тяжелый предмет испытать на деле.
– Отец приходил? – спрашивала она, когда на моем теле появлялся какой-то посторонний синяк.
– Больше не придет! В его возрасте, конечно, полезно ходить, но для его же здоровья лучше это делать в парке. Тем более, там много голодающих голубей. Романтика на старости лет – это лучшее средство от хандры, – она не оценила мою дерзость.
– Тебе завтра на работу? – сменила тему она.
– Да, а что?
– Возьми, пожалуйста, отгул. Я бы хотела, чтобы этот день мы провели втроем.
– Хорошо.
Я уже давно привык к тому, что нас трое. Но я никак не мог привыкнуть называть ее матерью. В этом слове столько святости, столько необыкновенности, столько силы. Эта женщина с длинными каштановыми волосами и карими глазами имела для меня такое же значение, как и женщина, которая меня сотворила. А может быть, и больше...
Мы больше не занимались любовью, хотя, как говорили врачи – на этом сроке не вредно. Все дело в том, что у меня постоянно появлялось такое чувство, словно наш маленький принц все время на меня смотрит в эти минуты. И чувствует вторжение на принадлежащие ему территории. Такое неловкое чувство охватывало меня, словно мы занимаемся этим у него на глазах. Конечно же, это предрассудки, и не более того. Но вдруг он все понимает?
Ее живот был источником неиссякаемого тепла. И я много времени грел свои руки...
Мои руки, предавшие ее, наверное, не несли в себе больше той прежней энергии, которая заставляла вздрагивать, пьянеть от касания, сгорать. В моих пальцах остался талант, но я однажды позволил себе играть на другом инструменте.
– Не подходи. Убери руки!
В эти минуты я знал название ее болезни, но никогда не произносил его вслух.
Как я понял позже – эта болезнь неизлечима.
* * *
Только на седьмом месяце мы узнали, что у нас будет дочь. Мне хотелось, чтобы она была похожа на маму, а носившая чудо говорила обратное. Ей хотелось, чтобы дочь переняла мои черты.
– Зачем девочке быть похожей на обезьяну? – шутливо спросил я.
Я, честно признаться, не был готов к дочери. Но заочно полюбил ее сразу. Это еще одна, только миниатюрная, Ли...
Обрывки, обрывки, обрывки...
Не помню, не помню...»
Роза внимательно читала книгу, сидя на кухне с чашкой кофе в руках. Она была в том самом красном платье, которое испачкала в тот вечер вином. В последнее время Роза так много читала, что все события, происходящие в реальности и выдуманные, переплетались у нее между собой. Осталось всего несколько страниц до конца этой книги, а она до сих пор ничего не могла понять.
«Моя дочь умерла с закрытыми глазами, не увидев этого мира. Не сделав первого вдоха. Она прожила всего лишь девять месяцев до своего рождения.
Я не знаю, где находится рай, наверное, в стенах родильных палат, в которых слышен детский крик. Я на днях понял, что рай – это условность, но не конкретное место. У каждого человека он свой. Я знаю, где находится ад – там, в моей квартире, куда возвращаться было подобно неминуемой мучительной смерти. Белые обои вдруг стали черными, крохотные носочки застревали в горле, а в глазах случался ливень. Я ел потоп, я пил потоп. Во мне так много ненужной воды... Кому нужно солнце за окном? Явно не тому, кто его сегодня зажег. И мне оно не нужно, бог! Кому нужен бог?
Я упал на кровать и лежал месяц. Нет, не месяц. Через неделю я забрал Ли... из больницы и привел ее домой.
– Это не мой дом, – сказала тихо она, зайдя на порог квартиры. – Это не мой дом, слышишь? – закричала она, схватив меня за рукав.
– Слышу, Ли... Слышу. Не кричи.
– Это не мой дом!
– А где твой дом, родная?
– Я не знаю, но это не мой...
Я не дал ей договорить, а только обнял ее со всей силы. С нечеловеческой силой я дарил ей свою боль.
– Отведи меня в мой дом, – сказала она через объятия.
– Я завтра тебя отведу, а сейчас поспи.
Я взял ее на руки и отнес в нашу светлую спальню. Она закрыла руками глаза, но не плакала. Мне кажется, в ее глазах не было больше воды.
Я растворил в стакане снотворное и протянул ей. Она выпила до дна и легла на бок. Так и пролежала до утра в одной позе.
«Я тебя ненавижу. Я тебя презираю», – шептала мне на ухо каждую ночь. Она знала, что я ее слышу. Но все равно продолжала это делать.
И я себя ненавижу, родная!
Наш срок подошел к концу. Но я не мог ее отпустить, мне было с ней больно, но без нее было невыносимо. Она постоянно просила меня найти ее дом, но я повторял, что у меня нет адреса этого неизвестного дома. Наверное, она сама не знала, где находится это место.
В какой-то день я встал на рассвете и принес домой горшок с цветком. С красной розой... Мне казалось, что если мы сможем вырастить этот цветок, не позволив ему увянуть в этом аду, то сможем спасти и нас. Я не верил больше в свойство времени заживлять раны. Жизнь двоих людей стала длиною в жизнь обыкновенного цветка. Ли... находила в нем душу погибшей дочери. И я находил. Но мало!»
Роза в тот момент все поняла. Ее тело бросило в дрожь, а сама она находилась в состоянии шока. Только жар недокуренной сигареты, обжигавшей ее указательный палец, вернул ее в свою кухню. Она начала читать дальше, не обращая внимания на внезапную боль, Роза искала в последующих словах автора подтверждение своей сумасшедшей догадки.
«– Мне нужно уйти, – сказала она через несколько недель, когда у нее больше не было сил смотреть в мои глаза, которые отражали все, что между нами было.
– Возьми меня с собой, если хочешь уйти, – я взял ее за руку, она вздрогнула. – Если хочешь сбежать без оглядки – беги!
– Ты больше меня не увидишь никогда. Спасибо за то, что ты был! – в этих слов я не увидел тогда правды, а только болезнь.
Она взглянула на горшок с цветком и сказала:
– Полей его за меня.
И ушла.
Я не стал ее останавливать, приводить в чувство и запирать рядом с собой. Я знал, что она вернется. А если нет, то я ее найду. Из-под земли достану. Она была тем человеком, с которым я готов был гореть в аду целую вечность. Она искала рай. Для нее раем казалось любое место, где не было меня.
Я не помню, что было дальше, после того, как она ушла. Я очнулся на следующее утро в холодной камере и понял, что умер. Жизнь после смерти я тогда представлял себе именно так. Холодные доски, на которых болела спина, запах гнили и сырости, а вокруг полная тьма и никакого света.
Только когда меня вывели из камеры и отвели по освещенному коридору в кабинет офицера, который хотел меня видеть, я вновь почувствовал, что живой. Растирая свои запястья, красные от наручников, которые были на меня все это время надеты.
– Вы убили свою жену...
Это был уже второй человек, который напоминал мне о том, что я не был женат. Он утверждал такое, чего мне не приходилось слышать ранее.
Только когда он предложил мне закурить, я вдохнул гадкий дым дешевого табака и понял, что Ли... убили. Ее застрелили из моего револьвера и подложили оружие в мою руку. Я не помнил, как меня одним ударом оглушили сзади. Я пришел в сознание только здесь. В этой вонючей тюрьме.
Я сидел перед ним и смотрел в стену. Мне было нечего сказать в свое оправдание. Судите, если есть в этом смысл. У меня смысла жить больше нет. А камера ничем не хуже моей квартиры. По-собачьему жить, так лучше...
Я взглянул на свой револьвер, который лежал у него на столе, и готовился к тому, чтобы немедленно схватить его и пустить себе пулю в голову. Но офицер словно что-то почувствовал в тот момент и спрятал оружие в тумбочку.
Дверь сзади открылась, вошел человек. Я обернулся, чтобы посмотреть на лицо. Это был ее отец. Сутулый, поникший и в своем дорогом костюме. Вот, кто меня сегодня убьет! Спасибо за то, что пришел.
Я мечтал о смерти. Мне не важно было, какой – будь то яд, от которого умирают во сне, или пламя, от которого сгорают в мучительной пытке. Меня не интересовала смерть, а только ее свойство.
– Вы свободны, – сказал офицер мне.
– Что?
– Вы свободны, можете идти.
Куда мне идти и зачем? Отец положил свою тяжелую руку мне на плечо и сказал: «Уходи!»
Он – единственный в этом мире, кто знал о моей невиновности. У него был дар – видеть людей насквозь. Ее отец спас меня от тюрьмы. Для меня тюрьма теперь была в любом месте.
* * *

Я рисовал... Это было единственное занятие, которое доставляло мне радость. Я никогда не догадывался о том, что умею рисовать. Я держал кисти впервые.
Я рисовал ее глаза, какими их запомнил, они на меня смотрели, прибитые к стене гвоздем. В этих глазах была бесконечность, в них было постоянство и преданность, и если в какой-то момент обрушится этот дом, то глаза ее останутся живыми. Нетронутыми. Я рисовал ее всю, догола, какой я хотел ее помнить. Я хотел, чтобы она жила в этих стенах со мной. Так я возвращал ее к жизни.
Я рисовал глаза убийцы. У него были синие, как ирисы, глаза. Я его встретил впервые в кофейне, в том самом месте, куда приводила меня она. Ее убийца сидел в нескольких шагах от моего столика, он прекрасно знал мое лицо, но не знал, что его лицо знаю я. Я его не убил в день нашей первой встречи, хоть револьвер был при мне. Его зовут Париж...»
В дверь Розы постучались. Она на мгновенье покинула книгу и вернулась в реальность. Ей показалось или она действительно слышала стук? Роза прислушалась, а затем снова погрузилась в последнюю страницу рассказа.
«...Это был высокий мужчина, который работал дворником. Он все время носил перчатки...»
В дверь постучались снова, и на этот раз Роза отложила в сторону книгу и подошла к двери.
– Кто там? – спросила она.
– Мне дали ваш адрес... – ей послышался знакомый мужской голос, но она не могла в ту минуту вспомнить, откуда он ей был знаком.
– Кто вам дал мой адрес?
– Пьеро...
Эти слова ударили Розу током. Она не чувствовала пола под ногами, и ей показалось, что она сейчас упадет. Роза оперлась рукой о дверь и сделала глубокий вдох.
«Пьеро... Я была права...»
Роза открыла дверь незнакомому человеку.

Несколько часов назад.

Я вошел в кофейню и тихо закрыл за собой дверь, чтобы не было слышно. Револьвер находился в правой руке, я прошел мимо официанта, тот посмотрел мне вслед, но ничего не произнес.
– Вызывайте полицию, – сказал я громко, чтобы услышал и виновник торжества.
Париж сидел на своем месте и смотрел на пустой стакан. У него больше интереса вызывал стакан, чем глаза подошедшего к нему убийцы. Интересно, знаешь ли ты, что это последние минуты твоей жизни?
Я стоял напротив него.
– Я вижу в зеркале монстра, а ты нет. Чем же ты лучше меня?
Сердце быстрее застучало в груди. Я не боялся Парижа. Нет! Человек, в руках которого находится револьвер, не боится ничего.
– Я тоже вижу монстра, когда смотрю на тебя, – сказал он тихо, глядя на свой стакан.
Я приставил револьвер к его лбу и только тогда удостоился чести взглянуть в его глаза.
– Это только в дешевых драмах убийца заводит дружескую беседу по душам со своей жертвой. Ты не выстрелишь в меня! Убирай свои трясущиеся руки в карманы и уходи.
– Почему ты считаешь, что я не выстрелю?
– Потому что у тебя уже была такая возможность. Этот последний патрон в твоем револьвере предназначен не для меня. А для тебя самого. Иначе ты бы зарядил два патрона.
Я не знаю, как он мог догадаться о последнем патроне.
– Ты спрашиваешь у меня, почему я так сказал...
В моих глазах он прочитал вопрос.
– Вот убил ты меня, нажал на курок. И все, меня больше нет! Официант во все горло кричит, о, как же я его ненавижу. Я мертв, ты смотришь на мое пустое тело. Тебе стало от этого легче? Моя смерть вернула твою жену? Или она снова окажется там, где ты ее оставил сегодня, когда заряжал револьвер. На своих картинах! Прибитая гвоздем к стене. Или ты думаешь, что после моей смерти ты сможешь нормально спать? – он улыбнулся своей хладнокровной улыбкой. – Я сказал тебе о втором патроне, так как это единственная для тебя возможность спастись, а другой я не вижу. Ты оставишь мой труп у себя за спиной, но кого ты увидишь в зеркале снова? – он засмеялся. – Тебя не обманывает зеркало. Зеркала не имеют такого свойства. Стреляй, – процедил он сквозь зубы.
– Откуда ты знаешь о картинах? – я медленно убрал оружие от его лба и опустил свою руку к полу. Но по-прежнему гладил спусковой крючок.
– Откуда я знаю? В самом деле, откуда? – вскрикнул он. – Я живу в соседней квартире. И каждую ночь на протяжении целого года я слышал твои крики. А когда крики стихали, я заходил в твою квартиру и прятал от тебя твое же оружие, чтобы ты себя не застрелил, а иногда и бутылки с виски... – он вдруг замолчал. – Ты никогда не замечал, что тот, кто пьет твой кофе по ночам, никогда не моет после себя стакан?
– Боже... – вскрикнул я, а на глазах моих выступили слезы. Мои ноги внезапно задрожали.
– Кто я? И почему мне все о тебе известно? Да хотя бы потому, что я никогда не стрелял из оружия, а впервые я взял его в руки в тот день, когда ты застрелил свою жену. Вы лежали с ней на полу, когда я пришел на звук выстрела. Мне показалось, что вы оба мертвы. Я вызвал полицию из телефонной будки на углу, а когда меня опрашивали на следующий день, слышал ли я что-то подозрительное, то я ответил, что ничего не слышал. Вот и конец! Я не знаю, что ты себе придумал относительно меня, но я каждый день на протяжении этого года в твоих глазах видел все, что угодно, кроме вины. Твое сознание настолько отрицало это убийство, что ты придумал для себя оправдание, что его совершил кто-то другой. Какой-то не известный никому наемный убийца, киллер, на руках которого осталась ее кровь. Ты говорил мне про монстра и спрашивал у меня, чем я тебя лучше. Я тебе отвечу... Ничем! Никто тебя не лучше и не хуже. Есть только ты и твое отражение в зеркале. Есть только поступок и его последствия. Ты самому себе Мораль! И если ты закроешь дверь своей квартиры на ключ, то никто в нее не войдет среди ночи. И не узнает о тебе ничего!
Я не верил ни единому слову. И приставил дуло револьвера к его лбу снова.
– Стреляй, – повторил он, но уже спокойным голосом. – Если ты этого не сделаешь, так это сделает твой отец... Или кто он тебе, тот мужчина?
– Я не верю тебе...
Мои губы дрожали, на них было много соли.
Я пытался вспомнить, но не мог. Мне не хотелось больше его убивать хотя бы потому, что я уже мысленно это сделал. Мне не стало легче, когда представил его бездыханное тело. Месть – это не мое блюдо...
Я развернулся, чтобы уходить, но внезапно вспомнил о Розе. Ведь она тоже не имеет привычки закрывать свою дверь.
– Спаси Розу, спаси ее... Быть может, ты спасешь и себя.
Я оставил тот лист бумаги у него на столе, который мне оставила Роза, когда пригласила к себе домой.
– Скажи ей, что ты от Пьеро...
– Ты не веришь мне, Пьеро? Это ведь имя из какой-то книги, верно?
– Ни единому слову! – сказал я, повернувшись к нему спиной, и медленным шагом направился к выходу.
– Тогда спроси у себя, как ты обо мне узнал. Может быть, тогда ты вспомнишь... – послышалось у меня за спиной.
Я не мог ее убить. Ни за что и ни при каких обстоятельствах. Это абсурд. Ложь! Как я мог лишить ее жизни, если она была смыслом моей? Я шел по улице и не видел никого, я шел все время прямо. Туда, где находится край света. И в какой-то момент я осознал, что мои ноги перестали идти...

– ...Если хочешь сбежать – без оглядки беги, – сказал ей вслед.
Она обернулась.

– Ты знаешь, – Лиана как-то странно улыбнулась, такая улыбка не была свойственна ей. – А я ведь давно тебя не люблю. Я остыла к тебе, но только по-настоящему остыла. Я не могу ничего с собой поделать. Ничего!
Так вышло, что мы с тобой протоптали и небо, и землю, и ад. А в итоге оказались чужими людьми. Мы носили с тобой одинаковую обувь, и те дороги, которые мы с тобой вместе прошли, не привели нас никуда. Мы давно уже следуем каждый своему отдельному пути, а ты все пытаешься пересечь параллели. Как странно, я смотрю на тебя и не чувствую ничего. Ни злости, ни ненависти, ни любви. Ни жалости, ни сострадания! Я перегорела, переболела, пережила. Я смотрю на тебя и вижу ад. Те муки, которые я в себе перетерпела. И ты перетерпел, я не спорю! Может быть, ты и сгоришь в аду, но только не со мной. Я сейчас ухожу не от тебя, а от пустого места, которое от тебя осталось.
Я подкурил сигарету и сделал вид, что меня не коснулись те смертельные слова, которые сорвались с ее губ. Я по-прежнему любил ее ядовитые губы!
Она направилась к двери.
– Постой! – сказал ей в спину. – Ты забыла меня.
– Я не оставила ничего ценного здесь, – обернувшись, сказала она сухо и без всяких эмоций.
Я подошел к ней ближе. И приставил револьвер к ее груди.
Она засмеялась. Ее глаза смеялись надо мной и плакали.
– Ты серьезно? – она захлебнулась и сглотнула ком. – Если да, то спасибо. Надеюсь, там, куда я сейчас уйду, мы больше никогда с тобой не встретимся. – Каждое ее слово давило на спусковой крючок сильнее. – Мой рай находится там, где я никогда тебя не увижу.
Я запомнил этот взгляд, он просил меня спасти ее, избавить от той невыносимой боли, которую я ей причинил. (Я и есть Париж?) Она умоляла меня вызволить ее чистую молодую душу, совсем нетронутую, такую, какой я увидел ее впервые при встрече. Освободить ее дух, ее природу, ее настоящую, запертую там, внутри, из этого тесного, поношенного тела. Которое не имело к ее натуре никакого отношения. Она там, внутри. Намного глубже тех мест, которые мне удалось изучить. Коснуться однажды и сохранить у себя на пальцах. Быть может, я ее никогда не касался. Быть может, я ее никогда и не знал...
Она сделала глубокий вдох и задержала дыхание, как задерживают его под водой. Я последний раз взглянул в глаза, в которых не видел своего отражения. И нажал на спусковой крючок! От выстрела у меня заложило уши, я никогда еще не стрелял. Он настоящий – этот тяжелый, холодный предмет, которым только что я лишил ее жизни. Ее тело с грохотом упало на пол. И лежало неподвижно. Мне казалось, что спустя несколько секунд ее рука зашевелится, и она медленно поднимется с пола. Мне хотелось переиграть этот сценарий или хотя бы проснуться... Мои ноги вдруг ощутили тепло. Я стоял в теплой луже и смотрел на нее с высоты. Так высоко я еще никогда над ней не стоял. В глазах промелькнула вспышка или яркий солнечный луч, и я без сознания упал рядом с ней...

Я стоял на переходе и понимал, что нет никакого Парижа, и никогда не было. Париж – это я. Тот конченый человек, которого я ненавидел до самых низов своей омерзительной души – это я сам. Я придумал человека, который мог бы перенять на себя мой грех, ведь с такой ношей я не прошел бы и нескольких ярдов. На этого дворника я перевесил свою вину, как петлю, сделанную из свинца, передавившую шею. То чувство, когда не можешь вдохнуть. Ноги не касаются больше земли. Ты висишь в невесомости с передавленным горлом. Не упасть. Не вдохнуть, не умереть, а в эту секунду проносится жизнь перед глазами, как ускоренные кадры кино. Я никогда не чувствовал этой вины, а если бы примерил на себя ее раньше, то последнюю пулю я бы пустил себе в рот... Я чуть было не лишил жизни еще одного человека. Месть – это не мое блюдо.
Я настолько убедил себя в виновности этого мужчины, что переписал под него всю свою жизнь. Всю книгу! Каждая страница была пропитана им и моей ненавистью к нему. А он просто сидел в кофейне и пил свою воду, даже не подозревая о том, что в моем мире он – главный герой. Меня не было в его собственном мире. Он самый обыкновенный дворник, который мел улицы этого грязного города, и от его ежедневного труда они не становились чище. Он имел от мира свои секреты, но его тайны не имели ко мне ни малейшего отношения. Я смотрел на незнакомого мне человека и придумывал ему роль, отведенную по сценарию мне. Я писал его характер, глядя в свое отражение. Я передавал ему самые худшие свои черты. Я видел в нем дьявола, лишь бы не увидеть его в собственном зеркале...
Это был всего лишь мой сосед, с которым я никогда не сталкивался на лестничной клетке. Который однажды вошел в незапертую дверь и узнал больше, чем ему следовало бы знать. Мы забываем запирать свои двери... И наши демоны оказываются у всех на виду.

Я умер не от разрыва сердца. Нет! Я умер от столкновения. Меня сбил автомобиль, а точнее – женщина, которая не заметила меня, когда я выходил из-за угла. Я прожил всего одну секунду с тех пор, как перестали идти мои ноги. А чувство, словно я заново пережил всю свою жизнь...
Мою книгу Роза отнесла в одно солидное издательство, и ее выпустили большим тиражом посмертно. Она не сказала редактору, что Париж и автор носили одно лицо. И мои читатели никогда не узнают правды. Эту правду знали только два человека – Роза и ее безымянный друг. С которым она улетела в страну восходящего солнца спустя неделю после моей гибели.
Кофейню со временем закрыли, а на ее месте открыли красивый, видный ресторан с безупречной едой и довольными лицами посетителей. Жаль, что мне не удалось отведать их кофе.

Я начинал свою книгу со слов: «Я любил ее, не погубив», а в последние секунды жизни с моих губ никто не снял: «Я губил ее, не полюбив» и не записал в мою книгу постскриптум. А жаль...
Тем вечером, когда мои единственные знакомые покидали этот город на железных крыльях, произошла трагедия. Разбился самолет. Об этом долго писали в газетах, как о происшествии, унесшем сотни человеческих жизней.
Как жаль, что некоторым птицам суждено разбиться о небо, так и не добравшись до теплых краев.

Мне жаль птиц, но не Розу.
Это был не ее самолет.