Глава 2 «Роза»

Она больше не боялась оставаться одна, когда я уходил на работу. Я больше не боялся однажды вечером вернуться домой и обнаружить пустую спальню. Заправленную постель, которая пахла вчерашней ночью. Открытое окно, в которое можно было увидеть десяток прохожих и среди них ее не найти.
– Ты спишь? – спросила она.
– Нет.
Она лежала у меня на груди. Легкая, как перо...
– Сколько уже времени прошло?
– Ты о чем? – уточнил я.
– Я о себе. Сколько я уже здесь?
Трудно было сказать, сколько времени прошло с тех пор, как она вошла в мою жизнь. Было абсолютно двоякое чувство – прошла вечность или мгновение, в котором застыла вечность. Ничтожно мало и до краев много. А по календарю, наверное, прошел месяц.
– Месяц, – ответил я.
– Месяц... – повторила она. – Хм... Мне все время кажется, что мы с тобой встретились вчера. И весь наш месяц длиною в сегодня. Странно, что меня не ищут. Мне нравится здесь, у тебя. Я не вижу внешнего мира – той ежедневной суеты, пробок, пустых разговоров. Где день начинают, глядя в стекло автомобиля, так же и заканчивают. А многие ведь толпятся в метро... Я не вижу людей. Это необъяснимое чувство свободы, когда ты смотришь на них из окна четвертого этажа, когда ты не имеешь к ним никакого отношения – они не люди, а всего лишь актеры кино.

Ее слова были мне как никогда близки, я разделял каждое ее слово. Ведь именно так я и чувствовал мир из окна.
– Мы с тобой любовники, – продолжила она. – Ты любишь себя, я люблю себя. И только в постели мы любим друг друга. Мы изучаем языки, но не страны. Мы путешествуем в чужую плоть.
Она подняла голову и посмотрела мне в глаза.
– Я всего лишь твоя любовница, и я хочу, чтобы ты знал, что если тебе надоест мое тело, то ты можешь мое другим заменить. Нет, не перебивай! Ты не в долгу передо мной, у нас нет долга друг перед другом. Мы не связаны с тобой семейным узлом, обязательствами, обещаниями и клятвами. Наши руки не завязаны чувством вины. Ты не погубил мою молодость, я не погубила тебя в ответ. Мы чисты, ты и я, мы пустые страницы, на которые еще не пролиты чернила, которые еще не сожжены. На которых можно писать. Мы с тобой – всего лишь пролог, и к тому же написанный обыкновенным карандашом и нетвердой рукой. Мы не главы, даже не части. А уж тем более не стоит из нас делать постскриптум. Мы только любовники, и не более того. Не влюбляйся, не трать свои слова понапрасну. Настоящая глава еще впереди. Ты еще тысячу ночей один проснешься, и несколько тысяч не с теми уснешь. Мы с тобой голые, чистые книги разного количества листов. Опасно бывает открыть не ту книгу. Куда опаснее люди, которые привыкли дочитывать до конца. Даже тогда, когда автора понял. Даже тогда, когда стоило бы закрыть. Из-за ненависти к дочитанной книге не хватает сердцу любви, чтобы открыть другую. А ту, которая не подходит душе – оставить в покое. Чтобы однажды ее взяли нужные руки. Книгу. И поняли ее душу, а душа – есть язык!
Она секунду помолчала. Боже, я был влюблен в ее язык. А затем добавила:
– На каждого автора есть свой читатель. Не дочитывай меня до конца, если поймешь, что я не твой автор...
И замолчала.
В моей голове пронеслись те слова: «Оставь меня недопитым напитком», – так, наверное, говорят те, кто хотят, чтобы их выпили до дна.
Чем сильнее она меня отговаривала от себя, тем сильнее уговаривала. Я воспринимал ее слова именно так.
– Так странно. Ты говоришь метафорами сейчас. А ведь раньше ты не читала книги...
Я на миг подумал, что она уснула.
– Я не читала людей, так как боялась в них утонуть.
Наконец мы научились разговаривать на одном языке.
– А теперь не боишься?
– А теперь я тону.
* * *
Что такое влюбленность? Это когда в мире становится одним идиотом больше больше ярких цветов. Когда замечаешь добрых людей, когда сам становишься добрым. Когда каждое утро просыпаешься, и первая мысль, которая приходит в голову – что ты проснулся не зря. Как много людей просыпаются зря... Когда ты смотришь на тот необыкновенной красоты источник влюбленности, пытаешься понять его механизм, думаешь о его свойстве. Когда твоя жизнь принадлежит не тебе одному, но и человеку, с которым ты ее разделяешь. Отдаешь часть себя, а в ответ получаешь больше. Влюбленность – это когда душа наизнанку. Когда изучаешь свое тело, заново его открываешь. Когда знакомишься со своей природой. «Вот он – я. Обаятельный и чертовски красивый». Я начинаю видеть себя ее глазами. Воспринимать себя так, как она меня воспринимает. Я становлюсь отражением ее глаз.
Я – есть больше. Я – есть сильнее. Я – есть лучше.
Я – есть.
Меня не было никогда. Точнее, я всегда был, но не замечал своего присутствия. Своей важности. Своего значения. Меня никто никогда не открывал, я никогда не открывался рядом с кем-то. Я жил и раньше, но жил так, словно я пустое место. Пустой звук. У меня не было никогда голоса, а вернее – его никто никогда не слышал.
Я всегда был один из миллионов. Таких же серых. Никто! А теперь, когда я провожу указательным пальцем по ее сонному лицу, то понимаю, что я один.
У этого слова есть и синоним – «единственный».
* * *
В кофейню вошел Париж. Человек, который по подобию Бога создал себя сам. Бездушный инструмент – гильотина, который лишает арфу музыки. Который сам никогда не звучал. А только слушал...
Человек в перчатках, как всегда, заказал себе стакан воды. Как и всегда, он не снимает перчатки. Он никогда не оставляет следов.
– Благодарю, – сухо ответил Париж официанту. И мне показалось, что тот испытывает какую-то тревогу, подходя к нему. Я скажу, не напрасно. Мы всегда чувствуем людей, которые на нас не похожи. Мы, как зайцы, чувствуем запах зверей. Я давно уже нахожусь в волчьей шкуре, но даже я каждый раз вздрагиваю при виде волка.
Дверь открылась, в кофейню вошла Роза. Она даже не взглянула на человека, который, не моргнув глазом, мог бы ее удушить. Она, как женщина, наверное, не почувствовала опасности. В любом случае, ей ничего не грозит.
Она заметила у себя на столике книгу, которую я для нее оставил открытой. Роза не знала, читая незнакомые строки, что в этой книге вся моя жизнь.

«Мы с тобой любовники», – повторяла она. А я думал о том, как небрежно звучит это слово. «Любившие, опьяненные, сумасшедшие, чувствующие, касающиеся, одурманенные, окрыленные...» и еще с десяток синонимов я мог подобрать к этому слову. Но она предпочитала – «любовники».
Возможно, она хотела быть больше, чем...
– Я нахожу твои волосы по всей квартире. Даже в тарелке с супом, уже в который раз я достаю твой темный волос.
Она улыбнулась.
– Наверное, было бы хуже, если бы ты их не находил. А супу это придает некой пикантности. Ты не находишь?
Я улыбнулся в ответ. Не знаю, о какой пикантности идет речь, но ее волосы я вытаскиваю из тарелки и кладу на скатерть.
– Может быть, что-то еще? – посмотрела на меня вопросительным взглядом.
– Ты прекрасна, – это слово было самым надежным оружием, после него она всегда готова была сдаться мне в плен.
– Спасибо. А ты бы не хотел, чтобы я подстригла волосы? Мне кажется, это бы меня освежило. Ты так не считаешь? – намотала локон на палец.
– Нет. Ты что! Твоя коса – это твое достоинство, твое преимущество, это – вся ты. Я даже представить себе не могу тебя другой. Это твоя женственность, твоя сексуальность, твой шарм.
Мне показалось, что ее удовлетворили мои слова, и она отбросила эту глупую затею.
– Значит, без волос я буду не та?
О, как я боялся этого вопроса. Вот в этом вся женщина. Ей нужно всегда докопаться до той истины, которую она придумала себе сама. По ее мнению, каждое мое слово несет в себе двойной смысл, и она, как девушка образованная, неглупая, обязана найти этот смысл и мне его озвучить. Мои слова всегда несут двойную мораль, и ее немедленно нужно отыскать.
– Да, именно так, – сказал я спокойно, но с каплей снисходительности в голосе.
– Выходит, если бы я остригла свои волосы, то в твоих глазах утратила бы свою женственность и красоту, верно?
Я покачал головой, но ее было уже не остановить.
– Ты бы потерял ко мне весь интерес... Получается, что тебе важна не я, не то, что у меня внутри, а всего лишь мои волосы?
Я уже не раз сталкивался с подобным перевиранием толкованием моих слов. И я решил, вместо оправдывания, на этот раз сменить свою тактику.
– А почему ты так боишься, что я потеряю к тебе интерес, позволь мне спросить? Разве на мне мир клином сошелся? Разве я единственный такой неповторимый любовник на всем белом свете?
Я внимательно проследил за ее реакцией. Да, я попал в яблочко. Она не была готова к такому вопросу. Я ее полностью обезоружил на этот раз.
– Но...
Я тут же пошел в наступление.
– Значит, потеряв меня, ты потеряешь все? Верно я понял?
Она отрицательно покачала головой.
– А что тогда? – уточнил я.
Она посмотрела на меня невинным, детским взглядом. Этот взгляд она «надевала» каждый раз перед тем, как проиграть свой бой.
– Понимаешь... – начала тревожно она. – Я стала понимать стихи.
С ее уст слетели поистине сильные слова. Я бы даже сказал – смелые.
– Расскажи мне об этом, – с неподдельным любопытством сказал я.
– Вчера я открыла одну из тех книг, что ты мне советовал. Это были стихи Байрона. А внутри я обнаружила оставленную тобой закладку на одной из страниц. И тот стих, который ты мне читал...
Она сделала секундную паузу.
– Я еще раз беглым взглядом его прочла и вдруг осознала, что он мне знаком. Нет, я никогда не читала его раньше. Просто те слова, те люди... Я внезапно осознала, что автор написал о нас. Я начала листать книгу дальше, и там, на следующей странице, я снова увидела нас. Практически в каждом стихе я нашла отголоски нашей с тобой жизни. Помнишь, я у тебя спрашивала: «Чего в моей душе нет такого, что есть в душе Шекспира?»
Я кивнул.
– Помню.
– Так вот. Моя душа тогда не знала прикосновений. Не пальцев, а чужой души. Немногие, кажется мне, касались этого автора. А он в ответ касался всего мира. И меня коснулся твоими руками... – она с такой любовью, с такой страстью произносила эти слова, словно ею овладело какое-то неведомое чувство. Мне вдруг послышался шелест павшей листвы. Странно, что такое послышалось среди лета.
– А знаешь теперь, чего у Шекспира нет такого, что есть во мне?
Я отрицательно покачал головой.
– Нет.
Она была увлечена своим рассказом. Ее глаза горели.
– У него нет пальцев. У него нет ног. У него нет губ. Он только ветер, который может мне рассказать о тебе. И тебе обо мне. Источник – я, а он всего лишь переводчик моих слов, моих чувств, моей души. Нам нужно, чтобы нас понимали! Люди пронесли его сквозь века. Люди пронесли свои чувства сквозь время. Он – не чувство, а всего лишь ветер, навевающий чувства в сторону тех, кто в себе их хранит. Кто их испытал! Он – аромат, который может вдохнуть только тот, кто уже однажды вдыхал. Он больше не яд. Яд – это я. Яд – это ты. И каждый, кто находит себя в его строках. Если ты внимательно книгу прочтешь, то заметишь, что он в каждом своем стихотворении повторяет одни и те же слова. Это так очевидно и бросается все время в глаза. Если пересказать их своим языком, то эти слова прозвучат так: «Что для одного исцеляющая вода – то для другого губительный яд. Один и тот же напиток имеет разные свойства. Все зависит от того, кто его выпил». Вот, как я поняла его стихи. А он – всего лишь ветер, который может мне рассказать о тебе. Но никогда не станет тобой.
Был ли я удивлен ее словами? Нет, я был ими потрясен. Как точно она смогла описать то, для чего я сам не мог подобрать нужных слов. Она была самым интересным человеком в моей жизни. Ни одна прочитанная мною книга никогда не оставляла подобного послевкусия. «Спасибо», – мысленно поблагодарил ее я.
– Но ведь ты читала Байрона...
Она посмотрела мне в глаза, словно в ее зрачках я должен был увидеть ответ на свой вопрос.
– Ты разве не понял?
Я покачал головой.
– Стихи одинаковы. Что у Байрона, что у Шекспира, что у всех остальных. Разный язык только. А мы – те же.
Конечно же, я понял, но мне хотелось услышать от нее. Это не было для меня великим открытием, но из ее уст даже сущий пустяк казался значимым.
* * *

– Пьеро...
– Что, простите?
Роза была полностью увлечена моей книгой.
– Так зовут автора этого произведения, – уточнил я.
– Пьеро... Я никогда не слышала о нем.
Конечно же, вы никогда не слышали обо мне. Так странно, что о многих людях начинают слышать только после их смерти.
– Где я могу купить эту книгу? – спросила Роза. Женщин всегда интересуют практические вопросы.
– Нигде. Я обошел много книжных и ни в одном не нашел эту книгу.
«Откуда ей там взяться?» – подумал про себя я.
Я наблюдал за тем, как она вдохновенно читает. Нам доставляют особую радость те книги, в которых мы находим ответы. Что интересного для себя нашла в этой книге Роза? Каков был ее вопрос?

Однажды ночью я услышал ее шепот. Она сказала:
– Больше всего на свете я боюсь осознать, что человек, рядом с которым я чувствую себя несчастной, – счастлив рядом со мной.
Она перевернула те сказанные ранее слова с точностью до наоборот. У меня внутри все оборвалось.
«Что это значит?» – я задал себе вопрос.
Больше она ничего не сказала, но все это время я не мог нормально уснуть.
Поутру, как и всегда, я заварил нам кофе. Почистил зубы и поцеловал ее. Но что-то было не так. Этот поцелуй – не настоящий, а только для вида. Она меня отторгала всем своим телом, она запрещала себя любить...
– Что произошло? – встревоженно спросил я.
– Ничего. А разве что-то должно произойти?
Я сделал глоток кофе и подкурил сигарету.
– Мне показалось, что ты меня отвергаешь...
– Разве? – удивилась она.
– Я не хочу с тобой играть, – серьезным тоном сказал я. – Если тебе есть, что мне сказать, то говори прямо!
– Мне нечего тебе сказать, – спокойно ответила она.
– Так, стало быть, нечего?
– Нечего, – повторила она, качая головой.
– Хорошо.
Я потушил сигарету в пепельнице и приблизился к ней, чтобы поцеловать. Она отвернула голову в сторону.
– Черт, – вскочил я. – С тобой можно нормально поговорить?
Я чувствовал, как в жилах закипала кровь. Мне вдруг захотелось выплеснуть всю свою энергию.
– Садись и нормально разговаривай, – произнесла она эти слова так, словно подрабатывала врачом в психиатрической клинике. От такой интонации веяло многолетней практикой.
Я осторожно присел.
– Значит, тебя что-то беспокоит?
«Меня?» Я хотел ее перебить, но она не дала этого сделать, схватив меня за руку.
– Послушай! Расслабь руки и разожми кулаки. Этим ты ничего не добьешься, поверь мне.
Я расслабил.
– Хорошо. Так лучше, – сказала она и принялась массировать мне ладони. Ее глаза смотрели прямо в мои. В них горел такой огонек, будто она что-то задумала.
– Значит, тебя тревожит мое состояние?
Не люблю я, когда со мной разговаривают, как с душевнобольным, но, тем не менее, я согласился.
– Что ты сейчас чувствуешь? – она проникала в меня своими глазами.
– Гнев, ярость, эмоции... – сказал я, что думаю.
Она нежно коснулась моей шеи рукой, а затем поднесла свои губы к моим.
– Направь этот гнев в меня. Нет, не бей! Ощути сейчас всю энергию, которая в тебе накопилась. Сожми мою руку. Можешь сильнее! Повали меня на простыню и сражайся со мной...
Это был вызов. Такой страстный и необыкновенный вызов. Я сжал ее руку, а затем наклонился к шее. Вдохнул ее волосы. Опьянел. Онемел. Ожил... Я провел пальцами по груди. Я почувствовал импульс. Толчок. Напряжение. Я ударил ее своим током, я опьянил ее бесконечным желанием, ее губы – вино. Ее глаза – это дно, это еще глубже. Темнее. Губительнее. Чем сильнее я в ней был, тем сильнее мне хотелось еще. Чувственнее. Я слышал удары в груди. У нее. У меня. Я чувствовал ее сжатые ноги. Я слушал язык ее тела. И он привел меня к ней. Удар... Ток по спине. Горло в огне. Слабость. Я, побежденный, упал рядом с ней. Задыхался.
Мы лежали минуты три молча, пока не восстановилось мое дыхание. Мне показалось, что она только этого и ждала.
– Почему ты не чувствуешь моей грусти? – произнесла она как-то отстраненно, словно ничего и не было мгновением ранее.
– А как мне почувствовать твою грусть?
Она смотрела в потолок, а я на ее профиль.
– Ты же как-то смог ощутить мою тревогу...
– Здесь не было ничего сложного. Ты всем своим телом говорила: «Не прикасайся ко мне, оставь меня в покое».
– Так почему не оставил?
– Мне показалось, что так будет неправильно.
Минуту мы молчали. Она дважды пыталась что-то сказать, но каждый раз проглатывала слово. Спустя минуты две она все-таки решилась.
– Понимаешь, иногда, когда ты меня касаешься пальцами, у меня такое ощущение, что твои руки обладают какой-то божественной силой. Не могу объяснить свои ощущения, но такое чувство, словно твои ладони – целебные. Исцеляющие. Мне нравится твоя энергетика, твой голос, твои слова, твои глаза, твой запах, руки... Это все мое. Все нужное! Но мне постоянно кажется, что ты можешь больше. Можешь сильнее.
– Я тебя не совсем понимаю... – честно признался я.
– А меня и не нужно понимать, меня нужно любить. Ты трахаешь меня, но не любишь.
Это были самые отвратительные слова, произнесенные ею. Мне стало неловко и не по себе.
– Что тебя так смутило? – словно прочитала мои мысли, ведь она в тот момент не смотрела на меня, только в белый потолок над головой. – Сами слова или то, что они имеют к тебе отношение?
– И первое, и второе, – в своем голосе я заметил нотку грубости.
– Я повторю их еще раз...
Но я ее перебил:
– Нет, не надо. Ты пачкаешь нашу простыню. От этого слова исходит вонь!
– Вонь обычно исходит от поступков, а не от слов. Слова не пахнут.
– Еще как пахнут, – категорично сказал я.
– И чем же они могут пахнуть: правдой или ложью?
Я ничего не ответил. Мне было непонятно, почему она так сказала. Чего она хотела добиться своими словами.
– Знаешь, чем отличается секс от любви?
– Знаю, – она испытала мимолетное удивление, я заметил это.
– Так скажи мне.
– Секс – это жажда удовлетворить свое тело. Любовь – это жажда удовлетворить душу.
Она повернулась ко мне и сказала:
– Так почему же ты в последнее время удовлетворяешь мной свое тело?
Я решил пойти в наступление, озвучив ее собственные слова.
– Ты ведь любовница... – сказал шепотом я.
Ее ответ заставил меня вздрогнуть.
– А ты ведь пьяница, если пьешь.
Мы молчали несколько секунд, смотря друг другу в глаза. Я не в силах был отвести свой взгляд, будто находился под каким-то гипнозом. Как и она.
– Хочешь быть моей женой? – эти слова пришли ко мне неожиданно, я и сам удивился от того, что их произнес. Они были явной ошибкой, но навеяны каким-то странным чувством к ней.
– Нет, – ответила мягко она. – Я не хочу потерять половину себя. Половину того слова, в котором моё предназначение, – она внезапно перевела свой взгляд на стену, что была позади меня, а затем добавила: – Не хочу потерять и половину тебя или всего. И половину того слова, которым тебя окрестила природа.
Мой голос заметно задрожал. Нет, не от ее отказа, а от того чувства – быть отвергнутым. Она уточнила, что не совсем отвергла меня, но на душе остался осадок.
– Не сейчас. Может быть, позже ты повторишь эти слова еще раз, и тогда я взгляну на нас по-другому и скажу тебе свой ответ. Но только не сегодня.
Она закончила. Больше я эти слова не повторял. И я осознал спустя некоторое время, что «не сегодня» – это значит «никогда». Я до сих пор не могу понять, почему она сказала именно так. Возможно, она так почувствовала. Да, несомненно, она чувствовала больше, чем я. Но ее непростительной ошибкой было думать, что у нас жизнь впереди.
* * *

Я много думал о том, что лучше – жить с умной женщиной или с глупой. И решил оставить это бессмысленное занятие, так как даже представления не имел, каково это – жить с глупой.
Я не любил уходить на работу, оставлять ее в квартире одну. Даже прощание на короткое время имело свой привкус. Губы не умеют лгать. Я только что хотел перечеркнуть свое предложение, так как до меня дошло, что поцелуи не умеют лгать. Но как можно перечеркнуть ее губы, когда они святее всех слов, моих и ее, вместе взятых. Люди умеют лгать словами, люди любят губами. Люди губят губами. И нет ничего прекраснее губ. Ничего! Губы имеют память. Но не хранят память обид. Глаза могут ненавидеть. Сердце – болеть. Обиды живут в солнечном сплетении. Но губы помнят тепло. Губы помнят радость. Губы помнят другие губы. На губах нет разлуки. Разлука в душе. Разлука в горле. Разлука в глазах. А разлучившиеся остаются на губах. И в очередной раз, когда мне предстояло ее ненадолго покинуть, я трогал не сердце, а губы. Этим жестом я говорил, что храню ее вкус.

Это было больше, чем сказать: «Я вернусь».

– Ты не пришел, – сказала мне Роза, отводя глаза в сторону.
Я не пришел. А знаешь ли ты, кто я такой? И хотела бы ты меня знать, если бы узнала всю правду? Я единственный человек в этом мире, который мог бы тебя спасти. И я единственный человек, который не смог бы спасти себя. Люди протягивают руку другим, когда им самим не хватает руки. Они готовы поддержать другого, когда им самим необходима поддержка.
Я хотел ее взять за руку.
– Не смей ко мне больше прикасаться, – сказала.
О, да, Роза. Я больше к тебе не прикоснусь. Ты даже представить себе не можешь, что значит – касаться чужого. Тебе никогда не засовывали иглы под ноготь?
– Кто ты? – в ее глазах я увидел страх.
Не стоит меня бояться. Я не причиню тебе боли. Я много боли другим причинил.
– Ты мне был нужен, как никогда, черт бы тебя побрал! Ты даже не опоздал, хотя раньше и дня не проходило, чтобы ты не появился здесь... Я даже имени твоего не знаю, – Роза смотрела мне прямо в глаза.
Ты знаешь мое имя, но не знаешь, что оно принадлежит мне.
Я смотрел на Розу, а она растворялась передо мной. Ее лицо стало смутным, размытым. А затем я увидел другое лицо. Самое прекрасное в мире! Ли... Я помню, что клялся! Как ты здесь оказалась? Я не верил своим глазам. Ты фантом или же настоящая?
Я не смог с собой совладать и прикоснулся к ее волосам. Да, это ее волосы. Сердце забилось в груди. Ты живая...
Я гладил ее бесконечно нежное лицо, а затем поцеловал ее губы. Я закрыл глаза. Эти губы были самыми сладкими в мире. Я не целовал ее так долго, что забыл ее вкус. Я вспоминал ее губами, своими дрожащими пальцами, я вдруг почувствовал, что умею дышать. Я открыл глаза, а передо мной была Роза. «Боже!» – чуть было не вскрикнул я. Почва ушла из-под ног. Я провалился на самое дно. В самую глубокую пропасть. Я достал головой до самого ада. Я обжег свое лицо, свои руки и тело. Это был нечеловеческой муки ожог. Шрамы красят лицо только тех, у кого душа не горела. Я бы предпочел в ту минуту носить на лице шрам.
– Я хочу еще, – не открывая глаз и прикусив верхнюю губу, прошептала мне чужая женщина.
«Господи, что же я наделал», – я закрыл свое лицо руками.
* * *

«Она читала мои книги, а я читал ее. Изучал ее почерк, жанр, перелистывал страницу за страницей, наслаждаясь великолепным языком, изгибом, поистине красивой обложкой. Удивительным и местами непонятным содержанием. Я знал, что она имеет разгадку, но, как и прежде, мне не хотелось раскрывать ее тайну. Эту книгу мог написать только необычайной души человек, и мне иногда безумно хотелось взглянуть на ее Автора.
– Я бы хотела отвести тебя в одно место, – вдруг сказала она в тот момент, когда я подсматривал за ней из-за двери. Она смотрела в книгу, а обращалась ко мне.
– Куда? – поинтересовался я.
– Здесь недалеко, в нескольких кварталах от твоего дома. – Она, наконец, закрыла книгу и слезла с подоконника.
– Что это за место?
– Кофейня. Там делают самый вкусный кофе в городе. А, может быть, и в мире.
– Правда? – улыбнулся я.
– Правда. Пойдем?
– С радостью, – довольным тоном ответил я.
Нам давно уже пора было сменить обстановку, подышать свежим воздухом, посмотреть на людей, на окружающий мир, как впервые. В квартире становилось тошно.
В тот момент я не знал, что то место, в которое она меня отведет, со временем станет пристанью потопленных кораблей. Местом трагедии, комедии – залом театра. Я даже не догадывался, что там впервые я встречу ее убийцу. Что там встречу Розу, а спустя два месяца оставлю на ее столике книгу о нас. Я не знал и того, что проведу в этой кофейне последние минуты своей жизни рядом с убийцей. Я не знал, что оставлю револьвер на его столе, а сам повернусь к нему затылком. Как странно, самые главные события жизни происходят внезапно, самым случайным образом. Никогда не узнаешь, за каким поворотом ты встретишь свою судьбу.
Мы стояли у входа в странное место. Почему я назвал его странным? Да хотя бы потому, что не было привычной вывески «Кофейня», как в остальных заведениях. Была маленькая табличка на двери, на ней было написано «Кофе». Если бы я проходил мимо, то ни за что бы не обратил внимания на нее. Собственно, я много раз проходил мимо этого места, но даже не догадывался, что там внутри кофейня.
Мы вошли внутрь. Это было темное помещение, я бы даже сказал – мрачное. Несмотря на наличие двух окон, в первом зале и во втором, у меня постоянно было такое чувство, что солнце обходит это место стороной. Хотя на улице в тот момент была ясная, солнечная погода. Внутри стоял запах. Нет, не кофе, как должно было бы показаться на первый взгляд. Пахло сыростью, плесенью, как в каком-то подвале. Возможно еще, не было аромата кофе, так как мы были единственными гостями сегодня. Хотя я был больше склонен думать – что на этой неделе. Ни одной живой души, если не брать худого, бледного официанта в расчет. На его лице застыла приветливая улыбка. Не могу понять, что она нашла в этом месте...
– Добрый день, – сказал, улыбаясь, наш покорный слуга. Странный тип, он мне не понравился сразу.
– Добрый день, – ответила любезно она.
Он проводил нас за столик в конце зала. Как я понял позже, это было ее любимое место.
– Как обычно, только два. Благодарю! – официант услужливо поклонился и удалился из зала.
Она посмотрела на меня вопросительным взглядом.
– Ну?
– Что? – не понял я.
– Как тебе это место?
Я немного замялся. Мне не хотелось ее обидеть.
– Ну... в общем... Как бы сказать...
– Неромантичное? – уточнила она.
– Не то слово, – подтвердил я. – Как внутри гроба с закрытой крышкой сверху и с музыкой, – пошутил я.
– Более точного описания я бы не смогла подобрать, – улыбнулась мне в ответ.
– Вся надежда на кофе, – добавил я.
Официант, словно услышав мои молитвы, подошел к нам с подносом и поставил на стол две чашки кофе.
– Благодарю, – ответил довольно я.
Она посмотрела на меня, а затем спросила:
– А у тебя нет любимого места?
– Есть, – я сделал глоток. «Ну, и гадость, – прокомментировал мысленно я. – Как это пойло можно употреблять внутрь?» Я пил этот кофе, наверное, с таким же выражением лица, с каким она ела мой суп в самый первый день.
– Не понравился? – увидев мое кислое лицо, спросила она. А затем добавила: – Какое у тебя любимое место?
Я отрицательно покачал головой, дав понять, что кофе пришелся мне не по вкусу. Хотел бы я взглянуть на того человека, кто выпьет его с улыбкой на лице. В этот момент она улыбнулась.

– Мое любимое место незаконно стало твоим. Ты, кстати, с недавних пор приватизировала его.
– Ах, да. Как же я не подумала сразу. Подоконник!
– Точно, – подтвердил я.
Мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Я ждал ее вопроса, а она моего. Я спросил первым.
– Почему ты выбрала именно это место? – она будто только и ждала этого вопроса.
– Я попала сюда совершенно случайно.
– Да, я это заметил. Ведь попросту невозможно в это место намеренно зайти.
Она кивнула, разделяя мое мнение.
– Это место – единственное во всем городе, где я могла бы побыть наедине с собой. Тебе, наверное, знакомо то чувство, когда хочется сбежать от всего мира и провести некоторое время с собой.
«Еще бы не знакомо. Я всю свою жизнь проводил наедине с собой».
– Эта кофейня стала для меня убежищем. Здесь меня никто не смог бы найти. И это давало мне ощущение полной свободы. Независимости. Я тебе говорила о своем отце...
– Я помню, – судя по ее рассказу, это был бесчувственный тиран. И она каждый день подвергалась его тирании. Я улыбнулся. Мне было сложно представить, что хоть один человек на этом свете смог бы заставить ее делать то, что ей было не по душе.
– Я приходила сюда каждый день. Заказывала себе чашку кофе и сидела в полном одиночестве. В полном душевном равновесии. Я заходила в этот зал, а все свои проблемы оставляла на улице. Здесь я пила этот кофе и чувствовала себя счастливой.
Я ее понимал и внимательно слушал ее рассказ. Женщины особо ценят, когда их внимательно слушают.
– Я привела тебя в это место, так как всегда мечтала его разделить с тем человеком, с которым я буду чувствовать себя счастливой. Мне хотелось поделиться с тобой.
Она поставила передо мной свою чашку.
– Попробуй его.
Я внимательно на нее посмотрел, а затем осторожно сделал глоток. У нее был кофе вкуснее. Почему?
– Чувствуешь разницу? – спросила она.
– Да.
Намного вкуснее пить кофе из одной чашки. В него добавлен особый ингредиент – привкус губ».
* * *

Мы никогда не пили с Розой из одной чашки. В ее кофе этот ингредиент явно отсутствовал. Роза была чужая, абсолютно не моя, неприкасаемая. И больше всего на свете я боялся, что у нее ко мне могут появиться чувства.
Как она попала в это место? Как она его нашла? Я не решился у нее об этом спросить, меня в тот момент интересовало другое.
– Как тебе эта книга?
Роза перевела взгляд на меня, а затем подкурила свою сигарету.
– Эта книга моя, – сказала она пронзительно точно.
Эти же слова она не услышит из моих уст.
– Что это значит? – спросил я.
– Есть такое выражение – «Некоторые книги приходят к нам вовремя». Эта книга пришла ко мне с небольшим опозданием, но от этого стала еще более ценной.
Роза вновь погрузилась в книгу.
– Что сейчас происходит там? – мне хотелось точно знать, в каком она месте.
Она зачитала вслух одно предложение.
– Однажды утром я проснулся и понял, что я к ней остыл...

«Однажды утром я проснулся и понял, что я к ней остыл. Она спала, уткнувшись носом в мою подушку. Я любил ее запах, и на минуту подумал, что просто простыл. Я не чувствовал больше ее. Словно кто-то за ночь собрал всю сладость, нектар (цветы не вечны, вечен мед), вдохнул всю ее без остатка, опустошил и поставил обратно в вазу (в нашу постель). Я смотрел на нее, пустую. И если раньше я не чаял в ней души, то сейчас я не чаял себя в ее душе.
Я осторожно провел пальцем по ее плечу, мне не хотелось ее будить, а только потрогать. Мне нужно было вспомнить ее, нет ничего долгосрочного (в эту минуту я знал), но не имеет срока только память касаний. Притронулся. Что я почувствовал? Совсем ничего. Только холод, сквозняк. Я аккуратно встал и закрыл окно. Притронулся еще раз. Почувствовал жар ее тела. Но не вспомнил себя. Днем ранее, когда испытывал голод и неутолимую жажду. Когда чувствовал, что невозможно насытиться тем, что так пронзительно-сладко. Я готов был поклясться еще вчера, что никогда не смогу насытиться ею. Пресытиться и испытать тошноту. Видимо, я слишком глубоко нырял...
Я наклонился к ее лицу, мои руки дрожали под тяжестью тела. Я вспомнил, как однажды стоял перед ней и всем телом дрожал, когда впервые попробовал ее губы. Люди лгут, тело – нет. Я никогда ей не лгал. Ведь лгать – значит бояться. Я никогда не испытывал страх перед ней, робость – да. Когда нами владеют, мы робкие. А впервые мною овладел страх только сейчас, в шесть тридцать утра. Когда поцеловал ее в губы и понял, что не чувствую ничего. Она дышит, она живая, она красивая. Самая прелестная из всех женщин, которых я когда-либо встречал или встречу. Но вряд ли я готов был смириться с ее красотой, любоваться ее оболочкой и при всем этом не смириться с собой. Выдохшееся вино, даже если его перелить в красивую бутылку – это по-прежнему выдохшееся вино. Оно не пьянит, оно безвкусно, оно неприятно. Я смотрел на женщину, ради которой готов был еще вчера умереть... Да я и сейчас готов, если честно. Но теперь я задал себе другой вопрос: «Готов ли я ради нее жить?»
– Нет, не готов, – моими губами ответил другой человек. Мой голос, мои слова, но жестокость чужая...

Она проснулась в восемь утра. Я сидел на краю кровати, повернувшись к ней спиной. Я не чувствовал времени, хотя знал, что прошло достаточно много с тех пор, как я сел. Мне хотелось закурить, но я не курил, ведь она бы проснулась раньше от табачного дыма.
– Доброе утро, – донеслось из-за спины.
– Доброе утро, – я повернулся к ней лицом.
– Давно ты проснулся? – она смотрела на меня сонными глазами.
– Давно.
– Что с тобой? – внезапно спросила она.
Я почувствовал леденящий холод.
– Ничего, – ответил ей я.
– Сядь ко мне ближе, – она привстала на колени.
Я приблизился к ней. Она потрогала мой лоб, а затем его поцеловала.
– Температуры нет. Но ты бледный, и у тебя изможденное лицо. Ты заболел?
Я отрицательно покачал головой. Затем ушел на кухню и заварил ей кофе. Я о нем совсем забыл. Когда вернулся в спальню, то поставил поднос у ее ног, как всегда.
– Ты забыл? – вдруг спросила она.
– О кофе?
– Обо мне. Ты не поцеловал меня.
В это утро я обо всем на свете забыл. А может, мне не хотелось этого делать?
Я поцеловал ее снова, но и на этот раз не почувствовал ничего. Почему? Что произошло? Неужели такое и вправду бывает? Этот самый короткий поцелуй был длиною в вечность.
– Я поняла, – сказала тихо она. – Как же я была слепа.

Мои губы ей, наверное, сообщили.
– Что ты поняла? – осторожно спросил я.
– Что ты меня разлюбил.
Эти слова она произнесла так спокойно, так безмятежно, так тихо. Никакой театральной игры. Без ноты трагедии в голосе. Она сказала их обыденно, словно ей уже приходилось употреблять их ранее. А если нет, то это была поистине блестящая игра.
– Это правда? – она заглянула мне в глаза.
– Правда, – я не стал отрицать очевидного.
Мне сначала показалось, что она посмотрела на меня с презрением. Но это была всего лишь мимолетная эмоция, неконтролируемая и едва ли заметная. Затем она взяла себя в руки и улыбнулась мне.
– Я сейчас не хочу перед тобой разыгрывать истерику и показывать свою минутную слабость. Я лучше это сделаю не на твоих глазах...
– И не нужно, – сказал спокойно я.
На ее лице снова застыла ухмылка.
– Я тебе лучше вот что скажу. Все те дни, проведенные с тобой, до сегодняшнего утра – они были лучшими в моей жизни. Мне не хочется тебе врать, что ты ничтожество и предатель, что ты самый худший мужчина в моей жизни. Это не так. И там, наедине с собой – я о тебе скажу совсем другое. Противоположное!
Она секунду помолчала.
– Ты – лучший мужчина в моей жизни, и если бы у меня была возможность вернуть вчерашний день, то я бы вернула, чтобы еще раз его пережить рядом с тобой. Ты не ничтожество...
Ее губы начали дрожать.
– Мне лучше уйти.
Она встала с кровати и начала собирать свои вещи. Я встал у окна и смотрел на нее. Без жалости, без нахлынувшего чувства вины, без всего. Я стоял перед ней голым, но не стыдился своего тела. Мое тело принадлежало ей. Недолго.
Я даже не пытался ее остановить.
* * *
Когда она решила уйти, я собирал ее вещи и думал, какого цвета рубашку мне надеть на работу. Странно, но за завтраком я не почувствовал ничего, абсолютно. Возможно, я плотно поел. А может, просто был уверен, что к вечеру она вернется. За обедом я пролил на себя кофе, оставив большое пятно на своей любимой рубашке. Но это меня не огорчило: напротив, я знал, что когда вернусь домой, она мне его застирает.
Когда я открыл дверь, в квартире было темно, а на холодильнике не было ее ключей. Не было запаха ужина, и кружка недопитого чая так и стояла на своем месте. Еще никогда квартира не была такой пустой. И впервые я задержался на пороге...
Третью ночь я не мог нормально уснуть. Кровать казалась слишком большой и неудобной. Под утро я просыпался от прилива крови и хотел поцелуями разбудить ее, чтобы в очередной раз не выспаться, выдыхая ее вдохи... Я отчаянно водил рукой, пытаясь нащупать ее плечи. Руки и теплые пальцы. Пустота. И ее подушка была как никогда холодной.
Через неделю я вспомнил о существовании Бога, до которого мне никогда не было дела. Чувствовать дыхание за спиной и каждый день спешить с работы домой – это было так бедно раньше и не имело цены сейчас. В эту минуту. До невыносимости одиночества, страха...
Пятно на рубашке, да и гордость величиной с квартиру принимала размеры пятна. Звонок в дверь. А за дверью она: от банальных фраз и до кофейных глаз – она.
Когда она вернулась, я больше не позволял ей уходить.
Никогда.

Это если в двух словах рассказать об одной неделе. Да, она вернулась, и большего счастья в тот момент быть не могло. Но днем ранее я забыл даже про Бога...
Я застелил другую простыню, мне казалось, что это поможет мне избавиться от воспоминаний наших ночей. Это не помогло, и тогда я постелил себе на кухне, на холодном полу. Это было единственное место в доме, где у меня не возникало никаких ассоциаций, связанных с ней. Она бывала на кухне так редко, что это место не хранило память о ней. В отличие от ванной комнаты. Иной раз я намеренно не ходил принимать душ, чтобы не вспомнить о том, как мы там занимались любовью, как чистили зубы вместе перед сном, как она сломала задвижку. Кстати, нужно ее починить. Но от кого мне теперь запираться? Все напоминало о ней, часто мне приходила в голову мысль, что нужно переехать куда-то, оставить все, как есть, пусть выветрится со временем само. Куда уехать? Ведь я не знал такого места, где я мог бы оставить ее, не потеряв при этом самого себя. Да, я готов был даже к этому... Но самым опасным местом в моей квартире была спальня. Там ее было больше, чем меня. И каждый сантиметр комнаты был пропитан ею. Находиться долгое время в спальне было невыносимо.
Звонок в дверь, а за дверью она...
– Здравствуй.
Я не верил своим глазам. Ее глаза не верили больше моим. Она вернулась. Я читал по ее лицу, что она готова развернуться и уйти в любую минуту, если я скажу ей, что она мне не нужна. Она пришла, несмотря на то, что я был ее недостоин. В ее глазах я не увидел отчаяния и боли, которую она увидела в моих. В них я заметил только тоску. И смелость.
– Здравствуй, – сказал я.
– Так и будем стоять на пороге?
Я сделал к ней шаг и изо всех сил обнял ее. Не знаю, как я мог тогда к ней остыть. Оставаться таким холодным, бездушным. Я обнимал солнце. Я обжигался. Сгорал. Это было самое приятное чувство».
* * *
Я сидел в кофейне один. Роза ушла несколько часов назад, не скажу, что я был этим огорчен или, напротив – этому рад. Роза находилась все это время рядом со мной, но меня рядом с ней не было. Я, как и она, был в книге, только я ее не читал. Я знал ее наизусть, каждое слово, каждую запятую и точку. Но если бы меня кто-то попросил пересказать мою жизнь, то я бы не смог этого сделать.
Я больше не навещал Розу. Не заходил без приглашения в ее дом. Она выглядела намного лучше, свежее. Ее глаза не были усталыми, погасшими, как раньше. Напротив, в них появилась искра любопытства. Она всегда была ухоженная. Чистые волосы, аккуратный маникюр на ногтях цвета кожи. Приятный мягкий парфюм. Платье. Элегантное, чистое, ее размера. И каждый день новое. Иногда мне казалось, что она наряжалась, как на свидание. Я готов был поспорить, что многие мужчины были бы счастливы разделить с ней хотя бы этот кофейный столик. Роза была прекрасна как женщина. В самом расцвете. Ее спутнику очень с ней повезет, если она к тому времени себя не погубит. На следующий день случилось небольшое происшествие. Париж сидел за своим столом в конце зала. Отец сидел через три столика от него, он, как обычно, читал утреннюю прессу и недовольно бурчал себе под нос. Он, как всегда, поглядывал время от времени в сторону убийцы. Либо Париж так слеп, либо он просто делает вид, что не замечает происходящего вокруг. Спустя некоторое время в кофейню пришла Роза. Она вошла в зал и не спеша направилась в мою сторону. И тут произошло то, к чему я не был готов. Париж схватил Розу за руку, когда она проходила мимо, и остановил ее. Я перевел взгляд на отца, он засунул руку в карман и готов был стрелять в любую минуту, без промедления. На его лице я увидел напряжение. Я хотел было встать с места, но решил не привлекать к себе особого внимания и присел обратно на стул. Я испытывал тревогу.

– Постойте, – произнес Париж.
Роза дернула свою руку, но у нее не хватило сил, чтобы освободиться от его захвата.
– Вы делаете мне больно. Отпустите! – произнесла она спокойным, но приказным тоном. Я заметил, что она выбрала для себя позицию – быть сильной и непоколебимой.
Он ослабил хватку. Роза демонстративно убрала свою руку и стала массировать кисть.
– Что вам нужно от меня?
– Может быть, вы присядете? – он показал на стул напротив него.
В этот момент я достал из внутреннего кармана револьвер и проверил содержимое барабана. Один патрон. Этого достаточно, чтобы его пристрелить. Но нужно подобраться к нему ближе.
– Нет, спасибо, – отрезала Роза. Она была явно настроена к нему враждебно.
– Что же... – развел руками убийца.
– До свидания, – сказала холодно она и уверенно зашагала в мою сторону.
Я тем временем спрятал оружие.
– Добрый день, Роза, – поприветствовал я.
– Добрый день, – она улыбнулась.
– Что он тебе сказал?
Роза сняла пальто и присела возле меня.
– Ничего особенного. Какой-то странный, подозрительный тип. Попросил меня присесть возле него. Знаю я таких, у меня с ними разговор короткий.
Я невольно улыбнулся. Это было сказано так искренне и смешно, что я не мог сдержаться.
– Чего ты смеешься? Ты знаешь его?
Я отрицательно покачал головой.
– Просто я на секунду представил себе, как ты разговариваешь с «такими».
– А, ты об этом, – деликатно поддержала меня своей улыбкой. – Ничего особенного. Не воспринимай всерьез.
Но она меня своим спокойствием не утешила. Меня по-прежнему терзал вопрос – зачем он ее остановил? Что ему от нее нужно?
Она тем временем выложила мою книгу на стол, заказала себе чашку кофе и принялась за чтение.
Увидев, что я не нахожу себе места, она спросила:
– Что с тобой?
– Роза, я понимаю, это может показаться странным... Но не приближайся к этому человеку. Не знаю, как тебе объяснить, но мне показалось...
– Ты волнуешься за меня? – перебила она.
– Можешь воспринять мои слова так, – уклончиво ответил я.
– Хорошо. Собственно говоря, я и сама была бы не против больше никогда не сталкиваться с ним. Первое впечатление о нем – отталкивающее. Но часто бывает первое мнение о человеке ошибочным.
«Не тот случай!» – мысленно ей возразил.
– Ты говорил, что читал эту книгу, – сменила тему она. – Какой у нее конец: трагичный или радостный?
– Прочтешь и узнаешь.
Она улыбнулась и вернулась в книгу.
Я даже не вспомню, когда мы с ней перешли на «ты». Скорее всего, в тот момент, когда она спросила у меня, почему я называю ее Розой. Я ответил ей: «Я не видел, как ты расцветаешь, но каждый день, на протяжении двух месяцев я смотрел, как ты вянешь». Мои слова тронули ее в тот день. Люди переходят на «ты», когда переступают определенную черту. Когда им разрешают войти в чужое пространство. На этот раз я вошел со стуком в дверь и приглашением войти. Слезы, как и смех, сближают незнакомых людей. Это такие обстоятельства, при которых чужие внезапно становятся совершенно близкими. Надежными! Нам важно, чтобы нас понимали...
* * *

«Когда она вернулась, у меня возникло такое чувство, что мы с ней отдалились друг от друга. Если раньше мы могли целую ночь разговаривать о чем угодно, чаще всего – ни о чем, то сейчас мы молчали. Было явное ощущение невидимой стены между нами. Мы целовали друг друга, но теперь осторожно. Без лишних эмоций и громких слов. Мы разговаривали сухо и в какой-то мере бесчувственно. Но каждый из нас понимал, что это все лишь часть игры.
– Что тебя заставило вернуться? – деликатно спросил я, нарушив молчание.
– А это имеет значение?
– Мне бы хотелось знать.
– А что тебя заставило открыть мне дверь и пустить за порог?
– Одиночество, – сказал я.
– Ты одиночества боишься, – улыбнулась она. – А мне казалось, что ты всю жизнь провел наедине с собой.
– Может быть, я не совсем точно выразился. Ты права, мне всегда было хорошо одному. Даже вернее будет сказать, мне было хорошо с собой. Я бы не назвал это состояние одиночеством. Это, скорее, познание себя и окружающего мира. Мне кажется, что каждый человек должен этот путь пройти, хотя бы лет пять своей жизни, чтобы лучше изучить себя и людей, которые его окружают. А одиночество – это совершенно другое состояние. Это когда ты не можешь найти с собой общий язык. Когда самому с собой некомфортно. Невыносимо!
Я немного помолчал, а затем добавил:
– Одиночество невозможно ощутить, находясь с самим собой. Его можно почувствовать только при отсутствии кого-то.
– Потеряв, начинаем ценить? – уточнила она.
– Нет. Потеряв, мы отказываемся от самих себя.
– Как ты мог ко мне остыть? – вдруг спросила она.
Я никогда ей не врал, и на этот раз решил не изменять своим принципам.
– Это было неконтролируемое чувство. Я проснулся, посмотрел на тебя и не почувствовал ничего. Пустоту, – показал на солнечное сплетение. – У меня будто бы что-то перегорело внутри. Не могу подобрать подходящих слов, а потому скажу, исходя из своих ощущений. Мне не хотелось тебя больше касаться. Мне не хотелось целовать твои губы. Мне не хотелось, чтобы ты просыпалась. Мне не хотелось слышать твой голос.
– Так просто... – сказала тревожно она. – Проснуться, остыть и выбросить другого на улицу. Я никогда не забуду тех безразличных глаз! Я перестала для тебя существовать?
– Нет, скорее, я перестал существовать для тебя. А ты была прежней. В тебе ничего тогда не изменилось.
– А сейчас?
– Сейчас – ночь. Самое время для откровений. Ты изменилась. Сильно! Ты стала другой. Отстраненной. Отсутствующей. Мне кажется, что ты запретила себе ко мне испытывать чувства. Хотя чувствуешь меня до сих пор!
Правда, она легкая, как летний ветер. Она нежна, как острие ножа. Она опасная, как ружье, из которого никогда не стреляли. Она точная и всегда попадает в цель. Правду трогать приятно, особенно когда на лезвии нет твоей крови. Когда ты ее держишь от себя. И не догадываешься, какую рану она может причинить тому, кто стоит напротив.
– Скажи мне что-то приятное, – эти слова выбили меня из колеи.
Я перебрал в голове десяток разных слов, но ни одно не было подходящим.
– Мне бы хотелось больше никогда к тебе не остывать, – не уверен, что это было именно то, что нужно. Но я почувствовал так.
И впервые за весь день она меня обняла. Сама.
– Хочешь, теперь я тебе расскажу, как прошла для меня эта неделя?
Я кивнул головой.
– Хочу.
– Я сняла номер в отеле. Даже несмотря на все обстоятельства, я не могла вернуться домой. В первый день я тебя возненавидела. Да, можешь смеяться, но я не жалела тебя в своих речах. Ты мне был противен как мужчина, как человек, и всю свою кожу я хотела немедленно отмыть от тебя. От твоих гадких, предательских рук, от твоего грязного, чужого тела. От твоих слов мне хотелось разбить себе голову, но я не смогла. Я приняла теплую ванну, и на одно мгновение я выбросила тебя из окон своего номера. Я поднялась в ресторан. Заказала себе бутылку сухого вина. Кстати, признаться – я была удивлена, хороший напиток для своей цены. Я выпила за свое здоровье. Чего-чего, а за это мне никогда не жаль поднять хрустальный бокал. Посмотрела в окно на вечерний город. Опьянела немного, самую малость. И спустя некоторое время ко мне подсел незнакомый мужчина в приличном костюме, и я его не отвергла.
У меня внутри все оборвалось. Ком ревности подступил к горлу, я не мог его сглотнуть. Мои руки задрожали.
– Мы разговаривали с ним, как сейчас помню, о живописи, я в этом ничего, собственно говоря, не понимала. Затем он сменил тему, увидев, что мои познания в этой сфере далеки от его идеалов, и мы начали разговаривать обо мне. Какая я очаровательная, какие у меня красивые волосы, глаза, черты лица. Что он в жизни не встречал такую замечательную женщину, как я. «Ох, сколько он потерял в этой жизни», – подумала я. А затем он начал мне рассказывать о том, как его бросила любимая женщина. Как он горевал по ней, места себе не находил, как он был потрясен этим случаем. Что и сейчас он с трудом залатал свою кровоточащую рану бинтом времени. Ах, как же мне его стало жаль. Такой бедный и искренний человек, мне вдруг захотелось разделить горечь его утраты...
– Сволочь! – сказал несдержанно я. – Как он мог... Как ты могла...
– Ты о чем? – с невозмутимым видом спросила она. – С чего ты взял, что он сволочь? Мне показалось, что его чувства были искренними.
Я больше не стал ее перебивать, мне хотелось узнать развязку этой истории.
– Так вот. Я совсем не была готова в тот вечер к новому знакомству. Но, признаюсь, этот мужчина меня заинтересовал. Я подсела поближе к нему и стала его утешать, а между тем, задавать самые обыкновенные вопросы из вежливости. Как звали его женщину? Сколько они были вместе? Какой у нее знак Зодиака? Сколько ей лет? В каком месяце она родилась? Сколько лет их несчастному, бедному сыну, что так и не познает отцовской любви. Ох, какая негодная, бесчувственная женщина. Зла моего на нее не хватало. Я продолжала задавать вопросы – как они познакомились и все в таком духе. И вот спустя некоторое время я начала замечать, что он путается в своих ответах. Если она родилась в октябре, почему она – рак по знаку Зодиака? Познакомились они в январе, но спустя время оказалось, что за окном в тот день было яркое солнце, и вишни в саду цвели. И тут я поняла, что его бедное сердце терзают сразу несколько женщин. Черт бы их побрал, таких неслыханных бессердечных мерзавок. На небесном суде каждому воздастся по заслугам! И как только его ранимая, тонкая душа могла познать столько страданий. Мне было его жаль...
Я чуть не засмеялся, но она не разделила моего внезапного приступа радости, а напротив, продолжила еще более грустным тоном.
– Я сказала ему, что все теперь знаю о нем. И что в его бедном, искалеченном сердце не одна безответная любовь, а как минимум две. И тут он мне решил во всем признаться. Да, он пытался это утаить, ведь мужские сильные плечи не всегда готовы нести на себе тот неподъемный груз измены. Да, он действительно запутался в себе и своих чувствах. Я предложила ему написать стихи, так сказать, выплеснуть всю душевную муку на бумагу. А он ответил, что эту войну он должен пройти сам, и не в его натуре скрыт этот писательский талант. Пусть другие калечат бумагу словами.
Она замолчала.
– А что было дальше? – с любопытством спросил я.
– Ничего особенного. Он сказал, что ему стало гораздо легче после нашего с ним разговора и что он больше не склонен к суицидальным приступам. Затем он посмотрел на часы и сказал, что ему нужно спешить. Я любезно намекнула ему, что надо расплатиться за бутылку шампанского, которое он заказал, и которое мы выпили, пока он изливал мне свою душу. Он сказал, что забыл портмоне в номере и через минуту вернется. Больше я его не видела. Да, у меня были предположения, что он, горем убитый, принял в номере в полном одиночестве еще одну бутылку успокоительного и совсем обо мне забыл. Да я, собственно говоря, и не сердилась на него за это. Всякое в жизни бывает. Быть может, еще и алименты для этой недостойной дамы были чересчур для него тягостными, и он счел нужным расплатиться со мной позже. А возможно, его портмоне украли, когда он забыл закрыть свой номер на ключ. Сколько живу, столько и удивляюсь – какие невероятные обстоятельства случаются с другими людьми. Мне кажется, что жизнь меня бережет! Конечно, я расплатилась, посидела еще немного в ресторане, а затем ушла к себе в номер.
Возле меня лежала актриса, каких еще мир не встречал. Я довольно про себя улыбнулся. Превосходно!
– Знаешь, а ведь я была готова тебе изменить, – внезапно сказала она серьезным голосом. – Нет, не с ним. С кем угодно, мне было все равно.
– Почему ты этого не сделала? – поинтересовался я.
– Мне хотелось тебе изменить, а не себе, – от ее слов повеяло холодом. – Но, предав тебя, мне пришлось бы предать и себя. А это гораздо страшнее!
– В чем разница?
– Ты не видишь разницы, и многие ее не видят, а делают. Испачкать свое тело другим, лишь бы перебить твой запах – это предательство не по отношению к тебе, а в первую очередь – к самой себе. Ведь нет ничего хуже, чем пустить в свою святыню абсолютно неуместного человека. Позволить ему побывать там, где никто никогда не бывал, кроме того, кто там не захотел остаться. Это все равно, что пустить себе пулю в лоб и надеяться, что после этого выживу. Пуля, несомненно, освободит мои мысли от тебя, но она же меня и убьет.
Я посмотрел на нее с удивлением. Она уловила этот взгляд.
– Ты не понимаешь?
– Нет, – честно признался ей я.
– Мы, женщины, не идем на измену, лишь бы ощутить что-то новое, попробовать запретное от пресыщения доступным. У нас нет пресыщения от хорошего коньяка, и пьянеем мы намного быстрее. Нам важен не только вкус, но и выдержка. Нам важен эффект! Ты ошибочно считаешь, что я могла бы тебя предать только потому, что мне внезапно захотелось новых, острых ощущений с совершенно другим человеком. Напротив, мне всегда хотелось, чтобы этим любовником стал ты! Если у тебя будет что-то не так получаться или если ты станешь делать не так, как мне бы хотелось, то я никогда из-за этого не побегу в чужую постель. Наоборот, я попрошу тебя прилечь на нашу простыню и скажу тебе, что нужно поменять или исправить. Я побегу в первую очередь к тебе, чтобы решить проблему. И если мои слова тебя не будут волновать, то я повторю их со временем еще раз. Но я никогда не найду общий язык с глухим человеком. В таком случае я буду готова подойти к тому, кто меня услышит.
Я кивнул.
– Я тебя понял.
– Отношения спасти можно всегда. Если оба готовы слушать друг друга. Я забыла! – как-то странно произнесла она. – Ты знаешь, я бы хотела попросить тебя кое о чем. Только мне нужно, чтобы ты серьезно отнесся к моей просьбе.
– Я слушаю, – сказал серьезным тоном я.
– Если однажды ты захочешь мне изменить, то подойди сначала ко мне и скажи об этом.
– Что?! – от удивления вскрикнул я.
– Что слышал. Если ты поймешь, что хочешь другую – подойди сначала ко мне, и я постараюсь что-то исправить, если это возможно.
Ее слова меня поразили. Я даже не знал, что сказать.
– Хорошо.
– Видишь ли, это у нас, женщин, происходит все так, как я тебе об этом сказала. У мужчин с этим совсем по-другому! Ты сначала познакомишься со своей проблемой, смиришься с ней. Затем ты влюбишься в другую женщину, рядом с которой, по твоему мнению, эта проблема будет явно отсутствовать. А потом предашь меня. Почему-то мужчины не решают такие проблемы, не подходят к своей половине, а наоборот – закрываются в себе. Такие отношения в дальнейшем невозможно спасти. Они обречены! Врач может излечить рак, когда ему говорят об опухоли. Но доктор сам не может догадаться об этом, пока человек не придет к нему однажды с проблемой. В данном случае я – твой врач, и я постараюсь тебя однажды спасти, если ты придешь ко мне за помощью.
Она заметно изменилась. От ее детского, наивного взгляда и необдуманных поступков и следа не осталось. Возле меня лежала взрослая, умная женщина, абсолютно уверенная в своих убеждениях. Она чего-то боялась...
– Мы с тобой договорились? – переспросила она.
– Договорились!
– Хорошо, спасибо.
Она замолчала, мы в такое позднее время обычно давно уже спали, но эта ночь была бессонной.
– Но ты говорила, что хотела мне изменить там, в отеле. Без весомых причин.
– Без весомых причин? – переспросила она. – Ты так сказал?
– Да.
– Значит, твое отсутствие – это не весомая причина, чтобы выжечь тебя из своей души? Заменить тебя кем-то другим, чтобы на губах остался отвратительный привкус. Лишь бы не твой! Сказать женщине, что ты к ней «остыл» – не весомая причина, чтобы тебя застрелить? А потом с горечью в сердце подойти к твоему теплому телу, подождать, пока ты остынешь. «Остыл!» – с иронией в голосе воскликнула она. – Это тебе не суп, что на плите остыл, пока ты ходил в ванную.
В любой непонятной ей ситуации она «трогала» мой суп.
– Человек – существо теплокровное. Хладнокровным может быть только труп. И это слово у меня ассоциируется только с ним.
Я понял, что ее рассердили мои слова. В некоторых моментах я перегибал палку правды и становился бестактным.
– Извини, я выразился некорректно.
– Не употребляй больше этого слова. Оно несет в себе память.
– Хорошо».
* * *

Роза время от времени улыбалась, глядя в книгу. Иногда она переводила взгляд на меня, но чаще всего на пачку своих сигарет. Она курила одну за другой. А я вдыхал ее дым...
– Может быть, ты возьмешь и покуришь?
Она показала мне на свою открытую пачку.
– Может быть, я и сломаюсь, но, скорее всего, не сегодня.
– Как знаешь, – безразлично бросила она и снова ушла в книгу.
Хотелось ли мне закурить в тот момент? Чертовски хотелось. Я скажу больше – одну сигарету я бы променял на два дня без воды и еды. Но я не мог этого сделать. Не мог!
Со стороны могло показаться, что мы с Розой пара, но если к нам приглядеться повнимательнее, то было заметно, что мы абсолютно безразличны друг другу. Она занималась своими делами, а я своими. И лишь время от времени мы произносили друг другу несколько коротких, ничего не значащих слов.
Наверное, она считала меня своим другом. Но ведь с друзьями делятся своими проблемами, пусть и незначительными. Нет, в моем лице Роза не видела друга, которому можно открыть свою тайну. Все свои проблемы она всегда оставляла при себе. Собственно, как и я – свои. Никто из нас не делал шаг другому навстречу. Но в один день я все-таки решился на шаг...
«...Она больше не называла меня своим любовником. Мы не произносили этого слова давно. Я не знал, кто я для нее, но для меня она по-прежнему оставалась женщиной, с которой я хотел просыпаться. С которой я хотел засыпать... Мы каждый вечер занимались любовью, а иногда и ночью. Мне, как и раньше, доставляло удовольствие ее тело. Как и мое тело доставляло удовольствие ей. Не было больше и речи, чтобы куда-то уйти, оставить. Не было больше игры. Свечи горели, мы зажигались. Свечи гасли – мы засыпали. И так день за днем...
– Кто я для тебя? – в один день спросил у нее.
– Ты человек, который ко мне однажды остыл. Но к которому я не остыла.
Это была рана. Глубокая, кровоточащая рана. И как бы я ни старался ее заживить, она давала о себе знать спустя некоторое время.
Я понимал, что совершил ошибку, позволив ей тогда уйти. Но я не мог этого исправить, никто не мог. Каждая ошибка дает определенные знания, которыми, к сожалению, можно распорядиться только в будущем. Или никогда».

Я сделал шаг навстречу Розе. Я сказал ей, что знаю ее тайну, тот маленький секрет, который травил ее жизнь день за днем. Я видел, как она погибала, и я протянул ей руку. Она забралась ко мне на мост и смотрела вдаль. Ее ноги дрожали, и все ее тело кричало каждой своей клеткой: «Роза, остановись! Роза, не делай больше этого!» Тело не обманешь, я это знаю. Ее тело не хотело умирать. Оно до смерти боялось разбиться, там, на краю пропасти, куда я ее привел тем вечером. Я просил ее не смотреть вниз, и она послушалась меня. Роза доверилась мне полностью, и я показал ей другую жизнь. Другую реальность, в которой было место для нее. В которой она чувствовала себя нужной, необходимой. И я клянусь, что она хотела в те минуты жить.
Тем самым вечером я привел Розу к себе домой. Туда, где жила еще одна Женщина. Моя Грусть. Мое Сердце. Моя Тоска.
– Кто она? – спросила Роза, подходя к портретам на стене.
– А разве ты не видишь?
– Нет, – она покачала головой.
– Шедевр... – тихо произнес я.
Это та женщина, Роза, о которой ты сейчас читаешь книгу. Это главная героиня моего рассказа. Ли... Неужели ты так и не догадаешься, что эта история обо мне? Неужели и вправду ты смотришь и не видишь ничего. Кроме своих чувств, которые пробуждаю в тебе я. Ты так слепа, что не замечаешь самого очевидного. Зачем незнакомый человек подходит к тебе и дает свою книгу? Он хочет, чтобы ты прочла его жизнь. Разве ты и вправду не видишь...
– Красивая, – прошептала Роза. – Она похожа на меня...
Я и сам подошел к тому портрету, перед которым она стояла, и взглянул на него. Да, похожа! Так странно, что я не замечал этого раньше. Есть явное сходство, поразительно, что я не увидел этого сам.

Я заварил Розе кофе, как заваривал ранее другой женщине, той, которая призраком блуждала в этих стенах до сих пор. Которая дышала мне в затылок, а иногда и касалась ветром спины. Женщина, сотканная из моих воспоминаний, необъятная иллюзия, фата-моргана. Яд, застывший у меня на губах. Иногда мне казалось, что я выдумал ее...
– Спасибо, – поблагодарила меня Роза за кофе.
Я вышел на балкон и стал смотреть вниз. На ночные, пустые улицы. На отсутствие проезжающих мимо машин, на отсутствие жизни, на чужой, сонный город, в котором я жил. Роза вышла ко мне, тихо прикрыв за собой дверь, и разделила со мной одиночество. Мое одиночество. В ее глазах я больше не видел его.
– Я тебе не помешаю? – аккуратно спросила она.
– Нет.
Она встала справа от меня и оперлась руками о перила, Роза смотрела перед собой, на серый пятиэтажный дом, что стоял напротив нас. Я заметил, как она смотрела в окна, в которых горел свет. Я смотрел, куда смотрела она – мужчина и женщина на четвертом этаже о чем-то разговаривали. Затем он обнял ее за талию, поцеловал в лоб. А спустя несколько минут в их огне погас свет.
– Ты не против? – она достала свои сигареты.
– Нет, кури.
Она закурила, и мы больше не дышали свежим, ночным воздухом, а только ее дымом.
– Ты и вправду считаешь, что мне не к лицу сигарета?
– Знаешь, я курил больше десяти лет и не мог точно определить, кому идет сигарета к лицу, а кому нет. Я, как и ты, бессмысленно, по привычке глотал дым и наблюдал, как его глотают другие. Но вот уже больше года я не курю и могу сказать тебе абсолютно точно, что курение не идет никому. Ни крепкому, высокому мужчине с суровым выражением лица, ни молодой, красивой девушке, как ты.
– Спасибо за комплимент, – улыбнулась она.
– Это не комплимент, а всего лишь мои наблюдения.
Она потушила сигарету и взяла меня под руку, внимательно наблюдая за моей реакцией. Я не стал сопротивляться этому внезапному порыву.
– Может быть, пойдем внутрь. Я замерзла.
– Пойдем.
Я закрыл за нами дверь.
Мне казалось, что я никогда не приведу в свой дом чужую женщину. Это было предательством по отношению к себе, по отношению к Ней. Я так долго хранил себя, хранил Ее в себе, что попросту забыл о том, что есть и другая жизнь. В которой можно заново влюбиться, поддаться мимолетным эмоциям, радостям, смеху. Я так долго целовал мертвые губы, что мне показалось, что жизнь состоит только из смерти и вечной бессмертной любви, которая должна меня пережить. Я думал, что должен себя перебороть! Я не полюбил другую, не поддался очарованию Розы, нет. Это было другое чувство, совершенно не похожее на любовь – на свет. Оно не пьянило меня, а напротив – отрезвляло. Оно не спасало меня, но и не губило. Оно не касалось моего сердца – той холодной груды металла, оно не касалось меня. Но от этого чувства исходило тепло, маленький луч просачивался сквозь холодные пальцы. Я не мог об него обжечься, я не мог от него сгореть. Это было не солнце. Это была свеча! Замерзшего во тьме не согреет свеча, но она может осветить его комнату. Она может осветить дорогу во мраке и указать ему дальнейший путь.
Я считал себя спасением Розы, но на самом деле все было наоборот.
Я застелил нам чистую постель. Я подготовил ей полотенце.
– Я приму ванну, если ты не возражаешь.
– Конечно. Я сейчас.
Я набрал в ванну воды, а на ручку двери повесил ее полотенце. У Розы была превосходная фигура, я это заметил, когда она разделась до нижнего белья. Я ей не мешал в эту минуту, может быть, она не воспринимала меня или же наоборот – воспринимала и одежду сняла при мне. На ней было красивое розовое белье с кружевами. Больше не было ничего.
– Я пойду? – спросила тихо она.
Я одобрительно кивнул головой.
Этот запах, новый аромат женских духов в моей квартире. Здесь так давно не было женщины, что я и забыл, что в комнате может так приятно пахнуть.
Ее не было двадцать минут, а может быть, и тридцать. Я не следил за временем. А думал, чем ее накормить, холодильник был пуст. Мне пришла в голову мысль заказать на дом еду, но я вспомнил, что телефон давно отключили за неуплату. Я им не пользовался больше года. И совершенно не понимал, какой толк от телефона, если тебе некому позвонить.
Роза вернулась, она была обмотана полотенцем, ее волосы были мокрыми. Я нашел для нее еще одно полотенце, она меня поблагодарила.
Картины смотрели на нас. А точнее, всего один портрет, на котором глаза Ее были живыми. Те глаза, которые я не мог спутать с сотнями схожих глаз. Они были уникальными и совершенно неповторимыми, ведь их нарисовал я.
Мы лежали в моей кровати. Ее голова лежала у меня на груди, я не гладил ее волосы, не водил пальцем по ее лицу. Я не испытывал страсти, прикасаясь к ее нежной, горячей коже. Я не знал, как себя вести рядом с женщиной. Я просто этого не помнил. Инстинкты не подсказывали мне, что делать, а моя природа молчала.
– Помнишь, ты у меня спрашивал о мечте? – нарушила молчание Роза.
– Конечно, помню.
– А ты никогда не задумывался о том, чтобы бросить все и в одно обычное утро покинуть этот город навсегда?
– Да, честно признаться, я думал об этом, и не раз.
Роза немного помолчала.
– А ты бы не хотел... Это сделать вместе со мной? – по ее задержке дыхания я понял, что она в этот момент пережила.
– А зачем тебе я в твоем городе восходящего солнца?
– Не знаю, – как-то неуверенно сказала она. – Ты появился в моей жизни тогда, когда мне это было жизненно необходимо. И иногда, когда я на тебя смотрю, мне кажется, что ты мой человек.
«Я не твой человек, Роза! Ты глубоко ошибаешься сейчас», – мысленно сказал я. У меня не хватило смелости произнести эти слова вслух. А между тем, я окончательно понял, что я единственный человек в этом мире, который может ее погубить сильнее, чем это делает она. Женщины это оружие прозвали «безразличием». Мне не хотелось наступать на этот очаровательный цветок походя. Мне не хотелось Розу топтать.
– У меня есть одно дело, которое мне нужно завершить в этом городе, – сказал, как есть, я.
– Разве это дело так важно, что не потерпит до следующего года, а может быть, и жизни? Разве оно стоит того, чтобы помешать нам завтра проснуться и улететь с самого утра первым рейсом?
Роза, сама того не осознавая, поставила меня перед выбором. Начать жизнь с нового листа, отказаться от блюда, которое подают холодным. Простить убийцу за его непростительный грех – пойти против самого себя. Сделать шаг в неизвестность.
– Нет, Роза. Я этого сделать не могу. Я обязан это дело закончить.
– Как знаешь, – в ее голосе я уловил грусть, она была моим ответом явно расстроена. – Может быть, когда закончишь...
– Может быть, – сказал неуверенно я.
Но так быть не может.
* * *
«Ты – человек, который ко мне однажды остыл...» Мы и это пережили со временем.
Все мои книги были уже давно прочитаны ею, из нее вышел бы превосходный критик, если бы она занялась этим делом всерьез. У меня не было такого дара – разбирать книгу по частицам на атомы, чтобы в итоге остался трезвый вывод и никакой души. Любая книга – это душа. Либо она родственная, либо чужая. Для нее книга – это психологический портрет автора. Она судит писателя по его работе, словно детище – это его лицо. Я сужу мастера по эмоциям, которые я испытал рядом с ним. По отклику сердца, мне важно, чтобы оставалось послевкусие. Монолог с самим собой. Я с десяток книг оставил на «потом», чтобы вернуться к ним еще раз. Чтобы посмотреть на них другими глазами. Это книги-десерт. Но все мои «десерты», по ее вкусовым ощущениям, были просроченными. Да и у меня, соответственно, после ее красноречия пропадал к ним аппетит. Сжигая дотла чью-то святыню, необходимо на ее месте построить новую. Мы больше не возвращались к книгам. Мы оставили авторов в покое. Нам нужно было находить общие интересы – а у нас их оказалось мало.
– Как цветы? Они пользуются спросом?
Видимо, нам действительно не о чем было поговорить.
– А ты как думаешь? – посмотрел на нее.
– Думаю, да. У цветов жизнь короткая, а у людей долгая. Мы любим потешить свое самолюбие. На фоне цветов мы бессмертны... Нет, даже не так. Цветущие и бессмертные в одном флаконе.
Я иногда не понимал ее цинизма.
– Позволь спросить, что заставляет тебя так говорить? Ведь я не считаю, что ты на самом деле так думаешь.
– А почему бы и нет? – в ее глазах было явное безразличие.
– Потому что когда я дарю тебе цветы, на твоем лице появляется улыбка. Ты меня целуешь.
Она посмотрела пристально на меня.
– Ты, видимо, давно мне не дарил цветы.
Между нами был огонь, но он был настолько слабым, что его могло потушить любое неосторожное слово. Когда между людьми необъятное пламя, они не задумываются над своими словами.
– Я не так красива, как раньше. Правда?
Я в уме подбирал слова, чтобы ответить.
– Ты не так загадочна, как раньше. В тебе отсутствует тайна. А красота, нет, этого хоть отбавляй. Я до сих пор считаю тебя самой красивой женщиной в мире. Моим идеалом!
Она наигранно улыбнулась.
– Тайна, говоришь, – медленно произнесла она. – А покажи мне хоть одну женщину, в которой для тебя присутствует тайна. Я тебе расскажу о ней все!
– Я не смотрю на других женщин.
– Но ты смотришь на меня и не видишь во мне тайны. Может быть, я открытая книга для тебя? – в ее голосе я уловил каплю насмешки.
Я улыбнулся ей в ответ.
– Может быть!
Игра взглядов, наши тела перестали играть давно, а вот глаза – нет.
– Какой у меня любимый поэт?
– Байрон, – не задумываясь, я назвал своего любимого поэта.
– Верно. Ты угадал! Я говорю – угадал, потому что его открыл мне ты.
– Какие цветы я люблю?
– Розы.
– Какого цвета?
– Нежно-розового.
– Неправда. Ты мне приносишь эти цветы, но ты никогда не спрашивал у меня о любимых.
– А какие ты любишь? – спросил с интересом я.
– Синие ирисы.
Я, конечно, этого не знал.
– Какая моя любимая музыка?
– Не знаю.
– Мне нравится джаз.
– Какой у меня любимый цвет?
– Желтый, – сказал наугад я.
– Практически угадал... Синий!
– И самый простой вопрос, – с радостной улыбкой добавила она. – Какого числа у меня день рождения?
Я никогда не спрашивал у нее об этом. Как странно! Я покачал головой, а затем добавил:
– Не знаю.
Ее глаза смеялись надо мной.
– И это говорит мне человек, для которого я – открытая книга. Для которого во мне нет никакой тайны.
У меня появилась по этому поводу мысль.
– Я могу эти самые вопросы задать и тебе. Может быть, ответишь на них?
– Не отвечу, – честно призналась она. – Я не знаю на них ответов, а угадывать я не буду. Я только скажу, что ты для меня до сих пор остался загадкой, и как бы я ни старалась тебя открыть – ты мне сопротивлялся. Соглашусь, в этом нет никакой важности, а только формальность. Пустяк. Но разница в том, что я интересовалась твоими пустяками, а ты моими – нет. И во мне нет никакого секрета только для тебя, любой другой мужчина увидит во мне загадку. Тот, который со мной не спал! Тот, который меня не...

Тем же вечером я не позволил ей уйти из дома. Она пообещала, что вернется, и не стала забирать свои вещи с собой. Люди убегают от других людей без одного ботинка на ноге, без пальто и без шляпы. Люди оставляют у других людей вещи, которые им не нужны, за которые они когда-то заплатили. Они не задают себе вопрос: «Сколько стоят часы, которые я забыл, убегая». Какая, к черту, разница, есть ли у меня часы на руке, если они не вернут мне потраченного времени. Людям не нужно золото, которое они носили когда-то на пальцах. Они бегут от людей, к которым больше никогда не вернутся, и их золото покроется пылью.
– Я вернусь. Клянусь тебе, – сказала тихо она.
Я хотел ее обнять, но она сделала шаг назад и закрыла передо мной дверь.
Я был огорчен, но еще больше обеспокоен, ведь ей некуда было идти. И пока я обулся, ее уже не было на лестничной клетке. Я выбежал во двор и не нашел ее среди толпы. Ошибки – это знания, как я уже говорил, и если бы эта ситуация повторилась однажды вновь, то я бы побежал за ней вслед босиком.
* * *
«По иронии судьбы или по редчайшей случайности, на следующий день ко мне пожаловал ее отец, а точнее – его свита. Два человека вошли в мою квартиру с предварительным стуком в дверь, а вторым стуком – в мое лицо. Методы ее отца были действительно впечатляющими, но эти милейшие люди не представились мне при встрече. А потому я подумал, что это грабители, и любезно выставил их за дверь. «В моей квартире воровать нечего!» – крикнул им вслед.
Еще через несколько дней пожаловал ко мне ее создатель, автор романа, который уже несколько дней не появлялся в моей квартире. Бестселлер, странствующий по миру... Это я, конечно, погорячился – насчет бестселлера. От незнания, где именно странствует! Честно говоря, я представлял ее несколько по-другому – яблоню. Того яблока, которое однажды свалилось мне на голову. Но я сразу, как он выразился тогда – «вкурил», что к чему. Ее отец был человеком статным, я бы даже сказал – пышным. Такие люди часто входят в дверь боком, но зато как он двигался. Плавно, как рысь, учуявшая свою добычу. Теперь я понимал, почему у Ли... такие познания в сфере оружия. Это было частью его воспитания – махать пистолетом у меня над головой, пока я лежу на полу и чиню свой нос. Надеюсь, она никогда не чинила себе нос.

– Еще раз я увижу тебя рядом с ней! – сурово пригрозил рукоятью пистолета у меня над лицом.
– Вкурил?
– Вкурил, – подтвердил я.
Как вкурил, так и выкурил. Лучше бы он мне заплатил за нее, я бы еще раз выкурил, но уже дорогую сигару. И в полной безмятежности и радости еще раз приласкал бы его дочь поздней ночью. Мы любили ласкаться ночью! Ли... постучала на следующее утро в дверь. Я осторожно взглянул в глазок, а затем открыл дверь. Когда она вошла внутрь, я не стал ее выставлять за дверь и придумывать невероятные ситуации, при которых случайно мог сломать себе нос. Я сказал, как есть:
– Ну и небо у тебя над головой.
– Отец приходил? – спросила она, осматривая мой хрупкий нос.
– Приходил, – сказал с иронией я. – Вошел сюда, как Наполеон со своей армией. Кстати, Наполеон – это не торт...
– Я знаю, – сказала она без улыбки, судя по ее лицу, она не оценила мой тонкий юмор.
– Давно он был здесь?
– Вчера.
– Ясно.
– Я думал, ты приукрашивала, когда рассказывала мне про своего отца, – улыбнулся я.
– Значит, он все это время за мной следил, – сказала она про себя, проигнорировав мои слова. – Теперь мы у него, как на ладони.
– Почему он меня так невзлюбил? – интеллигентно поинтересовался я.
– Он не только тебя, но и весь мужской род «невзлюбил» с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать.
– А что тогда произошло?
– На меня начали смотреть мужчины, – объяснила она и вздохнула.
Мы прошли в спальню. Она упала спиной на кровать.
– Боже, как я устала...»
* * *

Роза вошла в кофейню, и на секунду мне стало неловко от той близости, которая была между нами прошлой ночью. Я взглянул в ее глаза, она поприветствовала меня своей теплой улыбкой и села напротив меня.
– Добрый день, Роза.
– Добрый день, – мягко ответила она, а затем обернулась назад и посмотрела на то место, где сидел убийца. Затем перевела взгляд на меня.
– Мне кажется, тот человек меня преследует.
Я пережил бурю нахлынувших эмоций от ее спокойных слов.
– Что? – вырвалось у меня.
– Тот человек, который остановил меня несколько дней назад. Я видела его на углу моего дома, когда выходила из подъезда сегодня утром.
– Что он делал? Это был точно он? – переспросил я.
– Да, у него запоминающаяся внешность. Он стоял на углу и смотрел на меня. Я прошла мимо него, а когда через десяток шагов обернулась, то его уже не было.
Это очень странно. Что ему нужно от тебя? Он опасен. Боже, ты даже не представляешь, насколько.
– Мне стало как-то не по себе. Я хочу уехать из города как можно скорее...
Роза словно ждала моего ответа на эти слова. Но я промолчал.
– Ты поедешь со мной?
К этому вопросу я был готов.
– Нет.
Она встала из-за стола и хотела развернуться, чтобы уйти, но я этого ей сделать не позволил. Я взял ее за руку и поднялся со стула. Роза искала в моих глазах себя.
– Я не поеду не потому, что ты недостаточно хороша для меня. Как ты могла бы подумать. А потому, что я не готов покинуть это место, этот город, покинуть себя прежнего. Я хочу тебе признаться, что боюсь. Боюсь жить настоящим и будущим.
Мои слова она восприняла с пониманием и начала гладить мою ладонь. Я продолжил:
– В твоей мечте нет места для меня, и никогда его там не будет. Мне не нужна страна восходящего солнца и золотого песка. Для меня солнце везде одинаково, что здесь, что на краю света. Ты бежишь, Роза, от себя. И твои билеты в один конец, без обратно...
Я внезапно замолчал. Она понимающе покачала головой.
– Я знаю. Я теперь поняла, – произнесла она, улыбнувшись.
– Что ты поняла, Роза?
– Что у тебя другая роза... Ты думаешь, я слепа? Или я не видела тех портретов, на которые ты смотрел с восхищением, со скорбью в глазах. Ты до сих пор любишь ту женщину.
Я отвел глаза в сторону. Она добавила:
– Это ведь ты ее нарисовал?
– Я...
– Я похожа на нее. Но я – не она. А ты мне говоришь о какой-то мечте...
Роза взяла свою сумочку, я давно отпустил ее руку. И тихим, сдержанным шагом ушла. Я не стал провожать ее взглядом, а только смотрел в окно. Как часто в окне мне приходилось видеть себя.

«Мы занимались собой... Читая разные книги. Нам не нужны были книги, но еще больше нам не нужны были мы.
– Я хочу тебе изменить, – в этот очередной безмолвный вечер тишина была нарушена мною. Она отложила в сторону книгу, мне казалось, что она ее не читала, а только делала вид. Чтобы в очередной раз не встретиться со мной взглядом. А затем слезла с подоконника и подошла ко мне.
– Ты сказал, что хочешь мне изменить?
– Да.
– Но почему? – воскликнула потухшая звезда кино и театра.
– А ты разве не знаешь?
– Знаю, но мне бы хотелось услышать от тебя, – вдруг сказала она естественным, не наигранным голосом.
– Я не помню, когда в последний раз ты касалась меня в ответ. Мне кажется, ты больше не хочешь меня касаться.
– Не хочу...
– Я забыл твои губы, я не помню их вкус. Если губы – это душа, то моей душе необходима твоя. С тех пор, как ты перестала целовать меня в ответ – ты перестала жить для меня.
– Может быть, сейчас поцелуешь?
Она закрыла глаза и сделала шаг мне навстречу. Я обхватил обеими руками ее тонкую талию и притронулся к душе. Она была пуста, и только потому, что моя была наполнена до краев, я смог перелить в ее сосуд несколько капель вина. Это привело ее в чувство. Она открыла глаза.
– Ты можешь повторить еще раз? – ее глаза были трезвыми.
– Могу.
Я поцеловал ее еще раз, притронувшись к глубине – я нырнул в самый холод, к самому дну я протягивал свои руки. Я так и не ощутил почвы под водой, у нее не было дна, а если и было – то я его не достал. Она вдохнула. Открыла глаза. Ее ледяные губы становились теплыми и больше не противились мне, а напротив – они почувствовали голод. Испытали жажду к моим. Ее душа вела меня в танце. А поцелуй был всего лишь музыкой... Вальсом.
Я не знаю, сколько мы танцевали. Но я точно знал, сколько мы жили без танца. Без мелодии, без чувства, без пьянящего напитка, что не оставлял на губах яда, а только приятную сладость, слабость в теле и головокружение.
– Почему ты не забираешь свои слова обратно? – она еще раз отпила из бокала.
– Я без ума от тебя... – произнес сквозь сон я.

Я лег на кровать, а она села сверху на меня. Я пробуждался...
Любовь вновь занималась нами. А мы всего лишь поддавались ей. Мы отдавались друг другу, словно впервые. А первый раз – это святость... Мы притрагивались осторожно, чтобы не ранить, аккуратно касаясь в ответ. Наши пальцы – лезвия, на кончиках которых ток. Мы ранили друг друга в жизни, а в постели мы хотели быть нежными. Мы становились нежными. А иначе было никак. Страсть не терпит грубости. Страсть не терпит... Мы занимались друг другом. Мы сливались в нечто единое.
– Ты до сих пор хочешь меня предать? – спросила она, когда мы лежали, горячие.
– Я не говорил, что хочу тебя предать. Я сказал, что хочу изменить тебе. И себе, соответственно.
– А есть ли разница?
– Измену, наверное, можно простить. А предательство – нет.
– Значит, измена – это не предательство? – в ее голосе было удивление. А затем она добавила: – Я бы тебе ни за что не простила.
– Изменяют, как ты сказала – от горя. А предают – от отсутствия любви.
– Я не так сказала.
– Не важно, как ты сказала, важно, как понял это я. Сегодня днем я смотрел на тебя, чужую, и мне было больно, так как я чувствовал, а ты – нет. Ты не испытывала ничего, когда я к тебе притрагивался, якобы случайно. Ты уходила, когда я целовал тебя в шею. Там, на пороге, сегодня у меня не возникло мысли тебя предать. Как можно предать то, что тебе не преданно? То, что уже не твое. Я говорил, что боль живет в солнечном сплетении, так вот, я смотрел на тебя – и больше не хотел чувствовать в том месте боль. Ты, если мертвая, то недостойна меня. Ты не стоишь моих чувств, если не принимаешь их. Если пренебрегаешь ими. Безответно могут любить только те, кто себя никогда не любил. Я люблю себя, и на мои чувства мне нужен ответ.
– Это эгоизм, – улыбнулась она. – Э-го-изм... – повторила, смакуя.
– Может быть, и так, – не стал спорить я. – Но предать тебя в таком случае я бы не смог. Только изменить!
Она покачала головой с недовольной улыбкой на лице. Но, тем не менее, ничего не ответила.
– Я не знаю, что у тебя на уме, но мне...
Она перебила:
– Что ты хотел найти в этой измене?
– Я хотел найти женщину в малиновом платье и свои руки, которые застегивали бы ей молнию.
Она сглотнула ком. Ее глаза наливались водой. Впервые за все это время я увидел ее слезы.
– Я искал в измене тебя. Те чувства, которые ты во мне пробуждала раньше. Твою женственность, игривость, твое бесконечное увлечение мной. Твои темные глаза, в которых я жил, в которых я видел свет, а не тьму. Твою тягу ко мне, твой жар, к которому невозможно было притронуться, чтобы не сгореть дотла. Я искал женщину, которая во мне открыла бы меня самого, как это сделала ты. Ты смогла подобрать ко мне ключ, но я так долго пробыл взаперти, что теперь не могу жить иначе. Как жил до встречи с тобой. Я хочу вновь раскрыться, расправить крылья и взлететь до самого неба, а если нужно – упасть и опуститься до самого ада. Лишь бы чувствовать себя живым, лишь бы знать, что и до ада опускаются другие, чтобы вытащить меня оттуда. Я искал в измене самое прекрасное, что есть в этом мире. И если я уродливая гусеница теперь, то мне вновь захотелось побыть тем чудесным мотыльком, чтобы целовать цветы, как раньше. Чтобы цветы целовали в ответ.
Я вытер с лица ее слезы. Она стыдилась моих глаз, которые увидели ее такой.
– Видишь, – мягко сказал я. – Я искал в измене тебя, и я, как никто другой в этом мире, понимаю, что нашел бы всего лишь твою копию. Но я готов был изменить самому себе, если бы эта копия оказалась лучше самого оригинала.
– Ты бы меня так легко променял на другую?
– Этот вопрос задает мне живая женщина или мертвая?
– Мертвая, – с презрением сказала она.
– Да. Променял бы.
Она вскочила с кровати и начала искать свои вещи. Я поднялся вслед за ней и схватил ее за руку.
– Не трогай меня, – со злостью отрезала она.
– Послушай, – сказал я громче, чем обычно. Пощечина прилетела мне в лицо.
– Можешь бить сколько угодно...
– Серьезно?
Еще одна пощечина нежно обволокла мою щеку.
– Приди в себя, – я обнял ее со всей силы обеими руками.
– Отпусти! – закричала она.
– Послушай, пожалуйста, – сказал ей прямо в лицо и немного ослабил. – Ты, когда у меня что-то спрашиваешь, хочешь услышать от меня правду, а не ложь. Верно?
– Я ничего не хочу больше слышать, – она была не в себе.
Я покрепче ее обнял.
– Прости, что причинил тебе боль своими словами. Я думал, что это невозможно, и ты ничего не испытываешь больше ко мне. Даже злости.
– Ты хоть знаешь, каково мне? – В таком гневе я ее не видел никогда. – Знаешь?
– Не знаю. А откуда мне знать, что у тебя на душе, если ты мне об этом не говоришь?
– Но если ты меня целуешь, то как ты можешь не знать, что у меня творится на душе? – бросила мне в ответ с презрением, а затем добавила: – Ты слепой!
– Объясни мне, пожалуйста, – осторожно попросил ее я.
– Я такая же гусеница, как ты. Ты собственными руками обрезал мне крылья, а теперь просишь лететь.
Она успокоилась немного.
– Отпусти меня. Никуда я не уйду. Где сигареты?
Я ослабил. Она отошла на безопасное расстояние от меня и закурила. Я поднял брошенную пачку с пола и закурил вместе с ней.
– Меня отец все детство растил сам. И если бы я знала, что он меня берег от такого чудовища, как ты, то я бы со сломанным каблуком и даже со сломанной ногой бежала бы тогда от тебя в парке. Влюбленность прошла, маски забыли на сцене... – с иронией сказала актриса, выпуская клубы дыма.
Я не стал вступать с ней в диалог, мне показалось, что ей нужно выговориться.
– Ты думаешь, я не хочу быть прежней? Или я такая пустая, бездушная тварь, лишенная всяких чувств? «Мертвая» – как ты говоришь. Я женщина, и меня нужно любить вопреки. Даже когда я веду себя недостойно.
Моя сигарета дотлевала в руке и начала обжигать пальцы. Я подошел к окну и стряхнул пепел в пепельницу, а затем затушил сигарету.
Она подкралась и встала у меня за спиной, а когда я обернулся к ней, то внезапно меня поцеловала. А затем потушила свою сигарету в пепельнице.
– Ничего не почувствовал?
– Почувствовал.
– Что?
– Боль, – тихо произнес я, глядя ей в глаза.
– Но почему раньше, когда подходил ко мне целовать, ты не чувствовал моей боли?
– Я чувствовал, – сказал с пониманием я. – Но только не твою боль, а свою. Я не знал, что она передается таким образом.
– Как видишь.
А затем она внезапно сменила тему.
– Меня нет в других женщинах. Не ищи меня там больше. Я здесь, в твоем доме. Стою перед тобой – обнаженная и слабая. Раненная тобою и преданная тебе. Я встану сейчас перед тобой на колени, чтобы ты видел, на каком уровне мы с тобой находимся, – она упала на колени, я схватил ее за руки и поднял на ноги.
– Не смей больше этого делать! – вскрикнул я.
– Не буду. Ты увидел только что свое превосходство надо мной, насколько я могу быть ниже тебя. Не опускайся никогда до меня, если хочешь, чтобы я была на равных с тобой. Лучше протяни мне руку...
Я взял ее на руки и аккуратно положил на кровать. И каждый раз, когда я притрагивался к ней, она притрагивалась ко мне в ответ. Рожденный летать перестал ползать.
Как же мне ее не хватало...
* * *
Мы чистили зубы вместе, улыбаясь друг другу в зеркало. Она была ниже меня, насколько? Ее глаза были на уровне моих губ, и чтобы меня поцеловать, она становилась на носочки.
– Ты чистишь моей, – заметила она.
У нас были одинаковые зубные щетки.
– Я знаю. Тебя это расстраивает?
– Совсем нет.
– Я еще пользуюсь твоим шампунем. Действительно, от него волосы так не выпадают, как от моего, – сделал чистосердечное признание.
– А я-то думала, почему его стало так мало.
Она решила признаться и мне.
– А я беру твою бритву. Она острее...
– Это я заметил давно, – и тут же добавил: – А я беру твои чулки...
Она засмеялась, а затем набрала из крана в руку воды и ополоснула рот.
– Ну, и как тебе? Я смотрю, ты решил примерить на себя мое оружие – сексуальность, – сказала она, вытирая руки и лицо чистым полотенцем. – Но лучше не выходи в таком виде на улицу, как я заметила, у вас здесь неспокойный район. И есть вероятность не вернуться домой в таком обольстительном виде. Особенно мужчине! Кстати, чтобы носить чулки, нужно сначала побрить ноги, – и посмотрела на мои волосы на ногах. – У тебя их больше, чем на голове.
– Прекрати, – смутился я. – Я же пошутил.
– Я знаю. И хочу тебе сказать, что ты сексуален и без моих чулок. Мужчинам не обязательно носить женское белье, чтобы выглядеть аппетитно. Достаточно иметь сильные руки, широкие плечи и голод к своей женщине...
– В самом деле. Хватит!
– Все, поняла. Молчу».
* * *
Розы не было в кофейне уже два дня. Я сидел на ее месте и смотрел в окно. Когда дверь открывалась и слышались сзади шаги, я надеялся, что это ее шаги, ее походка. Впервые в жизни мне не хватало чужого человека. Женщины, которая на протяжении двух месяцев сидела у меня за спиной. Мне хотелось ей многое рассказать, мне нужен был человек, который бы меня выслушал. Во мне накопилось много несказанных слов...
Я представлял, как Роза лежит в горячей ванне, пьет кофе и листает страницы моей жизни. Мне хотелось думать, что в ее жилах течет чистая, неразбавленная кровь. А сама она – трезвая, в здравом уме и в прекрасном настроении. Я воображал себе, что Роза в эти минуты счастлива.
«– ...Почему ты считаешь, что я должна любить тебя в ответ? Почему ты не умеешь отдавать себя безответно? Не требуя ничего взамен от меня.
Еще одна бессонная ночь с запахом табачного дыма и ее крема для тела.
– Я тебе уже говорил по этому поводу.
– Да, но я от тебя хочу сейчас услышать другое. Ты сказал, что человек, который себя никогда не любил, может полюбить безответно. Но получается тогда, что любовь к себе у тебя намного сильнее, чем любовь ко мне. Я права?
– Не совсем так, – покачал головой я. – Если бы я отказался полностью от себя, от своего права на жизнь, на чувства, упав головой к полу. А лбом к твоим ногам, целуя пятки и ступни, а затем и следы, которые ты после себя оставила. То со временем я бы забыл о своей чести, о своем мужском достоинстве, и жил бы у твоих ног, как домашняя собака. Которую нужно время от времени гладить. Но, в конечном итоге, ты бы от меня отказалась сама. Зачем тебе рядом пес? Зачем тебе то, что досталось даром? Нам не нужно ничего даром, мы люди такие. Мы должны добиться всего сами, чтобы начать это ценить.
– Ты сгущаешь краски, – с каплей протеста в голосе заявила она. – Зачем нужно становиться собакой, чтобы безусловно любить? Зачем менять кожу на шерсть, чтобы пробудить в себе преданность? А?
Я промолчал.
– Я прошу у тебя человеческой любви, а не собачьей, – она задумалась. – Я люблю собак, верно, но людей я люблю больше.
– Любовь безусловная – это собачья любовь, – наслаждаясь своими словами, произнес я.
– А может быть, волчья? Чем мужчина не волк, когда он любит свою женщину и готов мертвой хваткой вцепиться в горло любому, кто осмелится ее обидеть? Чем ты не зверь, когда дело касается моей защиты? Чем ты отличаешься от животного, если следуешь своим инстинктам, своим чувствам, своей природе? Чем ты не волк, если ты воешь по мне... Выл!
Преданность – это порода. Безусловная любовь – это волчья любовь. Собаки любят хозяина, псы любят сук. А волки – женщин. У них не бывает хозяина...
Спустя несколько секунд она добавила:
– Ты сам выбираешь, кем тебе быть. Собакой или волком.
– Я хочу быть мужчиной. Твоим мужчиной.
– Тогда только волком! – сказала она.
Она гладила мою шерсть своей нежной, теплой рукой.
– Зачем тебе такой характер, ты ведь красивая.
Спросил я так, между прочим.
– Ничем не выдающийся характер даже самого красивого человека делает посредственным.
Она всегда снимала слова с моих губ».

Я шел по одним и тем же улицам, как давно я не менял свой маршрут? Меня иногда останавливали люди и спрашивали:
– Сколько времени?
– Не знаю.
– Есть прикурить?
– Нет.
– Хорошая погода.
– Очень.
Я был абсолютно бесполезным обществу человеком. Я не знал, сколько времени, у меня не было прикурить, и погода для меня всегда была хорошей. Таких людей, как я, в глубине души ненавидели.
От меня не было толку даже грабителю. Страшно, когда у человека нечего украсть.

«Я приносил ей ирисы небесного цвета. Я тихо ставил их в вазу и ждал, пока она проснется. Когда она открывала глаза, то дарила мне ангельскую улыбку. Ей важно было, чтобы я ее не только слушал, но и запоминал.
– Доброе утро.
Оно всегда было добрым. Как важно просыпаться с тем человеком, с которым хотелось бы прожить целую жизнь.
Я лег в одежде к ней и поцеловал.

– Я еще не чистила зубы, – смутилась она. Ей всегда хотелось выглядеть в моих глазах превосходно. А потому она быстро вскочила и побежала в ванную. Мне было не важно, как у нее пахнет изо рта, какая у нее прическа на голове и прочие мелочи.
Спустя несколько минут она вернулась.
– Теперь можешь целовать.
Я подошел к ней и застыл в объятиях. Как необъятно то, что хочется обнимать изо дня в день.
Мы позавтракали и решили сходить в парк. Нет, мы не кормили хлебом голубей и не целовались у всех на виду. Мы сидели на скамье и ели мороженое. Нам было не важно, какой сейчас день, какой год, и будет ли завтра дождь. Нас словно вырезали из какого-то красивого фильма и поместили в безлюдный парк.
– Поднимите, пожалуйста, ноги, – угрюмо сказал человек в сером, поношенном свитере. Молодой темноволосый мужчина, который выглядел намного старше своих лет.
– Пожалуйста, – улыбнулась она, и мы вместе подняли ноги над скамьей.
– Спасибо, – безрадостно бросил нам в ответ.
Когда он отдалился от нас со своей метлой, она сказала мне:
– У кого-то любовь, а кому-то нужно мести улицы, – улыбнулась. – Почему молодые люди выбирают такую профессию...
– Ему за это платят. Кто мне заплатит за то, что я сижу и ем мороженое?
Она разделяла мое прекрасное настроение.
– Но все же... Если бы его отмыть, причесать и одеть в приличный костюм, то мне кажется, что его бы не упускали из виду женщины.
– Он тебе понравился?
Я ее приревновал к дворнику.
– Я этого не говорила. Я лишь сказала, что если бы он выбрал другую профессию, то его жизнь могла бы очень измениться. Ты разве так не считаешь?
– Не по профессии судят о людях, – сказал я.
– Как раз таки по профессии.
Я с любопытством взглянул на нее.
– Мне очень интересно. Что ты можешь сказать обо мне, если судить по моей профессии?
– Хотя бы то, что ты романтическая натура, если окружил себя цветами. Цветы – это женская стихия. Ты чувствуешь и понимаешь женщину, а это не всем мужчинам дано.
– С чего ты это взяла? Психология? – уточнил я.
– Нет. Из личного опыта. Я живу с тобой достаточно, чтобы видеть в тебе то, чего не видят остальные.
Я немного помолчал, а затем спросил:
– А что ты увидела в лице этого дворника?
Она задумалась.
– Я увидела дно. Пустоту. Глаза, в которых нет этого мира, а только его зеркальное отражение. И в то же время в нем было что-то притягивающее, совсем необъяснимое. Он словно завораживает своим пустым, отсутствующим взглядом.
Она посмотрела на меня и добродушно улыбнулась.
– Не ревнуй. После встречи с тобой все люди для меня стали бесполыми. Для меня мужчины больше не боги с маленькой буквы, а всего лишь твои далекие собратья, в которых нет и капли тебя.
Я взял ее руки и поцеловал.
– Но почему ты спросила о нем? Разве ты никогда не видела дворников?
– Видела, – спокойно сказала она. – Я никогда не видела белых ворон, так плохо замаскированных под черных.
Она видела людей насквозь, как и ее отец. Это передалось ей по наследству. Если бы я был хоть немного внимательнее, то заметил бы то, что заметила она... Я тогда еще не знал, что в те самые минуты я обсуждал с ней ее убийцу. Он наблюдал за нами издалека, подкрадываясь с каждым днем все ближе и ближе. А спустя недолгое время он приставит ствол к ее лбу и навсегда унесет с собой чужой мир. Мой мир! Это была наша первая встреча с Парижем.
Мы с ней никогда не бывали в Париже, но этот город я назову именем ее убийцы...»

Роза вернулась. Это было единственным местом на свете, куда она могла бы вернуться. Я был рад ее видеть.
– Здравствуй, – сказала мне женщина, которая спала со мной в одной постели. Которая не оставила шрамов на моем теле, которая не знала, сколько ложек сахара в кофе я люблю.
– Здравствуй, Роза, – сказал ей человек, который не мог уехать с ней на край света. Которому не нужен был бесплатный билет в чужую мечту.
– Я больше не употребляю, – холодно произнесла она.
– Я рад это слышать, Роза.
– Ты рад? – посмотрела на меня с удивлением. – Скажи, зачем ты вернул меня к жизни, если эту жизнь я должна прожить без тебя? Зачем меня нужно было доставать из ада, если ты не готов предложить мне рай?
– Зачем тебя нужно было доставать из ада... Да хотя бы затем, что я сам оттуда. И как никто другой, знаю, что из этого места человеку невозможно выбраться самому.
– Кто ты? – спросила она, пристально глядя мне в глаза. – Что тебе нужно от меня?
– Я тот, кто прозвал тебя Розой. Мне нужно, чтобы ты цвела. Не ради меня, а ради себя. Я уже показывал тебе зеркало и покажу его еще раз, если ты забудешь о своей прелести.
– Прелести? – произнесла она с горечью. – Зачем мне моя прелесть, если ты не видишь ее? Я, не задумываясь, отдала бы свою красоту взамен чьего-то уродства, если бы меня за него полюбили.
Я перевел взгляд на книгу, которую она принесла с собой.
– А куда ты дела сонеты? – сменил тему я. – Мне нравилось, как ты читала их вслух... Шекспир живет в нашем сердце.
– Шекспир никогда не жил в моем сердце, – сухо сказала она.
– А жаль.
– Я повторяю еще раз. Что тебе нужно от меня? – на этот раз в ее голосе была настойчивость.
– Мне нужно, чтобы ты покинула эту кофейню. Мне нужно, чтобы ты проснулась, застелила постель и никогда больше не вспоминала этот сон. Мне нужно, чтобы твои глаза никогда не знали влажности, а губы – соли. Мне нужно, чтобы ты перестала читать книги и временно покинула этот город, хотя бы на несколько недель. Чтобы в другой город ты не везла за пальто себя прежнюю. Мне нужно, чтобы ты влюбилась в человека, который тебя никогда не предаст, который будет ценить каждый день, проведенный с тобой. Который будет испытывать к тебе постоянный голод. И чтобы он был волчьей породы.
– Ты говоришь словами из книги, – заметила Роза.
«Мне нужно спасти другого человека, чтобы спасти самого себя», – этих слов я не произнес вслух.
– Ты сделаешь то, о чем я тебя прошу?
Роза посмотрела в окно, которое находилось у меня за спиной.
– Я никогда больше не приду в эту кофейню. Даю тебе слово! Но дай мне свое слово, что завтрашний вечер ты проведешь со мной.
– Зачем, Роза?
– Я бы хотела выпить бокал вина с человеком, который меня достоин. Но которого недостойна я.
– Если бы я был достойным человеком, Роза, то я бы к тебе не подошел.
– Почему?
– Потому, что достоинство – это совершить поступок. А я подошел к тебе, чтобы сбежать.
Она закурила свою крепкую сигарету и пустила дым мне в лицо.
– Просто приди. Я не глупая, не нужно так на меня смотреть, – ее голос стал простым и естественным, словно она разговаривала не со мной, а со своим хорошим другом, который знал о ней все. – Надень на себя свой самый красивый костюм, купи бутылку хорошего вина и приходи завтра.
Она достала из сумки ручку и написала на салфетке свой адрес. Затем подняла со стула свое пальто и накинула на плечи.
– Я знаю твой адрес, Роза...
Эти слова я произнес вслух. Мое сердце забилось.
– Я даже не сомневалась в этом, – сказала она и ушла прочь. Дверь кофейни захлопнулась, и я остался с собой наедине.
* * *
«Мы пили кофе, сидя на кухне за столом. Я и она. А вернее – мы. Мы разговаривали и глотали дым. Табак убивает, но мы курили не для того, чтобы умереть. Мы слушали друг друга не для того, чтобы в итоге стать немыми, произнеся миллион ненужных слов. Мы мечтали умереть во сне, если умирать. И чтобы в свежей постели с запахом дряхлых тел. Интересно, чем пахнет старость? Не хотелось бы пахнуть, как солдатская шинель, которую не доставали из шкафа уже тридцать лет. Война закончилась давно, мы не знали войны, о которой писали в газетах. О наших сражениях не знал никто, кроме нас самих. Мы не получали ордена и награды за то, что изо дня в день спасали наш собственный мир, который губили сами. Мир, в котором было всего два человека. Я и она. Она и я. Наполеон, Муссолини, Амон Гет и все, одержимые духом войны, оказались не страшным прошлым, а нами. Сам дьявол проникал в наши головы, в мысли и велел нам друг друга убить. Мы сражались до последнего вдоха, задыхаясь от гнева, сгорая от ярости заживо, предпочитая смотреть в оплеванные лица, а не в оплеванную спину. А еще и гордыня, которую все время путали с гордостью, как часто путают тьму и свет. Гордыню, в отличие от других губительных чувств, невозможно было сглотнуть. Она несъедобна и всегда застревала в горле. Мы пытались запить ее кофе... Нам не нужен был мир между нами. Жить в мире, не побывав на войне – это как пить пресную воду без жажды. О нас не писали в газетах, когда рушилось небо над нашими головами. О нас не писали и тогда, когда мы его смогли удержать.
В чужом небе чужая война... Мы были птицами, которые не умели ни летать, ни падать.
Нам не нужны были мы – такие, как есть. Нам нужны были мы другие, намного лучше нас. Мы сражались друг с другом, а по сути – каждому стоило убить себя, чтобы другой по нему плакал. Мы же научились плакать только по себе. Нам стоило всего лишь отступить и в самый разгар войны сдаться друг другу в плен. Когда мы любим, то беззащитны. Нам стоило показывать, что мы любим друг друга, а не таить это глубоко внутри. Это единственная на свете война, в которой, чтобы одержать победу, нужно сдаться.
Это единственная на свете война, о которой не напишут. И героев этой войны будут помнить только сами герои. Бессмысленная война, в которой сражаются свет и свет.

Мой свет смотрел на меня, а я – на ее пальцы, которые держали дотлевающую сигарету.
– Когда мы с тобой перестанем ссориться? – сказала она тихим, обессиленным голосом.
– Когда потеряем друг к другу интерес, – небрежно сказал я. – Когда не будет больше таких слов, которые могли бы нас ранить дважды, трижды. Мы перестанем с тобой ссориться, когда перестанем друг друга любить.
Она сделала глоток кофе.
– Интересная перспектива, – сказала куда-то в пустоту.
Из-за чего мы ссорились с ней? Честно признаться, из-за всего. Но истинная причина, полагаю, была в том, что нас было слишком много для такого маленького пространства, в котором мы жили. Я часто думал о том, что если бы у нас были отдельные комнаты, то нам было бы намного комфортнее. Мне кажется, нам не хватало такого места, в котором можно было бы уединиться. Побыть наедине с собой и своими мыслями. Куда можно было бы сбежать, откуда можно было и вернуться. У нас была потребность на время отгородиться друг от друга стеной. Каждый из нас стремился к иллюзии, к свободе, но какой ценой мы могли эту свободу обрести?
– Мне кажется, я больше не хочу с тобою быть.
Она бросила в меня слова, которые весили больше тонны. Она придавила меня к земле своим спокойным, безразличным голосом.
– Что? – лицо налилось кровью, губы задрожали.
– То, что ты слышал, – ответила сухо она. – Мне нужна пауза, чтобы разобраться в себе. Я была бы тебе благодарна, если бы ты оставлял меня одну и не подходил ко мне хотя бы несколько дней.
– Мне уходить ночевать в отель?
– Нет, спи здесь. Рядом со мной, только не прикасайся ко мне, пожалуйста. Не целуй. Не говори со мной.
– Я не смогу.
– Я прошу тебя. Мне нужно время.
Я ничего не ответил, а лишь неуверенно кивнул. А затем оделся и вышел на улицу. Мне нужно было прийти в себя.
Ночью, когда я стал немым, глухим и неуместным, я думал о том, почему это лето самое холодное в моей жизни. Почему человек, который еще вчера принадлежал мне, теперь не принадлежит никому. А только самому себе.
Я тогда не знал, что мне следовало поступить иначе. Не оставлять ее одну, когда она меня об этом попросила. Ей не нужно было время, чтобы побыть в одиночестве. Одиночество – это блеф, его требуют тогда, когда особо нужна поддержка. В тот момент она буквально умоляла меня, чтобы я стал к ней как можно ближе. Она этого не сказала. Пока я это осознал сам, прошло время. Женщины не умеют говорить так, как мы привыкли слышать, и такое предложение, как: «Ты мне больше не нужен», следует воспринимать как: «Ты мне сейчас нужен больше, чем когда-либо».
Я этого не понимал, а потому повернулся к ней спиной и не стал прикасаться к ней.
– Доброй ночи, – сказал я, натягивая край своего одеяла на себя.
Она ничего не ответила. А я верно ждал того момента, когда она заговорит со мной первая.
* * *
Я со временем научился понимать женский язык. Он в корне отличается от мужского. Например:
Выражение «Я тебя ненавижу» срывается с женских губ, а на ее языке это звучит так: «Ты причинил мне боль. И мне больше не хотелось бы испытать подобную муку».
На мужском языке это предложение несет в себе очевидный смысл.
Выражение «Оставь меня в покое» на иностранном языке звучит, как: «Не оставляй меня наедине с собой и своими мыслями в эту минуту. Мне нужны твои объятья, а не машущие руки у меня перед лицом».
На моем языке это звучит, как: «Я не хочу тебя больше видеть».
Кстати, само выражение «Я не хочу тебя больше видеть» также на женском языке несет в себе определенный подтекст: «Я хочу на тебя смотреть только радостными глазами. Сотри с моего лица соль и сделай так, чтобы я улыбалась, а иначе сотри меня из своей жизни».

Самое интересное выражение из данной энциклопедии женского языка следующее: «Ты меня любишь?»
И этот вопрос несет в себе тайную угрозу. На женском языке это звучит так: «Ты так давно не говорил мне о своих чувствах, что мне приходится спрашивать о них самой. Разве, когда мы с тобой познакомились, я лезла за комплиментом к тебе в карман? Почему, когда я стала твоей, то утратила в твоих глазах прежнюю ценность? Мне стоит на днях использовать проверенный метод под названием: "В глазах чужого мужчины я – бриллиант". Чтобы свой осознал, что его золото по-прежнему блестит...»
Женский язык – это сложная наука, ведь слова не передают ту бурю эмоций, которую испытывает женщина в своей душе. В женщинах можно и не разбираться, не изучать их язык. Достаточно просто любить. На языке твоей женщины каждое выражение будет значить: «Люби меня» или «Люби меня сильнее».

Я никогда не любил Розу, но тем не менее она, как и любая особа прекрасного пола, владела женским языком в совершенстве.
– Здравствуй, – поприветствовала меня на пороге.
– Здравствуй, – поприветствовал ее я.
– Заходи.
Я дал ей в руки бутылку сухого вина и снял свою обувь. За время моего отсутствия не изменилось ничего.
Она пригласила меня в гостиную, краем глаза я заметил свою книгу у нее на окне. Судя по оставленной закладке, Роза близится к финалу.
На ней было роскошное красное платье в пол, а на мне черный костюм, который я надевал редко, по праздникам.
– Красная роза...
– Как я тебе? – она закружилась, это выглядело эффектно.
– Прекрасно выглядишь.
– Благодарю, – в ее голосе прозвучало достоинство. – И ты превосходно выглядишь. Этот костюм тебе очень к лицу.
– Спасибо, Роза.
Она принесла из кухни два бокала и поставила на стол. Я открыл вино и разлил по бокалам.
– За тебя, – поднял в руке наполненный хрусталь.
– За меня, – поддержала она.
На губах остался терпкий привкус.
– Я вчера последовала твоему совету, – сказала она, теребя пальцами бокал.
– Какому именно? – уточнил я.
– Я еще раз подошла к незнакомому мужчине и поцеловала его...
На моем лице застыло удивление.
– К тому самому?
– Нет, к другому, – улыбнулась она. – Быть свободной – это действительно прекрасно. Я все время стремилась к свободе, когда была в отношениях с мужчиной, а когда ее получила, то не знала, что с ней делать.
– Сколько лет ты была замужем? – спросил я.
– Пять лет, – сдержанно сказала она. – Это очень много, я потратила лучшие годы своей жизни на худшего человека.
– Не говори так.
– Почему? – приподняла брови она.
– О бывших либо говорят хорошо, либо вообще не говорят.
Она улыбнулась.
– Тогда лучше не говорить.
Я сделал глоток, Роза последовала моему примеру.
– И что ты почувствовала, когда поцеловала того мужчину?
– Я почувствовала себя женщиной. Живой, сумасшедшей, верной себе и своему сердцу, абсолютно здоровой и красивой, – она засмеялась. – Ты бы видел лицо этого мужчины, когда я его поцеловала. Он застыл на месте, как статуя, не мог даже пошевелиться. А затем его тело расслабилось и поддалось моим чарам. Мы целовались всего несколько минут – и эти минуты стоили больше, чем пять моих последних лет.
– Понимаю.
– Он хотел попросить у меня номер телефона, но я ему сказала, что у меня нет телефона.
Я загадочно улыбнулся, и Роза это заметила.
– Я знаю, почему ты так улыбаешься. У тебя ведь тоже нет телефона.
– Верно, – согласился я, мысленно поаплодировав ей за ее внимательность.
– Зачем нужен телефон, если мне некому звонить? – сказала она.
– Браво! – воскликнул от восхищения я. Она повторила мои собственные слова. А затем я добавил: – Он даже имени у тебя не спросил?
– Спросил.
В моих глазах застыл вопрос.
– Я сказала, что меня зовут Роза.
– Почему ты не представилась своим настоящим именем? – я пристально посмотрел на нее.
Она задумалась.
– С тем именем связано все мое прошлое. Его произносили те люди, с которыми я не хотела бы связывать свою дальнейшую жизнь. С тем именем я похоронила себя прежнюю. Новое имя – это новая жизнь для меня. Я начинаю все с чистого листа...
Я ничего не ответил, а лишь посмотрел на нее с пониманием.
– Спасибо тебе за «Розу». Спасибо тебе за новую жизнь.
Я ничего не ответил, но на душе вдруг стало тепло.
– Значит, ты не продолжила с ним общение?
– С кем?
– С тем человеком, которого поцеловала.
– А, ты об этом... Нет! Это был всего лишь случайный поцелуй. Он ни к чему не обязывал. Такие мгновения неповторимы, и они запоминаются на всю жизнь. Второй поцелуй был бы лишним...
– Пожалуйста, – сердцем произнес я за «Розу».
Она перевела взгляд на книгу, лежавшую позади нее на подоконнике.
– Очень интересная книга, которую ты мне дал. Мне кажется, ее написала женщина.
– С чего ты это взяла? – с любопытством поинтересовался.
– Пьеро не может быть мужчиной, потому что чувствовать, как женщина, может только женщина. Мужчинам этого не дано, вы слишком толстокожие.
Я в душе засмеялся, а в ответ спокойно сказал:
– Да, это вполне возможно.
– Не возможно, а так оно и есть. Вы не знаете, на какие клавиши нажимать, чтобы женщина звучала.
– Когда женщину любишь, то пальцы наделены интуитивным талантом, – осторожно сказал я.
– Это ложь. Вычурные словечки из книги, бальзам для разбитых сердец.
Я не стал вступать с Розой в спор и решил остаться при своем мнении. Это была моя первая и последняя критика.
– А Шекспир. Тот еще знаток человеческой души. Он в наше время ходил бы по переходам и раздавал бы прохожим свои сонеты, как нечто библейское. Сейчас нет такой любви, о которой он писал. А библию понимает далеко не каждый, да и не всякий понимает так, как нужно ее понимать. Его бы на костре в наше время сожгли, как еретика в средние века за его ветхие заветы, которые не восхваляют Бога. Что это за слова такие: «Как в зеркало, глядясь в твои черты, я самому себе кажусь моложе».
– Меня никто так...
Она хотела продолжить, но вдруг замолчала. Я счел нужным сменить тему.
– Как ты нашла эту кофейню? – этот вопрос меня тревожил давно.

Я наполнил тем временем бокалы.
– Ты не поверишь, – вяло улыбнулась она.
– Еще как поверю, – настоял я.
Она сделала маленький глоток.
– Мне нужно было отпраздновать одно радостное событие.
– Развод?
– Да, откуда ты узнал? – удивилась она.
– Я же сидел за столиком перед твоим и все слышал.
– Ах, да... Я тогда тебя совсем не заметила. Так вот, я искала место, где можно было бы посидеть и выпить за этот свалившийся на мою голову праздник. Честно сказать, я готова была сесть даже на тротуар, но нормы приличия. Да плевать я на них хотела! – вдруг сказала она с жаром. – Тоже мне – мнение людей. Я всю жизнь из-за их мнения была не собой и делала не то, что хотелось мне, а то, что им хотелось видеть.
Спустя несколько секунд она немного остыла.
– Я наткнулась на эту кофейню совершенно случайно, и только подойдя ближе, я прочла на двери надпись: «Кофе». Мне показалось удивительным, что я никогда здесь не видела этой кофейни, хоть и проходила тысячу раз мимо нее. Когда я вошла в этот «подвал», то подумала, что чем меньше посетителей, тем для меня лучше. А если бы мне хотелось насладиться изысканным интерьером, то я бы пошла в ресторан на соседнем углу. Не пойму, что в этой кофейне можно было для себя найти, если даже кофе у них ужасный. Мне хотелось побыть наедине с собой, и в тот момент это было самое подходящее место...
– И ты, конечно же, села поближе ко мне. Ведь весь зал был забит... – с доброй насмешкой сказал я.
– Я не видела тебя, клянусь! В тот момент я никого вокруг себя не видела.
– Я верю. Это была просто шутка! Почему ты пришла на следующий день? И где ты взяла тот сборник сонетов?
Я уже давно допил свое вино, а она только сейчас.
– Почему я пришла? Я не могу тебе ответить на этот вопрос... – сказала, глубоко задумавшись. – А почему люди приходят на вокзал, стоят на перроне и смотрят на поезда?
– Но ведь из этой кофейни не было видно поездов.
– Как странно, мы оба сидели на вокзале и смотрели в окно – я видела проезжающие мимо поезда, а ты – мое отражение.
Она выдержала короткую паузу, а затем продолжила:
– И ни один поезд не остановился, чтобы взять меня в свой вагон. Мне было неважно, в каком направлении ехать, я бы, не задумываясь, села в любой. Лишь бы в нем было для меня место.
Я разлил остатки вина.
– А сборник... Я подошла к продавцу в книжном и попросила книгу, которая подходит к моему платью. Он осмотрел меня со всех сторон и принес из зала Шекспира. Этот пожилой мужчина сказал мне: «Не важно, в каком платье вы будете завтра, эта книга придется кстати к любому наряду».
Я посмотрел на Розу с изумлением.
– Потанцуем? – спросила она.
– С радостью.
Она выбрала пластинку с классической музыкой, включила виниловый проигрыватель и подошла ко мне. Я взял ее руку, а другой рукой обхватил талию. Роза была немного пьяна, я это заметил по ее неловким, расслабленным движениям.
– У меня кружится голова, – выдохнула она, а затем склонила голову мне на грудь.
Я танцевал с женщиной ранее, но от этого танца я не пьянел.
Она поцеловала меня в шею. Ее губы были холодными, как металл. От Розы приятно пахло, как мне показалось – цветами. Но я не стал вдыхать аромат, так как это был чуждый мне запах.
Роза расстегнула мне верхнюю пуговицу, я схватил ее за руку.
– Не нужно!
– Что не так? – она словно пришла в себя.
– Все не так, Роза...
Я отпустил ее руку и направился быстрым шагом в прихожую. Я обулся второпях, мне было стыдно за то, что я не мог ей ответить взаимностью. Небрежно накинув на себя пальто, я посмотрел в гостиную, но не стал с нею прощаться. Прощание – это сожаление о подошедшей к концу встрече. Я не удостоился чести, убегая, ей напоследок соврать. Я просто исчез, словно меня никогда и не было в ее жизни. Я оставил Розу одну, так как я не был ее поездом. Она видела во мне свое спасение. Я видел в ней свою гибель. Я больше никогда не видел Розу, это была наша последняя встреча. Наши пути разошлись, а немного позже исчезнет вокзал, на котором мы с ней однажды встретились.