Июль 1991 года

"На холодной земле стоит город большой..."

Магнитофон зажевывает ленту, и Гриша раздраженно постукивает по нему сигаретой. В кухне пахнет табачным дымом, пылью и чем-то кислым — может, это недопитая водка на подоконнике, а может, просроченная колбаса, оставленная с утра.

Город за окном, промокший от вечерней грозы, медленно засыпает. Свет в соседних домах мерцает, как догорающий уголь. Где-то на улице хлопнула дверь «Жигулей», кто-то лениво матерится. Гриша проводит ладонью по лицу, встает и подходит к окну. На девятом этаже видно далеко, но смотреть особо не на что: серые пятиэтажки, ржавые крыши гаражей, тёмные витрины магазинов, где уже полгода пустые полки.

Гриша работает грузчиком на складе. Его жизнь проста, как схема старого телевизора: работа – самогон – сон – работа. Иногда – работа – самогон – побоище на улице – сон – работа. Всё это тянется, как заклинившая плёнка.

Будни:

Утро всегда одинаковое. Звонок будильника, мерзкая горечь во рту, липкая жара за окном. Душ он принимает редко — вода в кране чаще ржавая, чем чистая. На кухне — черствый хлеб, пустая пачка «Космоса». Кофе нет. Из еды — кусок прогоркшего сала.

На складе та же рутина. Грузовики приходят под обед — старые «КамАЗы» и «ГАЗоны», доверху набитые мешками муки или ящиками сгущёнки. Разгружать их — ад: жарко, пыльно, спина ноет уже через час. Платят мало и не вовремя.

На складе работают такие же, как он — потерянные, с серыми лицами, с перегаром. Один — бывший офицер, ветеран войны в Афгане, другой — водитель, потерявший права за пьянку. Разговоры у всех одинаковые: "Работы скоро не будет. Город загибается. Союзу крышка."

Вечера:

Вечером — то же самое. Гриша приходит домой, бросает грязную майку на пол, включает магнитофон. В квартире душно. Он открывает окно, садится на подоконник с бутылкой дешёвой водки.

"Вместо тепла зелень стекла..."

Вздыхает. Вспоминает детдом, длинные коридоры с облезлой краской, завуча с прокуренным голосом. Тогда он мечтал вырваться оттуда. И вот — вырвался. Только куда?

Город пустеет. Всё, что ещё дышало, начинает задыхаться. Люди злые, усталые, все понимают, что старой жизни уже нет, а новой — не видно. Гриша не верит ни в какую политику. Как-то по телевизору показывали Верховную Раду, но он выключил. Все эти рожи не изменят его жизнь.

Он докуривает сигарету, сметает пепел с подоконника. Внизу, на тротуаре, кто-то орёт, зовёт Витьку. Машина проносится мимо, визжа тормозами.

Завтра опять на работу.

Суббота:

Гриша получает зарплату — деньги, которых хватит на две бутылки, пачку сигарет и немного еды. Идёт в магазин, где почти пусто: только консервированные бычки и бутылки с уксусом. У него нет выбора — берёт укроп, картошку, водку.

К вечеру приходят двое со склада — Юрик и Лёха. Пьют молча. Потом Лёха предлагает пойти на дискотеку. Гриша хмыкает: там ничего нового — пьяные девки, скучные рожи, а потом драка с кем-то из деревенских.

Но они всё равно идут.

Музыка гремит, глухо отдаваясь в полуразбитых стенах ДК. Люди толкаются, громко ржут, кто-то пытается танцевать. Гриша стоит у стены, курит, смотрит, как Юрик подкатывает к девчонке с дурацкими серёжками.

К утру он возвращается домой в крови и грязи. Драка вышла неудачной. Щека опухла, пальцы ноют. Гриша смотрит в зеркало — видит там пустые глаза.

Последние дни июля:

Лето в этом городе тягучее, как варёная резина. Жизнь давит на грудь, как груз, который он таскает каждый день.

Где-то в августе кто-то говорит, что в Москве скоро будет переворот.

Грише плевать.

Он снова садится на кухне, зажигает сигарету.

"Но если есть в кармане пачка сигарет..."

На улице пахнет дождём. Вечер тянется медленно, как закат на старой фотографии, а вместе с этим в воздухе чувствуется запах «перемен».