Глава 3

Пальцы снова не слушались. Арсений пытался застегнуть молнию на рюкзаке — рука дёрнулась, и бегунок застрял на половине, вцепившись в ткань. В комнату сквозь шторы пробивался серый свет, в воздухе висела пыль. За стеной гремела посудой мать — звон ложки о край кастрюли, шипение масла на сковороде, скрип открываемой дверцы шкафа. Парень дёрнул молнию сильнее. Бегунок поддался, палец соскользнул, ноготь оставил белую царапину на черной ткани. Он посмотрел на палец — кожа была сухой, на кутикуле заусеница, которую он содрал до мяса. Рюкзак закрылся.

В коридоре пахло блинами и растворимым кофе — густой, горьковатый запах, оседающий на одежде. Мать стояла у плиты в старом халате, волосы собраны в пучок, несколько прядей выбились, повисли вдоль щёк. Лицо ещё сонное, но уже напряжённое — складка между бровей, плечи подняты, как будто она готовилась к удару. Она всегда так стояла по утрам, будто ждала, что он скажет что-то, с чем она не справится.

— Садись.

— Спасибо, но я что-то не хочу...

— Сядь, говорю.

Голос резкий, но в нём не было злобы — только усталость, которая пряталась за приказом. Он сел. Блин на тарелке остывал, масло застывало жёлтыми разводами, по краям начала собираться корочка. Арсений смотрел на него, но не ел. Пальцы под столом сжимались и разжимались — он чувствовал, как мышцы напрягаются, как ногти впиваются в ладони, и не мог это остановить. Мать села напротив, подперла щеку рукой, глядя на него с высоты своих усталых глаз.

— Ты какой-то…

— Нормальный, — перебил он.

— Я не закончила.

— Нормальный, — повторил он, и голова дёрнулась вправо. Глаза расширились, брови поползли вверх — он чувствовал, как мышцы лица сокращаются сами по себе, как он не может это остановить. Он знал, что выглядит испуганным, хотя не был испуган. Он был зол — на себя, на неё, на то, что она смотрит. Злость поднималась откуда-то из живота, обжигала грудь, застревала в горле, но он не мог выдохнуть её.

Мать отвела взгляд. Сделала глоток кофе, поморщилась — остыл. Она поставила кружку на стол, и он услышал, как керамика стукнулась о дерево.

— Ты бы постригся, — сказала она в кружку. — Волосы в глаза лезут.

— Я сам решу.

— Ну сам, так сам, — она вздохнула, и плечи её опустились, как будто она сдалась. — Только не надо потом, что тебя никто не предупреждал.

Арсений хмыкнул — коротко, без веселья. Он быстро доел, чувствуя, как блин царапает горло, как он проваливается в пустой желудок. Встал, забрал рюкзак, натянул капюшон. В прихожей завязал шнурки — левый, правый, — и замер на мгновение, слушая, как за стеной стучит её сердце. Из кухни донеслось:

— Позвони после уроков.

— Позвоню.

Дверь хлопнула, и он шагнул в серое утро.

***

На улице было сыро. Вчерашний дождь не ушел, только превратился в мелкую взвесь, которая оседала на лице холодной пленкой. Двор спал — ни детей на качелях, ни бабок на скамейке. Только серая кошка на мусорных баках, которая даже не подняла голову, когда он проходил мимо.

До школы двадцать минут быстрым шагом. Сегодня он шел медленно. Смотрел под ноги, считал трещины в асфальте... Возле гаража с облупившейся краской, парень остановился и достал камеру. «Зенит М»... Он навел объектив на лужу — в ней отражалось небо, серое, рваное, как старая простыня. Нажал на спуск. Щелчок.
Еще один кадр: стена гаража, красная стрелка, указывающая в никуда. Еще — ветка тополя с желтым листом, единственным, который не упал.

Он спрятал камеру в боковой карман рюкзака. Застегнул молнию. Пошел дальше.

Школа встретила запахом хлорки и казенной еды — тяжёлый, маслянистый воздух оседал на языке, въедался в одежду. В коридорах первого этажа уже толпились ученики: кто-то сидел на подоконниках, болтая ногами, кто-то стоял у стен, уткнувшись в телефон. Арсений прошёл мимо, не поднимая головы. Капюшон натянут до бровей, руки в карманах толстовки — он чувствовал, как ткань натягивается на спине, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике. Он знал, что выглядит странно. Значит, на него не смотрят. Или смотрят, но отводят взгляд.

На втором этаже, у двери класса, он остановился. За дверью гудели голоса — знакомый утренний гул, похожий на шум прибоя. Рука легла на ручку, но он не открыл. Глаза заморгали чаще — веки дрожали, словно кто-то дёргал за ниточки, привязанные к его мышцам. Брови дёрнулись. Он зажмурился, вдохнул глубоко — носом, выдохнул ртом, чувствуя, как воздух царапает горло. Сосчитал до пяти, ощущая, как пульс отдаётся в висках, и открыл дверь.

Класс был почти полным. Кто-то обернулся, кто-то нет. Арсений прошёл к своей парте у окна, сел, положив рюкзак под ноги. Вера уже сидела на своём месте, снова выводя что-то в блокноте — карандаш двигался быстро, уверенно, оставляя на бумаге чёрные линии. Она подняла глаза на секунду, кивнула и снова уткнулась в рисунок.

Его взгляд упал на парту, и внутри всё оборвалось. На столешнице белели буквы — крупные, угловатые, врезанные в пластик мелом. Он смотрел на них, и воздух в груди застыл, будто кто-то сжал лёгкие изнутри. В ушах зашумело, звуки класса стали глухими, как сквозь воду. Он видел только эти буквы — они занимали всё поле зрения, не исчезали, даже когда он моргал, оставались перед глазами, будто выжженные на сетчатке. Потом шум вернулся — гул голосов, скрип стульев, чей-то смех. Он не знал, смеются ли над ним. Наверное, да.

Арсений сел, чувствуя, как край парты впивается в живот. Не стёр надпись. Просто положил тетрадь поверх букв, взял ручку. Пластик корпуса был скользким от пота, пальцы не слушались — он сжимал ручку слишком сильно, чувствуя, как она давит на костяшки, как напряжение передаётся от пальцев к запястью, к локтю, вверх по плечам. Он смотрел на свои руки — они дрожали, тряслись, не слушались, и он не мог заставить их успокоиться. Ручка в его пальцах ходила ходуном, и он просто держал её, не пытаясь писать, не пытаясь что-то с этим сделать. Только сидел, глядя в тетрадь, которая скрывала надпись, и ждал, пока дрожь утихнет сама.

Вера что-то сказала. Он не услышал. Она повторила, но тише:

— Ты в порядке?

— Да, — ответил он, и голос не дрогнул. Только брови поползли вверх, выдавая его с головой.

***

Урок тянулся бесконечно. Учительница — низкая, плотная, с вечно недовольным лицом — рассказывала про ионы и катионы, чертила на доске формулы. Арсений не слушал. Смотрел в окно. Дождь усилился, капли стекали по стеклу, искажая двор, деревья, серое небо.

Телефон в кармане пиликнул. Тихо, но в тишине, когда учительница отвернулась к доске, звук показался оглушительным. Арсений достал телефон под партой, посмотрел на экран.

Коля: «Слышь, ты живой?»

Он набрал ответ: «Да». Отправил. Через минуту новое сообщение: «А чё молчишь? Я волнуюсь». Еще одно: «Дергаешься там? Скажи честно».

Арсений смотрел на экран, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он хотел написать «Да, дергаюсь. Меня уже прозвали Дерганым. Я сижу в классе и боюсь поднять голову». Вместо этого набрал: «Все норм. Не пиши сейчас, я на уроке». И выключил звук.

Вера не смотрела на него. Рисовала. Карандаш скрипел по бумаге, выводя чьи-то волосы, глаза, изгиб шеи. Арсений украдкой взглянул на рисунок — девушка, похожая на Веру, но с другими чертами, более мягкими, почти прозрачными. Она рисовала себя? Или кого-то другого?

Он отвернулся к окну.

***

Перемена. Коридор гудел — голоса, шаги, смех, звонки. Арсений шёл к выходу из класса, когда толчок в плечо сбил его с шага. Рюкзак съехал набок, лямка впилась в ключицу, он качнулся вперёд, ударившись бедром о дверной косяк. От удара по ноге пробежала вибрация, в колене отозвалось глухой болью.

— Ой, прости, не заметил, — раздалось сзади.

Он обернулся. Кирилл стоял в двух шагах, ухмылялся, руки в карманах, плечи расправлены. Острые черты лица, быстрые глаза, на губах — усмешка. Рядом двое других, чьи имена Арсений ещё не запомнил. Андрея не было.

— Руки убери, — сказал Арсений тихо.

— А то что? — Кирилл сделал шаг вперёд. — Дёрнешься? Покажешь свой цирк?

Кто-то из свиты засмеялся. Арсений стоял, глядя в пол. В карманах кулаки сжимались и разжимались — он чувствовал, как ткань натягивается на костяшках. Смех затих в коридоре, шаги удалялись, а он всё стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как в груди тяжелеет с каждым вдохом. Он сглотнул — горло было сухим, язык прилип к нёбу. Только когда голоса стихли совсем, он смог выдохнуть.

***

В библиотеке пахло старой бумагой и тишиной. Пожилая женщина за столом подняла очки на лоб, посмотрела на вошедшего, но ничего не сказала. В дальнем углу, у окна, сидела Вера. Рисовала. Подняла голову, когда он сел напротив, и спросила:

— Что-то случилось?

— Кирилл, — ответил он, не уточняя.

— А Андрей? — спросила Вера, понимая, что происходит.

— Не было...

Она кивнула, будто это что-то значило. Арсений положил рюкзак на колени, расстегнул боковой карман, достал камеру. Не включал, просто держал в руках, перебирал пальцами кнопки, колесико настройки. Холодный металл успокаивал.

— Покажешь? — попросила Вера.

Он поднял голову.

— Что?

— Что ты снимаешь. Покажешь?

Он помедлил, потом включил камеру, пролистал до последних видео. Протянул девочке. Она смотрела на экран, не комментируя. Трещины на асфальте, лужи, руки, пустой коридор, его собственное лицо в туалете — бледное, испуганное, с расширенными глазами.

— Страшно, — сказала она, возвращая камеру.

— Что страшно?

— Твои глаза. Они как… будто ты ждешь удара.

Арсений убрал камеру в рюкзак. Застегнул молнию.

— Я жду, — сказал он. — Все время жду.

Они помолчали. За окном моросил дождь. Вера взяла карандаш, но не рисовала, просто вертела в пальцах.

— Ты можешь рассказать учителям, — сказала она не глядя.

— Чтобы стало хуже?

— А вдруг нет?

— В прошлой школе рассказал. — Он смотрел в окно, на серое небо. — Родители пришли, разбирались. А потом меня били сильнее, потому что я стукач. И перевели сюда.

Вера замолчала. Карандаш замер в ее пальцах.

— Это третья школа за два года, — добавил он тихо. — Дальше только коррекционная.

Она не нашла, что ответить. Просто кивнула и снова взялась за рисунок, но теперь ее рука дрожала.

***

После уроков Арсений задержался в классе – хотел дождаться, пока коридоры опустеют. Сидел на своем месте, смотрел в окно. Дождь кончился, но небо оставалось серым. В дверях появилась классный руководитель — Ирина Викторовна, молодая женщина с вечно усталым лицом и пучком волос на затылке. Она увидела его, замялась на секунду, потом вошла и села за соседнюю парту.

— Ты чего не уходишь? — спросила она.

— Жду, пока народ рассосется, — ответил парень, не глядя на нее.

Она кивнула, будто это был нормальный ответ. Потом посмотрела на его капюшон, на руки, спрятанные в карманах толстовки.

— Как тебе у нас? Не обижают?

Арсений поднял глаза. На секунду ему захотелось сказать правду. Вывалить все – про надпись на парте, про толчки в коридоре, про Дёрганого... Язык уже чесался, слова вертелись на губах.

— Нормально, – сказал он. — Все хорошо.

Учительница смотрела на него еще пару секунд. Потом встала, поправила пучок.

— Если что -- приходи. Я в кабинете до пяти.

— Хорошо, — кивнул он.

Она вышла. Арсений остался один. В классе пахло мелом и пылью. Парты стояли ровными рядами, на доске остались формулы, которые никто не стер. Он достал камеру, включил запись. Навел объектив на пустой класс.

— Кадр третий, — сказал он в объектив. Голос звучал глухо в пустоте. — Ко мне подошла учительница. Спросила, не обижают ли меня. Я сказал, что все хорошо.

Он замолчал. Голова дернулась вправо, потом влево. Свист вырвался из горла, тонкий, жалобный.

— Я соврал, — добавил он. — Потому что если сказать правду, станет хуже. Или не станет. Я не знаю. Я просто не знаю, что будет.

Он выключил камеру, убрал в рюкзак. Встал, натянул капюшон и вышел из класса. В коридоре уже было пусто. Только эхо его шагов гуляло под высокими потолками. На доске объявлений висело расписание, график дежурств, какое-то объявление про субботник. Он прошел мимо, не глядя. И остановился.

На стене, прямо перед выходом, кто-то написал маркером. Черным, толстым, размашисто:

«ДЁРГАНЫЙ, ИДИ ДОМОЙ».

Рядом кто-то пририсовал рожицу с высунутым языком.

Арсений смотрел на это, чувствуя, как лицо начинает жить своей жизнью. Глаза расширились, брови поползли вверх, губы сжались, пытаясь удержать свист. Он зажмурился, вдохнул, выдохнул. Открыл глаза. Надпись не исчезла.
Он подошел, попробовал стереть маркер рукавом. Толстовка немного испортилась — даже на черном рукаве остались пятна грязи, но буквы остались. Тогда он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь.

***

Дома мать снова спросила про школу. Он сказал «нормально» и ушел в комнату. Закрыл дверь, сел на кровать и  достал камеру. Пролистал видео — пустой класс, свое лицо, свои руки. Остановился на последнем кадре, где говорит «я просто не знаю, что будет». Пересмотрел раза три. Потом выключил и со вздохом положил камеру на стол.

Телефон пиликнул. Снова Коля: «Ты почему не отвечаешь? Я уже звоню, у тебя недоступен».
Еще одно: «Сеня, ты меня пугаешь».
Третье: «Ладно, не хочешь — не пиши. Но я волнуюсь».

Арсений посмотрел на экран. Написал: «Все хорошо. Просто устал. Завтра позвоню». Отправил и выключил звук.

В комнате темнело. Фонарь за окном зажегся, бросая желтый прямоугольник на пол. Парень лежал на кровати, даже не переодевшись, он смотрел в потолок, не моргая. Считал трещины. Одна, две, три. Потом сбился...

— Терпи, — сказал он в пустоту. — Ты слабак. Терпи.

Глаза закрылись только под утро.