Глава 2

Звонок прозвенел, и класс выдохнул — гул голосов, скрип стульев, топот. Арсений не двинулся с места. Сидел, вжав голову в плечи, чувствуя, как мимо него проносятся одноклассники. Кто-то задел его рюкзак, даже не заметив. Чей-то локоть толкнул его в плечо, чья-то рука скользнула по спинке стула. Взгляд, брошенный на него, был коротким и колючим — он оставил ощущение, будто по коже провели сухой веткой. Арсений не поднял глаз.

— Эй.

Голос был тихим, почти шёпотом. Он поднял голову. Девочка, которая сидела через проход, стояла рядом, сжимая блокнот на груди так, что костяшки пальцев побелели. Тёмные волосы, светлое лицо, глаза спокойные — она смотрела на него без любопытства, без жалости, просто смотрела.

— Ты как? — спросила она.

Он не сразу понял вопрос. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, а брови уже поползли вверх, выдавая его растерянность. Он чувствовал, как мышцы лица сокращаются сами по себе, как он не может это остановить. Сжал челюсть так, что зубы скрипнули, заставил себя выдохнуть — воздух вышел с хрипом.

— Нормально.

Она кивнула, будто поверила. Или просто не стала спорить.

— Я Вера. Если что — я в библиотеке на переменах. Там тихо.

Она не ждала ответа, развернулась и вышла. Арсений смотрел ей вслед, чувствуя, как веки начинают дрожать. Моргание участилось — он не мог это контролировать, веки подрагивали, как будто кто-то нажимал на кнопку внутри его головы. Он зажмурился, вдавил пальцы в переносицу, подождал, пока пульсация в глазах стихнет.

Библиотека. Он запомнил.

***

В коридоре было шумно. Арсений шел, опустив голову и натянув капюшон на глаза. Тяжелый рюкзак тянул плечо, а в его боковом кармане уютно лежала камера. Мальчик чувствовал ее через ткань, холодную и тяжелую. Сейчас ему хотелось достать ее, направить на что-нибудь — на трещину в плитке, на обшарпанную стену, на свет из окна. Но вокруг были люди. Слишком много людей.

Арсений завернул за угол, толкнул дверь туалета. Внутри было пусто и пахло хлоркой. Он зашел в кабинку, заперся и сел на крышку унитаза, сжимая в руках рюкзак. Недолго думая, Сеня достал камеру.

"Зенит М" лежала на ладони, тяжелая, надежная. Он включил ее, посмотрел на экран. Батарея почти полная, а память почти пустая — совсем недавно он переслал свои записи на флешку. Арсений снял капюшон, посмотрел в объектив, потом перевел камеру на свои руки. Пальцы дрожали, и он снимал эту дрожь, крупным планом, как будто это было что-то важное.

— Ты справишься, – сказал он себе шепотом. — Просто будь невидимым.

Свист вырвался неожиданно — тонкий, пронзительный, как сигнал. Он зажал рот ладонью, но звук повторился сквозь пальцы. В туалете было тихо, и свист казался оглушительным. Он замер, прислушиваясь. Никто не вошел. Арсений опустил руку и тихо выдохнул. Посмотрел на камеру и нажал на запись.

— Кадр первый, — сказал он тихо. — Новая школа. День первый. Я сижу в туалете и боюсь выйти.

Он замолчал, глядя в объектив. Глаза расширились, брови поползли вверх. Он выглядел испуганным. Потому что был испуган. Подумав об абсудре всей этой ситуации, парень улыбнулся и нервно хмыкнул, стараясь сдержать смех.

— У меня синдром Туретта, — добавил он. — Я не псих и не придурок. Я просто... такой. И это не моя вина.

Он выключил камеру, убрал в боковой карман рюкзака. Потер лицо ладонями. Встал, поправил капюшон и наконец вышел из кабинки.

В раковине кто-то оставил мокрый след, вода капала из крана. Он посмотрел в зеркало. На него смотрело бледное лицо с резкими скулами, русые волосы спутались от капюшона, серо-зеленые глаза казались слишком большими на худом лице. Он выглядел уставшим. Испуганным. Он отвернулся и вышел.

***

Следующий урок был литературой. Арсений зашел в класс последним, сел на свое место у окна. Вера уже сидела, рисовала в блокноте. Она не подняла глаз. Хорошо. Он тоже не поднял.
Вскоре в класс вошла учительница, поправила очки и начала говорить про "Героя нашего времени". Арсений слушал краем уха, а сам смотрел в окно. За стеклом моросил дождь, капли стекали по стеклу, искажая двор, деревья, чью-то фигуру в капюшоне. Он следил за одной каплей, пока она не сорвалась вниз.

Телефон пиликнул в кармане. Тихо, но в тишине класса это прозвучало громко. Учительница не обернулась. Он достал телефон, посмотрел экран под партой.

Коля: «Ну как там? Не выгоняют?»

Он набрал ответ: «Все нормально. Класс обычный, учителя тоже.» Отправил. Через минуту пришло новое сообщение.

Коля: «А чё сидишь тогда молчишь? Рассказывай давай»

Он посмотрел на экран, потом на доску, потом снова на экран. Пальцы замерли. Голова дернулась вправо, он успел прижать ее плечом — сделал вид, что поправляет воротник.

Набрал: «Потом. Я на уроке». Он сунул телефон в карман, ничего больше не отвечая.

***

На следующей перемене он пошел в библиотеку. Она оказалась маленькой, тесной, с высокими стеллажами и запахом старой бумаги. За столом сидела пожилая женщина в очках, листая журнал. В дальнем углу, у окна, сидела Вера. Она подняла голову, когда он вошел, и кивнула на место напротив.Арсений молча принял приглашение, подошел к однокласснице и сел, положив рюкзак на пол. Он молчал. Она молчала тоже. Тишина была странной — не той, от которой хочется убежать, а той, в которой можно просто сидеть. Он смотрел в окно. Она рисовала.

— Ты рисуешь? — спросил он наконец.

— Да, — ответила его новая одноклассница, не поднимая глаз. — А ты?

— Я снимаю. На камеру.

Вера подняла взгляд. Впервые за весь день Арсений не отвел глаза.

— Что снимаешь?

— Разное. Трещины, лужи, свет...

Она улыбнулась. Легко, почти незаметно.

— Это интересно.

— Ничего интересного, — сказал новенький, и тут же голова дернулась влево. Он отвернулся к стене, сделал вид, что разглядывает корешки книг.

— Моему брату тоже говорили, что его рисунки - ничего интересного, — сказала Вера спокойно. — Он все равно рисует.

Сеня посмотрел на нее. Она не смотрела на его тики. Или делала вид, что не замечает. Это было почти одно и то же.

— А что у него? — спросил он.

— Аутизм, — сказала Вера просто. — Он не говорит. Но рисует.

Они помолчали. Арсений смотрел на ее руки — пальцы в чернилах, карандаш зажат крепко, уверенно.

— Ты поэтому подошла? – спросил он. — Потому что я дергаюсь?

Вера подняла глаза от рисунка.

— Потому что ты сидел и выглядел так, будто тебе нужен человек, — сказала она спокойно. — А дергаться можешь сколько хочешь. У меня брат вообще не говорит, я привыкла.

Он смотрел на нее, не зная, что ответить. Голова дернулась в сторону, и он не стал это скрывать. Пусть видит.

— Это синдром Туретта, – сказал он. — Я не специально.

— Я примерно знаю, что это такое, — ответила она. — И я не сказала, что ты специально.

Арсений хотел сказать что-то еще, но в горле запершило. Глаза расширились, и он знал, что сейчас начнется. Свист. Или хмык. Или этот дурацкий удивленный звук, который делал его похожим на ребенка.

Мальчик встал, резко, почти опрокинув за собой стул.

— Мне пора.

Вера не остановила его. Только посмотрела, как он выходит, и вернулась к рисунку.

***

В коридоре парень почти бежал, натягивая капюшон так, что ткань закрывала половину лица. Кабинет, где должен был быть следующий урок, он нашёл не сразу — прошёл мимо дважды, прежде чем заметил табличку. Зашёл, сел на заднюю парту, уткнулся в телефон. Коля написал ещё три сообщения. Он не открыл их — просто смотрел на имя друга на экране, чувствуя, как в горле застревает ком.

Урок тянулся долго. Арсений не слушал, смотрел в окно, следил за каплями, которые стекали по стеклу, оставляя за собой мокрые дорожки. Вера вошла в класс через пять минут после звонка, извинилась за опоздание и села на своё место, не глядя на него. Он почувствовал, как в груди что-то сжалось — не боль, а тянущее ощущение, будто кто-то сжал его рёбра изнутри. Хорошо. Так лучше. Он сам всё испортил, как всегда. Она не должна была к нему подходить. Никто не должен.

После уроков он остался в кабинете информатики. Учительница разрешила посидеть, сказала, что у неё совещание, и ушла. Тишина в кабинете была густой, она давила на уши. Парень достал камеру из бокового кармана рюкзака. Пальцы дрожали, когда он проверял настройки — кнопки казались слишком маленькими, пальцы слишком крупными. Пролистал отснятое: себя в туалете, руки, дрожь. Странное видео. Он почти удалил его, но передумал. Оно было ему нужно. Он не знал зачем, но знал — нужно.

В кабинет зашли трое. Он узнал их сразу, ещё до того, как они заговорили. Впереди — высокий, коренастый парень с тёмными коротко стрижеными волосами, тяжёлой линией челюсти и широкими скулами. Он смотрел исподлобья, даже когда просто стоял. Руки крупные, с обломанными ногтями, на костяшках — ссадины. Это был Андрей. За ним двое: один с острым лицом и быстрыми глазами, весь как на пружине, второй — ниже, молчаливый, держался чуть позади.

— Новый, да? — спросил Андрей, глядя на камеру в руках Арсения.

Арсений сунул её в боковой карман рюкзака — слишком быстро, молния заела, и он дёрнул её сильнее, чувствуя, как ноготь царапает ткань.

— Фотоаппарат, — сказал он. — Просто фотоаппарат.

— Фотограф, блин, — усмехнулся тот, с острым лицом. Кирилл. Арсений запомнил имя.

Андрей подошёл ближе. Арсений не поднял глаз, смотрел в парту, чувствуя, как взгляд скользит по его лицу, по капюшону, по рукам, которые начали дрожать. Он сжал их в кулаки, но дрожь не уходила.

— А чего ты дергаешься? — спросил Андрей. — Это прикол такой?

Арсений сжал пальцы под партой так, что ногти впились в ладони.

— Нет. Это синдром Туретта. Я не специально.

Кирилл усмехнулся громче.

— Чего-чего? Синдром? Ты серьёзно?

— Это болезнь, — сказал Арсений, чувствуя, как голова дёргается чаще, как мышцы лица начинают свой бесконечный танец. — Я не могу это контролировать.

Андрей смотрел на него, чуть склонив голову. Как на насекомое, судьбу которого ещё не решил: раздавить или отпустить. Воздух в кабинете стал плотным, он с трудом входил в лёгкие.

— Ну и чё, — сказал он наконец. — Болезнь, не болезнь, а выглядит смешно.

Он развернулся, кивнул своим, и они вышли, оставив дверь открытой. Смех Кирилла ещё несколько секунд доносился из коридора, пока шаги не затихли.

Арсений сидел не двигаясь, чувствуя, как сердце колотится в горле, как пот выступает на ладонях. Потом достал камеру, снова нажал запись. Красная точка загорелась.

— Кадр второй, — сказал он в объектив. Голос звучал глухо, как из-под воды. — Они знают. Теперь все знают, что у меня синдром Туретта. Что я дергаюсь не потому, что псих. Не потому, что придурок. Потому что болезнь.

Он замолчал, глядя в объектив. Глаза расширились, заморгали, но он не стал выключать запись.

— Это не моя вина, — сказал он. И повторил, тише, как заклинание, которое он пытался внушить себе: — Это не моя вина.

Он выключил камеру, убрал её в рюкзак. Встал, надел рюкзак на плечо, поправил капюшон. Вышел в коридор — пустой, тихий после уроков. Только эхо его шагов гуляло под высокими потолками.

Перед уходом он решил заглянуть в кабинет классного руководителя. Но её не оказалось на месте. Он уже собрался уходить, когда его взгляд упал на доску. Мелом, крупно, размашисто, с нажимом — тот, кто писал, давил на мел так сильно, что белая крошка осыпалась на пол.

«ДЁРГАНЫЙ».

Арсений смотрел на это слово, чувствуя, как буквы врезаются в него, как они встают перед глазами, даже когда он моргает. Он подошёл, взял тряпку, стёр надпись. Мел оставил белую пыль на пальцах, на рукаве. Он посмотрел на свою руку, потом на пустой класс.

— Это не моя вина, — сказал он тихо, и слова прозвучали глухо, как будто он сам в них не верил.