Глава 6.1
Проснувшись в понедельник в семь, я спешно умылся, побрился и, не позавтракав, сразу пошел в кабинет коменданта за разрешением на двухдневную поездку в горы. Я и прежде несколько раз отправлялся в небольшие походы, когда возникало свободное время, поэтому комендант лишь кивнул. В переполненной утренней электричке я добрался до токийского вокзала, где купил билет на свободное место до Киото, буквально пулей влетел в самый скорый поезд «Хикари» и только там слегка перекусил сэндвичами и горячим кофе. Примерно с час подремал.
В Киото поезд пришел почти в одиннадцать. По инструкции Наоко, я сел в автобус и доехал до станции Сандзё. Там нашел автобусный терминал некоей частной железной дороги и спросил, когда и с какого перрона отправляется автобус номер шестнадцать. В одиннадцать тридцать пять с самой дальней остановки. До нужного мне места - чуть больше часа. Я купил билет, пошел в ближайший книжный магазин и приобрел себе карту. Расположившись на скамейке в зале ожидания, я искал, где именно находится «Амирё». Судя по карте, где-то далеко в горах. Автобус, продвигаясь на север, переваливает несколько хребтов, потом дорога заканчивается, а он разворачивается и едет обратно в город. Моя остановка - почти рядом с конечной. «Оттуда вверх ведет тропинка, пройдешь по ней минут двенадцать и увидишь "Амирё"», - писала Наоко. «В горах должно быть тихо», - подумал я.
Посадив двадцать пассажиров, автобус отправился. Он ехал вдоль реки Камо на север от города. Пейзаж становился все унылее, все чаще мелькали поля и пустыри. Черная черепица крыш и полиэтиленовые парники купались в ярких лучах осеннего солнца. Вскоре автобус углубился в горы. На серпантине дороги водитель едва успевал вертеть рулем влево-вправо, и меня слегка затошнило. В желудке переливался утренний кофе. Постепенно повороты стали попадаться реже, я было облегченно выдохнул - как вдруг автобус въехал в зябкую рощу криптомерии. Деревья росли густо, как в первобытном лесу, закрывали солнце, окутывая все мраком. Внезапно воздух из открытого окна стал холодным и заколол кожу своею влагой. Автобус долго ехал по этой чаще, и когда уже начало казаться, что весь мир навеки заполонили криптомерии, лес закончился, и мы выехали в горную котловину. Вокруг раскинулись зеленые поля, а вдоль дороги текла красивая речка. Вдалеке виднелась тонкая струйка дыма, висело постиранное белье, лаяли собаки. Перед одним домом высилась поленница дров под самую крышу, а наверху спала кошка. Дома-то вдоль дороги стояли, однако совершенно не попадались на глаза люди.
Картина повторялась несколько раз: автобус то углублялся в лес, то выезжал к жилью и опять углублялся в лес. На каждой остановке в деревеньках выходило по несколько человек, но при этом никто не садился. Через сорок минут автобус остановился на перевале, с которого открывался красивый вид. Водитель объявил, что здесь придется подождать минут пять-шесть, так что желающие могут выйти. Оставшиеся пассажиры - четыре человека, включая меня, - спустились на землю, размялись, покурили, любуясь расстилавшейся перед глазами панорамой Киото. Водитель справил малую нужду. Красиво загорелый мужчина лет пятидесяти, севший в автобус с большой коробкой, перевязанной веревкой, спросил, куда я собираюсь? В горы? Объяснять что-то было лень, и я сказал «да».
Вскоре с другой стороны поднялся автобус и остановился сбоку от нашего. Вышел водитель, перекинулся парой слов с коллегой, и оба разошлись по кабинам. Пассажиры вернулись на места, и автобусы тронулись каждый в свою сторону. Почти сразу стало понятно, зачем мы стояли на перевале. Едва спустившись, дорога резко сузилась так, что два автобуса ни за что бы не разъехались. Навстречу попадались машины и микроавтобусы, и всякий раз кому-нибудь приходилось сдавать назад до специального кармана дороги, плотно прижимаясь к краю. Жилье в речной долине стало поменьше, поля - уже, горы - круче и подступали прямо к дороге. И только собак не убавлялось. Стоило показаться автобусу, они поднимали лай, как бы соревнуясь между собой.
Вокруг остановки, где я вышел, не было ничего: ни домов, ни полей. Лишь одиноко возвышался знак остановки, протекала узкая речушка, и начинался пешеходный маршрут. Я закинул рюкзак на спину и начал взбираться по этой тропинке. По левую руку протекала река, по правую тянулся смешанный лес. Я поднимался так минут пятнадцать, а затем справа показалась боковая дорога, по которой могла бы проехать машина. На въезде маячил щит: «"Амирё". Посторонним вход воспрещен».
На дороге отчетливо виднелись следы колес. Из соседних зарослей изредка доносилось хлопанье птичьих крыльев. Резкий звук, точно его усилили специально. Вдалеке раздался одинокий ружейный выстрел - но очень тихо, будто сквозь многослойный фильтр.
За рощей виднелась белая каменная ограда, примерно моего роста. Над ней - ни сетки, ни проволоки. При желании перелезть можно запросто. Черные створки ворот железные, по виду прочные, но сами ворота распахнуты настежь. В сторожке - ни малейшего признака охраны. Сбоку от ворот висел такой же щит, как на въезде. Но в сторожке, видимо, кто-то все же обитал: в пепельнице скрючились три окурка, в чашке - недопитый чай, на полке стоял транзисторный приемник, сухо отсчитывали время часы на стене. Я решил подождать привратника, но никто возвращаться сюда, похоже, не собирался. Тогда я два-три раза нажал на кнопку звонка. Сразу за воротами начиналась парковка, на которой стояли микроавтобус, джип и темно-синий «вольво». Всего три машины на стоянке, рассчитанной минимум на тридцать.
Через две-три минуты со стороны рощи показался привратник в темно-синей форме верхом на желтом велосипеде - высокий лысоватый мужчина лет шестидесяти. Он прислонил велосипед к сторожке и извинился, что заставил меня ждать, но сожаления в голосе его было маловато. На крыле велосипеда белой краской было выведено число «32». Когда я назвался, мужчина куда-то позвонил, дважды повторив мое имя. Ему что-то сказали, в ответ на это он отчеканил: «Да, хорошо, понял!» - и положил трубку.
- Идите, значит, в главный корпус. Там спросите Исида-сэнсэя, - сказал он. - Пойдете по этой тропинке, увидите кольцевую дорожку. Повернете на второе... слышите? - на второе слева ответвление. Упретесь в старый особняк. Далее нужно повернуть направо и пройти через еще одну рощицу. В глубине - бетонное здание. Это и есть главный корпус. Везде расставлены указатели, так что заблудиться трудно.
Следуя указаниям привратника, я свернул на вторую слева дорожку, и в глубине рощицы показался старый дом, с виду похожий на обветшавшую дачу. Во дворе виднелись красивые камни, хорошо ухоженные деревья, свешивались фонарики. Судя по всему, раньше здесь и была чья-то дача. Я свернул направо, пересек рощу и увидел перед собой трехэтажное здание из железобетона. Выстроили его в ложбинке, и, несмотря на свои три этажа, оно не производило особого впечатления. Фасад выглядел просто и опрятно.
Вход оказался на втором уровне. Поднявшись на несколько ступенек, я открыл стеклянную дверь и вошел. В приемной сидела молодая девушка в красном платье. Я представился и сказал, что мне нужно увидеться с Исида-сэнсэем. Девушка улыбнулась, показала мне на коричневый диван и еле слышно предложила немного подождать. Затем набрала номер. Я снял с плеча рюкзак, сел на воздушно-мягкий диван и осмотрелся. Чистый и уютный холл. Несколько горшков с декоративными цветами, на стене - очень приличная картина маслом, в натертом до блеска полу отражается моя обувь. Дожидаясь сэнсэя, я неотрывно смотрел на это отражение.
- Вот-вот придет, - один раз обратилась ко мне девушка. Я кивнул. В голове пронеслась мысль: «Как же все-таки здесь тихо». Вокруг - ни единого звука. «Как будто у них сейчас сиеста, - подумал я. - И люди, и звери, и насекомые, и деревья - все будто уснули в этот тихий полдень».
Однако вскоре послышались мягкие шлепки резиновых подошв. Появилась женщина средних лет с очень короткими и жесткими на вид волосами. Уселась рядом со мной и закинула ногу на ногу. Пожала мне руку - и при этом внимательно рассмотрела ее с обеих сторон.
- Судя по всему, последние несколько лет музыкальные инструменты брать в руки не приходилось? - первым делом спросила она.
- Точно, - удивился я.
- По рукам видно. - И она улыбнулась.
Странная женщина. На лице - очень много морщин, они бросаются в глаза, но не старят ее, а наоборот подчеркивают превосходящую любой возраст молодость. Эти морщины ей к лицу, будто лежали там с самого рождения. Смеется она - смеются вместе с ней морщины. Сердится - и морщины сердятся. А когда она не смеется и не сердится, морщины, вдруг ставшие ироничными, вальяжно расползаются по лицу. Женщине - под сорок, она не только приятная, но и чарующая. И она понравилась мне с первого взгляда.
Ее волосы были пострижены как попало, местами торчали дыбом, челка неровно спадала на лоб, но при этом прическа ей очень шла. Голубой халат поверх белой майки, хлопковые ярко-кремовые брюки и кроссовки. Худая настолько, что груди почти не видно. Ее губы то и дело саркастично кривились, а в уголках глаз шевелились мелкие морщинки. Этакая душевная и умелая брюзга-плотничиха.
Она слегка опустила подбородок и, скривив губы, осмотрела меня с головы до ног. Казалось, сейчас достанет из кармана рулетку и обмерит всего меня.
- Умеешь играть на инструментах?
- Нет, не умею, - ответил я.
- Жаль. Хорошо, если хоть на чем-нибудь играл бы.
- Точно, - ответил я, совершенно не понимая, к чему эти разговоры о музыке.
Она достала из нагрудного кармана сигарету «Сэвэн Старз», прикурила и с наслаждением выпустила клуб дыма.
- Значит, тебя зовут Ватанабэ? Я подумала, что перед встречей с Наоко тебе будет полезно кое-что послушать. Поэтому первым делом устроила этот разговор. Это заведение немного отличается от всех остальных, и если не знать, в чем дело, можно попасть впросак. Ты, наверное, толком ничего о нем и не слышал?
- Нет, почти ничего.
- Ну, тогда начнем с самого начала, - сказала она и, как бы о чем-то вспомнив, щелкнула пальцами. - Ты обедал? Поди голодный?
- Чего-нибудь бы съел.
- Тогда пошли в столовую. За едой и поговорим. Обед уже закончился, но если пойти прямо сейчас, что-нибудь еще осталось.
Она встала раньше меня и быстрыми шагами прошла по коридору, спустилась по лестнице и зашла в столовую на первом этаже. Столовая была рассчитана человек на двести, но сейчас использовали только половину мест. Другая половина была отделена перегородкой. Казалось, будто я попал на курорт не в сезон. На обед давали картофельное рагу с лапшой, овощной салат, апельсиновый сок и хлеб. Как и писала Наоко, овощи оказались на удивление вкусными. Я съел все подчистую.
- А ты действительно очень аппетитно ешь, - восхитилась женщина.
- Так ведь... вкусно. К тому же, я с утра ничего не ел.
- Если хочешь, съешь мою порцию. Вот. Я уже сыта. Ну как, будешь?
- Не откажусь.
- У меня малюсенький желудок - много не влезает. А если чего-то не хватает, я курю, - сказала она и достала еще одну сигарету. - Да, совсем забыла. Зови меня Рэйко. Меня все так зовут.
Она с любопытством наблюдала, как я, не забывая откусывать хлеб, ел ее порцию рагу.
- Вы - лечащий врач Наоко? - поинтересовался я.
- Я - врач? - Она удивленно скривилась. - С чего ты взял?
- Мне сказали найти Исида-сэнсэя.
- А-а, вот в чем дело. Да. Я здесь преподаю музыку, вот некоторые и зовут «сэнсэй». На самом деле, я тоже больная. Но живу здесь уже семь лет, преподаю музыку, помогаю канцелярии и уже сама не знаю, кто я: пациентка или сотрудница. Наоко не писала обо мне?
Я помотал головой. Она смутилась.
- Стало быть, мы с Наоко живем в одной комнате. То есть, соседки. С ней интересно. Разговариваем на разные темы. Нередко и о тебе.
- Например?
- Кстати, прежде всего тебе нужно объяснить вот что, - совершенно пропустив мимо ушей мой вопрос, сказала Рэйко. - Первым делом ты должен понять: здесь не обычная больница. Проще говоря, здесь не лечат, а опекают. Несомненно, здесь есть врачи, которые ежедневно делают обход. Но он, по сути, сводится к измерению температуры. Никакой «усиленной терапии», как в обычных больницах, здесь нет. Поэтому нет решеток, и ворота распахнуты настежь. Люди приходят сюда по своей воле и так же, по своей воле, уходят. Но принимают сюда только тех, кому желательна такая опека. Кого попало не берут: те, кому требуется специализированное лечение, направляются в заведение по профилю. Пока ясно?
- В целом, да. Кроме одного: в чем заключается «опека»?
Рэйко, выдохнув дым, допила апельсиновый сок.
- Жизнь здесь - и есть опека. Правильный режим, физкультура, отдаленность от внешнего мира, спокойствие, чистый воздух. Мы сами выращиваем овощи и практически живем на самообеспечении. Нет ни телевизора, ни радио. Совсем как в популярных ныне коммунах. Правда, в отличие от коммун, чтобы попасть сюда, приходится немало заплатить.
- Что, так дорого?
- Не очень дорого, но немало. Заведение-то, сам видишь, какое. Просторное, пациентов мало, персонала - достаточно. Я, например, здесь уже давно, наполовину как персонал, поэтому денег с меня не берут. И то ладно... Кофе хочешь?
Я сказал, что хочу. Она затушила сигарету, поднялась, налила из кофейника две чашки и принесла их на стол. Положила сахар, перемешала и, скривившись, выпила.
- Этот санаторий - предприятие не прибыльное. Поэтому и расходы относительно невелики. Один человек пожертвовал землю. Раньше вся эта территория была его дачей. Еще лет двадцать назад. Видел старый особняк?
- Видел, - сказал я.
- Тогда других построек не было. Он собрал здесь больных и устроил групповую опеку. Зачем ему это понадобилось? Его сын страдал душевным расстройством, и один врач посоветовал ему попробовать такой метод. Теория сводилась к том у, что если жить в уединении, помогая друг другу, физически работать под контролем врачей, с помощью их советов - можно вылечивать некоторые душевные заболевания. Вот так все и началось. Постепенно расширялись, получили юридический статус, обзавелись полями, пять лет назад построили спортзал.
- И как - лечение оказалось эффективным?
- Да. Конечно, не панацея, некоторым не помогает, но немало людей, кого в других местах считали безнадежными, вышли отсюда здоровыми. Самое ценное здесь - все друг другу помогают. Люди понимают собственную неполноценность и стараются друг друга поддерживать. В других местах все иначе. К сожалению. В других местах врач - это врач, больной - это больной. Пациент ждет от врача спасения, и врач его спасает. Мы же здесь спасаем друг друга. Мы - зеркало друг друга, а врачи - наши товарищи. Они рядом, они приходят нам на помощь, когда считают это необходимым. Однако бывают случаи, когда мы спасаем их. Когда разбираемся в чем-то лучше. Например, я даю одному врачу уроки игры на пианино, а еще один пациент учит медсестру французскому. Среди больных немало талантливых профессионалов. Поэтому здесь все мы равны. И пациенты, и персонал, и даже ты. Пока ты здесь, ты - один из нас. Я помогаю тебе, а ты - мне. - И Рэйко расправила морщины на лице в доброй улыбке. - Ты помогаешь Наоко, а она - тебе.
- Что мне нужно делать? Конкретно?
- Во-первых, самому хотеть помочь и считать, что кто-то должен помочь тебе. А во-вторых, быть честным. Не лгать, ничего не замалчивать и не скрывать то, что тебя беспокоит. Только и всего.
- Постараюсь, - сказал я. - А почему вы живете здесь семь лет? Сколько мы беседуем, я не заметил ничего странного.
- Это днем, - мрачно обронила Рэйко. - А ночью - конец всему. С приходом темноты у меня выступает пена и я катаюсь по полу.
- Что, правда? - спросил я.
- Враки. С какой бы стати? - изумленно замотала она головой. - Я уже вылечилась. В настоящий момент. Просто мне нравится жить здесь и помогать выздоровлению других людей. Преподаю музыку, выращиваю овощи. Все - как друзья. С другой стороны, что у меня есть во внешнем мире? Мне уже тридцать восемь, скоро сорок. В отличие от Наоко. Ну, уеду я отсюда, никто меня не ждет, податься некуда - ни друзей, ни приличной работы. К тому же, я провела здесь целых семь лет. Что творится в мире - совсем не знаю. Ну, конечно, время от времени я читаю в библиотеке газеты. Но ни разу за все годы не отлучилась от этого места ни на шаг. Допустим, уйду я отсюда, и что?
- Может, откроется новый мир? - предположил я. - Есть смысл попробовать.
- Может, ты и прав, - сказала Рэйко, теребя в руках зажигалку, - но дело в том, Ватанабэ, что у меня есть на то свои причины. Если хочешь, как-нибудь расскажу.
Я кивнул.
- А как Наоко, ей лучше?
- Да, мы так считаем. Первое время она была в таком смятении, что мы за нее сильно переживали. Сейчас успокоилась, уверенно разговаривает и может спокойно выражать свои мысли... Одним словом - на пути к выздоровлению. Однако ей нужно было начать лечение намного раньше. Симптомы появились, когда умер Кидзуки. Об этом должны были знать и ее семья, и она сама. К тому же... семейные обстоятельства...
- Какие обстоятельства? - удивился я.
- А ты не знал? - в свою очередь, еще больше удивилась Рэйко.
Я помотал головой.
- Тогда спроси об этом у Наоко сам. Так будет лучше. Она о многом собирается честно тебе поведать. - Рэйко еще раз помешала ложечкой кофе и сделала глоток. - И еще. Есть одно правило, о котором лучше сказать тебе сразу: вам с Наоко нельзя оставаться вдвоем. Такие порядки. Наедине с посетителем оставаться запрещается. Поэтому постоянно требуется присутствие наблюдателя - то есть, меня. Так что извини, но с этим придется смириться. Хорошо?
- Хорошо, - улыбнулся я.
- Но ты не стесняйся. Разговаривай с Наоко о чем захочешь, и не обращай на меня внимания. Я знаю о вас, пожалуй, все.
- Все?
- Почти, - ответила она. - Ну а как иначе? Мы ведь проводим групповые сессии, поэтому знаем друг о друге много разного. К тому же, постоянно беседуем с Наоко наедине. Здесь особо скрывать нечего.
Я пил кофе и смотрел на лицо Рэйко.
- Если честно, я не совсем понимаю, правильно ли поступил по отношению к Наоко в Токио. Долго об этом размышлял, но до сих пор не могу дать себе ответ.
- Этого не знаю ни я, - сказала Рэйко, - ни Наоко. Вы сами должны это обсудить и понять. Ведь так? Что бы ни происходило, все - к лучшему. Лишь бы вы понимали друг друга. А о том, правильно это или нет, можно подумать после.
Я кивнул.
- Думаю, мы втроем сможем друг другу помочь: ты, Наоко и я. Быть честными друг к другу и хотеть помочь - вот главное. Временами от такого треугольника очень даже неплохой эффект. Ты сколько здесь пробудешь?
- Послезавтра вечером хочу вернуться в Токио. На работу нужно. А в четверг у меня контрольная по немецкому.
- Хорошо, тогда оставайся у нас. И денег с тебя никто не возьмет, и поговорить сможешь вдоволь, не обращая внимания на время.
- У кого это - у нас?
- У меня и Наоко. Комнаты - раздельные, есть диван-кровать. Так что за ночлег не беспокойся.
- А ничего, что так? В смысле, что посетитель-мужчина ночует в комнате женщин?
- Ну ты же не полезешь ночью к нам в спальню и не станешь по очереди насиловать нас?
- Конечно, нет.
- Тогда какие проблемы? Ночуй у нас - поговорим обо всем не спеша. Так будет лучше. Сможем лучше понять друг друга, послушаешь, как я играю на гитаре. Говорят, неплохо.
- Вам действительно это не в тягость?
Рэйко зажала во рту третью сигарету, скривила уголки рта и прикурила.
- Мы вдвоем уже говорили на эту тему. И вместе приглашаем тебя. В частном порядке. Думаю, такое предложение лучше вежливо принять.
- С удовольствием, - сказал я.
Морщины в уголках глаз Рэйко стали глубже, и она посмотрела мне в глаза.
- Как-то странно ты говоришь, - заметила она. - Не хочешь ли ты сказать, что подражаешь тому пареньку из «Над пропастью во ржи»?
- Да ну, - рассмеялся я в ответ.
Рэйко смеялась, не выпуская сигарету изо рта.
- А ты - человек прямой. По тебе видно. Я здесь давно и столько за это время повидала разных людей... Я разбираюсь, кому открыть душу можно, а кому - нет. Вот тебе - можно. Если точнее, ты можешь распахнуть человеку душу, если захочешь.
- И тогда что?
Рэйко весело сложила на столе руки.
- Человек поправится.
Пепел упал на стол, но она этого не заметила.
Мы вышли из главного корпуса, миновали пригорок, оставили позади бассейн, теннисный корт, баскетбольную площадку. На корте играли двое мужчин: худощавый пожилой и упитанный молодой. Играли неплохо, но на мой взгляд, - в какую-то совсем иную игру. Казалось, они даже не играют, а увлечены упругостью мяча и занимаются его исследованием. Как-то вдумчиво, с энтузиазмом они перебрасывали мяч друг другу и при этом обливались потом. Игравший к нам ближе молодой, увидев Рэйко, прервал игру, подошел и, улыбаясь, обменялся с нею парой-тройкой фраз. В стороне от корта человек бесстрастно постригал газон громоздкой газонокосилкой.
Мы прошли вперед. Там начиналась роща, по которой были разбросаны пятнадцать или двадцать скромных и аккуратных европейских домиков. Почти перед каждым стоял желтый велосипед - такой же, как у привратника.
- Здесь живут семьи сотрудников, - объяснила мне Рэйко. - Не обязательно ездить в город. Все необходимое можно собрать прямо здесь, - на ходу продолжала она. - Почти все продукты питания, как я уже говорила, - из подсобного хозяйства. Есть своя птицеферма, поэтому яйцами себя обеспечиваем сами. Книги, пластинки, спортинвентарь имеются, даже есть некое подобие супермаркета, каждую неделю приезжает парикмахер, по выходным показывают кино. Можно попросить сотрудников, которые живут в городе, купить что-нибудь особенное. Одежду можно заказывать по каталогам. Так что никаких неудобств.
- А в город выходить нельзя?
- Нет. Конечно, поход к зубному - особый случай, за исключением которого, как правило, разрешение не выдается. Человек вправе свободно покинуть это место, но больше он сюда уже вернуться не может. Он как бы сжигает за собой мост. Съездить на два-три дня в город и вернуться обратно нельзя. Представляешь, если все начнут сновать туда-сюда.
Миновав рощу, мы вышли на пологий склон, по которому были беспорядочно разбросаны двухэтажные и очень странные деревянные дома. На вопрос, что в них странного, вряд ли получится дать ответ, но странность эта сразу бросалась в глаза. Будто смотришь на картину, где художник попытался изобразить приятную нереальность. «Соберись Дисней снять мультфильм по картинам Мунка, получилось бы что-то в этом роде», - мелькнула мысль. Все дома были совершенно одинаковой формы и покрашены в один цвет. Форма - близкая к кубу, симметричные бока, широкий вход, много окон. Между домами изгибалась дорожка, похожая на ту, что бывают в автошколе. Перед каждым домом виднелись хорошо ухоженные клумбы. Вокруг ни души. Шторки на всех окнах опущены.
- Это район «С». Здесь живут женщины, ну то есть, мы. Домов всего десять. Каждый разделен на четыре части, в каждой части - по двое. В общей сложности, рассчитано на восемьдесят человек, но сейчас занято всего тридцать два места.
- Очень тихо, - сказал я.
- В это время суток здесь никого нет, - сказала Рэйко. - Я тут на особом положении, поэтому могу поступать по своему усмотрению. Все остальные занимаются каждый по своей программе. Некоторые - физкультурой, некоторые - уборкой двора. У кого-то групповые процедуры, кто-то отправился в горы собирать съедобные растения. Каждый составляет себе программу и по ней занимается. Так, постой, а что сейчас делает Наоко? Вроде бы переклеивает обои, или перекрашивает стены. Вылетело из головы. Все эти занятия - до пяти часов вечера.
Она вошла в блок под номером «С-7», поднялась по лестнице в конце коридора и открыла правую дверь, которая оказалась не заперта. Рэйко показала мне жилище. Простая и уютная квартира: гостиная, спальня, кухня и ванная. Никаких лишних украшений, громоздкой мебели, но при этом жилье не казалось убогим. Не знаю, почему, но здесь я сразу расслабился и почувствовал себя как дома. Так со мной уже было, когда передо мною села Рэйко. В гостиной я увидел диван, стол, кресло-качалку. На кухне еще один стол - обеденный. И на каждом столе - массивная пепельница. В спальне имелась ниша, две кровати с бра и тумбочками, и на одной лежала раскрытая книга. В кухне стоял холодильник, небольшая электрическая плитка, имелась кухонная утварь, в которой можно было приготовить незамысловатую еду.
- Ванны нет, зато есть душ. Тоже неплохо, - сказала Рэйко. - Ванна и стиральная машина - общего пользования.
- Ну, вы здесь живете! - воскликнул я. - В нашем общежитии - только потолок да окна.
- Ты так говоришь, потому что не знаешь, какие здесь зимы. - Она похлопала меня по спине, усаживая на диван, и сама присела рядом. - Холодные и долгие. Куда ни посмотришь, кругом - снег, снег и снег. Промокаешь и замерзаешь до самых костей. Мы вынуждены почти каждый день его убирать. Зимой мы больше времени сидим в тепле, слушаем музыку, беседуем, вяжем. Так что без таких апартаментов нам не обойтись. Вот приедешь к нам зимой - сам увидишь.
Рэйко глубоко вздохнула, словно вспомнила долгую зиму. Сложила руки на колени.
- Можно опустить спинку - получится кровать, - постучала она по дивану. - Мы спим в спальне, а ты располагайся здесь. Идет?
- Мне все равно.
- Вот и хорошо, - сказала Рэйко. - Мы вернемся часов в пять. А пока и у меня, и у Наоко дела. Ничего, что тебе придется здесь подождать?
- Я как раз позанимаюсь немецким.
Рэйко ушла. Я лег на диван и закрыл глаза. И в окутавшей меня гробовой тишине вдруг вспомнил нашу с Кидзуки поездку на мотоцикле. «Кажется, тогда тоже была осень, - припоминал я. - Сколько лет уже прошло? Четыре года». Я вспомнил запах его кожанки и ревущую красную «ямаху». Мы поехали далеко на море и вернулись вечером усталые, как черти. Обычная поездка - ничего особенного, но я ее почему-то запомнил. В ушах завывал осенний ветер, и когда крепко обняв Кидзуки, я запрокидывал голову, казалось, будто тело мое запустили в космос.
Долго я пролежал на диване, вспоминая одно за другим события той поры. Не знаю, почему, но, лежа на боку в той комнате, я постепенно восстанавливал в памяти со временем забывшиеся пейзажи и факты. Некоторые - веселые, некоторые - немного печальные.
Интересно, сколько времени я так провел? Меня настолько захлестнул поток неожиданных воспоминаний (которые и вправду струились из меня, как родник из расщелины скалы), что совсем не обратил внимания, когда тихонько открылась дверь и в комнату вошла Наоко. Я просто посмотрел и увидел ее. Приподнял голову и какое-то время не отрывался от ее глаз. А она, присев на ручку дивана, смотрела на меня. Сначала мне показалось, что она выглядит не так, как я ее представлял. Но передо мной была живая Наоко.
- Спал? - очень тихо спросила она.
- Нет, думал о разном, - ответил я и встал с дивана. - Как ты?
- Спасибо, хорошо, - улыбнулась Наоко. Ее улыбка казалась мне далеким бледно-голубым пейзажем. - У меня мало времени. Вообще-то сюда приходить нельзя, но я выкроила минутку. Хотя нужно уходить. Скажи, у меня жуткая прическа?
- Да нет, очень милая, - ответил я. С этой аккуратной стрижкой она выглядела, совсем как ученица младших классов, - и, как и прежде, закалывала челку с одной стороны. Ей действительно очень шла эта прическа, да и сама она, казалось, к ней привыкла. Наоко походила на красавицу со средневековой гравюры.
- Надоели длинные волосы, вот Рэйко меня и подстригла. А ты серьезно? Про милую?
- Серьезно.
- А мама сказала, что она ужасная. - Наоко сняла заколку, распустила волосы и, несколько раз проведя по ним пальцами, опять заколола. Заколка была в форме бабочки. - Мне очень хотелось увидеть тебя, прежде чем нас станет трое. Не разговаривать, а так - посмотреть на тебя, привыкнуть. Не приди я сейчас, привыкнуть было бы труднее. Такая уж я неумеха.
- И как? Привыкла?
- Немного, - ответила она и опять взяла в руки заколку. - Но мне уже пора. Надо идти.
Я кивнул.
- Спасибо тебе за то, что приехал. Я очень рада. Но если здесь тебе станет в тягость, скажи без стеснения. Здесь непростое место, специфичная система, и есть такие, кто привыкнуть никак не может. Поэтому если такое почувствуешь, скажи честно, ладно? Я не расстроюсь. Здесь все - честные, и мы откровенно говорим о разном.
- Обязательно сознаюсь, если что.
Наоко присела рядом на диван и прижалась ко мне. Я обнял ее, и она опустила голову мне на плечо, уткнулась носом в шею. И сидела не шевелясь, будто проверяла мою температуру. Нежно обнимая ее, я чувствовал тепло в груди. Вскоре Наоко молча встала и вышла так же тихо, как и пришла.
Ушла Наоко, и я заснул на диване. Я не собирался спать, но глубоко уснул - такого давно со мной не случалось - от ее ощущения. На кухне стояла ее посуда, в умывальнике лежала ее зубная щетка, в спальне стояла ее кровать. И в этой комнате я спал глубоким сном, как бы выжимая из всех своих клеток усталость до последней капли. И видел сон: в сумерках порхала бабочка.
Когда я открыл глаза, часы уже показывали четыре тридцать пять. По-иному светило солнце, стих ветер, изменилась форма облаков. Я был весь мокрый от пота, поэтому достал из рюкзака полотенце и вытер лицо, переодел рубашку. Затем выпил на кухне воды, и посмотрел в окно рядом с мойкой. Виднелось окно соседнего дома, и в нем на нитках свисали очень аккуратно и точно вырезанные из бумаги силуэты птиц и облаков, коров и кошек. Окрестности по-прежнему оставались безлюдны и бесшумны. Казалось, я один живу среди ухоженных развалин.
Люди начали возвращаться в блок «С» в начале шестого. Я посмотрел в кухонное окно: внизу шли две или три женщины. Все были в шляпах, скрывавших лица, и сколько им лет, сказать было трудно. По голосам - уже не молодые. Они свернули за угол и скрылись из виду. Показались еще четыре женщины - и они повернули за тот же угол. Начало смеркаться. Из окна гостиной просматривалась роща и горы, над которыми словно парил зеленый луч.
Наоко и Рэйко вернулись вместе в половине шестого. Мы с Наоко поздоровались, как будто до этого не виделись. Наоко очень смущалась. Рэйко обратила внимание на мою книгу и поинтересовалась, что я читаю.
- «Волшебная гора» Томаса Манна, - ответил я.
- Стала бы я брать с собой в такое место такую книгу? - укоризненно воскликнула Рэйко. В чем-то она была права.
Рэйко приготовила кофе. Я рассказал Наоко о внезапном исчезновении Штурмовика и о светлячке, которого он подарил мне в день нашей последней встречи.
- Жалко, - искренне сказала Наоко, - я хотела услышать о его новых приключениях.
Рэйко тоже заинтересовали эти истории, и мне ничего не осталось, как рассказать все с самого начала. Естественно, Рэйко от души позабавилась. До тех пор, пока жили истории о Штурмовике, в мире царил смех.
В шесть пошли в столовую на ужин. Мы с Наоко взяли жареную рыбу, овощной салат, рис и суп мисо. Рэйко ограничилась салатом с макаронами и кофе. После еды, как всегда, покурила.
- С возрастом организму уже не требуется много пищи, - пояснила она.
В столовой ужинало человек двадцать. Пока они ели, несколько человек зашло, несколько вышло. Столовая, за исключением, пожалуй, разницы людей в возрасте, напоминала общежитскую. Единственное отличие: все голоса были определенной громкости. Никто не кричал, но при этом и не старался говорить тише. Никто громко не смеялся, никто никого не звал, не махал руками. Все тихо беседовали вполголоса. Люди ужинали группами по три-пять человек. Пока кто-то говорил, все внимательно его слушали, кивая головами. Заканчивал говорить один, и в разговор вступал следующий. О чем они говорили, было непонятно, но монологи эти напомнили мне ту причудливую игру в теннис. «В их кругу Наоко говорит точно так же», - предположил я. Странно: на мгновение я ощутил грусть с примесью ревности.
У меня за спиной лысеющий мужчина в белом халате - по виду врач - подробно объяснял нервозному молодому парню в очках и женщине средних лет с беличьим лицом, как происходит выделение желудочного сока в условиях невесомости. Парень с женщиной слушали, иногда вставляя «вот оно что» и «да что вы говорите». Но я вслушивался, и меня постепенно одолело сомнение: действительно ли врач этот человек в халате?
Никто здесь не обращал на меня особого внимания, никто не рассматривал в упор и даже не замечал моего присутствия. Мое появление было для них обычным фактом.
Только один раз человек в халате внезапно обернулся и поинтересовался, сколько я здесь пробуду.
- До среды, - ответил я.
- Хорошая сейчас пора. Здесь. Но непременно приезжайте зимой. Так хорошо - все в снегу.
- Наоко, может быть, уедет отсюда до снега, - сказала ему Рэйко.
- И все же зимой хорошо, - повторил он очень серьезно, и мои сомнения стали только основательней.
- Какие разговоры ведут эти люди? - спросил я у Рэйко. Похоже, она не поняла суть вопроса.
- Как какие? Обычные. О событиях прошедшего дня, о прочитанных книгах, о погоде на завтра. Или ты ждешь, что кто-нибудь встанет и закричит: «Сегодня белая медведица съела звезды, поэтому завтра пойдет дождь!»
- Нет, я не об этом. Просто, все говорят так тихо, что я невольно подумал: о чем?
- Действительно, здесь тихо, поэтому люди естественным образом начинают и говорить тихо. - Наоко аккуратно сложила рыбьи кости на край тарелки и вытерла платком рот. - К тому же нет никакой необходимости разговаривать громко. Как и уговаривать собеседника, или привлекать его внимание.
- Пожалуй, так, - согласился я, но за тихим спокойным ужином среди этих людей я вдруг понял: удивительно, мне не хватает людской суеты. Вдруг стали милы смех, бессмысленные окрики и надменные фразы. Одно время мне действительно надоела вся эта канитель, но сейчас, жуя в странной тишине рыбу, я не мог найти себе места. В столовой - как на выставке специфических инструментов и механизмов: в определенном месте собрались эксперты определенной сферы и обмениваются информацией, понятной только им.
После ужина мы вернулись в комнату. Наоко с Рэйко собрались сходить в общую баню - здесь же, в блоке «С».
- Если хочешь, прими душ, - уходя, сказали они.
- Хорошо, - ответил я. Женщины ушли, а я разделся, залез под душ, вымыл голову и, ероша волосы под феном, поставил пластинку Билла Эванса. И вскоре поймал себя на мысли, что несколько раз крутил эту пластинку в день рождения Наоко. В ту ночь, когда она плакала, а я ее обнимал. Прошло каких-то полгода, но мне казалось, что минула вечность. Наверное, потому, что я много раз мысленно возвращался к событиям той ночи - так часто, что время растянулось и окончательно исказилось.
Ярко светила луна, я выключил лампы и, лежа на диване, слушал Билла Эванса. Падавший в окно лунный свет вытягивал тени предметов и очень бледно, словно разбавленной тушью, окрашивал стены. Я достал из рюкзака металлическую флягу с коньяком, отхлебнул и, не торопясь, проглотил. Я чувствовал, как тепло медленно перемещается из горла в желудок, а оттуда - во все уголки тела. После еще одного глотка я закрыл крышку и сунул флягу в рюкзак. Казалось, луна покачивается под музыку.
Наоко и Рэйко вернулись минут через двадцать.
- Вот ты нас напугал. Смотрим с улицы, а окна - темные, - сказала Рэйко.
- Грешным делом подумали, что ты собрал вещи и укатил назад в Токио, - вторила ей Наоко.
- Еще чего... Просто давно не видел такую яркую луну - вот и погасил свет.
- Разве это не прекрасно? - воскликнула Наоко - Рэйко, помнишь, у нас оставались свечки после того, как отключали свет. Где они?
- В ящике кухонного стола... вроде бы...
Наоко сходила на кухню и принесла толстую белую свечу. Мы зажгли ее, накапали на тарелку воска и закрепили, чтобы не упала. Рэйко прикурила от огонька. В округе по-прежнему было тихо. Мы втроем сидели вокруг пламени, и начинало казаться, что лишь мы и остались на окраине этого мира. На белой стене перекрещивались и путались ровные тени луны и нервные тени свечи. Мы с Наоко сели рядом на диван, а Рэйко разместилась в кресле-качалке напротив.
- Ну как, выпьем вина? - спросила она у меня.
- А что, здесь можно выпивать? - слегка удивился я.
- Вообще-то нельзя, - почесывая мочку уха, смущенно ответила Рэйко. - Просто все смотрят сквозь пальцы. Вино, там, пиво... главное - не напиваться. Я прошу одного знакомого из персонала, вот он меня понемногу и снабжает.
- Иногда любим поддать на пару, - шутливо сказала Наоко.
- Хорошо вам.
Рэйко достала из холодильника и откупорила бутылку белого вина, принесла три фужера. Вино легкое и приятное - будто его сделали здесь же, на заднем дворе. Закончилась пластинка, Рэйко достала из-под кровати гитарный чехол, слегка подстроила инструмент и неспешно заиграла фугу Баха. Пальцы местами не поспевали, но играла она душевно. Как-то тепло и близко. В самой игре звучала радость.
- Я взялась за гитару уже здесь. В комнате ведь пианино нет. Вот и осваивала сама. Правда, пальцы - не для гитары, но получается сносно. И мне нравится играть на ней. Такая маленькая, простая и нежная... как уютная теплая комната.
Она сыграла что-то еще. Фрагмент какой-то сюиты. За бокалом вина, всматриваясь в пламя свечи, я прислушивался к Баху и, сам того не заметив, успокоился. После Баха Наоко попросила сыграть «Битлз».
- По заявкам слушателей. - Рэйко прищурилась. - Как сюда приехала Наоко, с тех пор я вынуждена играть сплошных «Битлз». Раб печальной музыки.
И она очень прилично заиграла «Michelle».
- Хорошая мелодия. Мне нравится. - Рэйко отпила вино и закурила. - Словно дождь шуршит над широким лугом.
Затем она сыграла «Nowhere Man» и «Julia». Иногда зарывала глаза и покачивала головой. И опять пила вино и курила.
- Сыграй «Норвежский лес», - попросила Наоко.
Рэйко принесла из кухни копилку в форме зазывно поднявшей лапу кошки, Наоко достала из кошелька стоиеновую монетку и бросила внутрь.
- А это еще зачем? - удивился я.
- У нас так заведено: когда я прошу сыграть эту песню, опускаю монетку. Я специально так делаю, потому что она мне нравится больше всего. Это просьба от сердца.
- Эти деньги идут мне на сигареты.
Рэйко хорошенько размяла пальцы и заиграла «Norwegian Wood». Она вкладывала в мелодию всю душу, но порыву чувств при этом не поддавалась. Я тоже достал из кармана сто иен и опустил в копилку.
- Спасибо, - улыбнулась Рэйко.
- Иногда слушаю и мне становится невыносимо грустно. Не знаю, почему, но мне кажется, что я заблудилась в дремучем лесу, - сказала Наоко. - Я одна, темно и холодно, никто не придет и не спасет. Поэтому она не играет эту песню, пока я не попрошу.
- Как в «Касабланке», - тихонько рассмеялась Рэйко.
Затем Рэйко сыграла несколько композиций боссановы.
Я все это время рассматривал Наоко. Она, как и писала в своем письме, выглядела бодрой, загорелой и подтянутой. Все-таки тут спортивные занятия, работа на свежем воздухе... Неизменными оставались лишь глубокие и прозрачные, как озеро, глаза и стыдливо трепетные губы. В целом, красота ее становилась зрелой. Некая изощренность, сравнимая разве что с завораживающим тонким лезвием, таившаяся в тени ее прежней красоты, отступила, и теперь вокруг Наоко витала особенная, как бы успокаивающая тишина. И красота ее пленяла мое сердце. Я поразился, насколько может измениться женщина за какие-то полгода. Наоко привлекала меня, как и прежде, а может быть, даже сильнее, но при этом оставалось только жалеть о том, чего она лишилась. Если вдуматься. Своенравная красота девушки, постепенно обретающей самостоятельность, к ней уже не вернется.
Наоко хотела узнать о моей жизни, и я рассказал ей о забастовке, о Нагасаве. Я раньше никогда не рассказывал о нем. Правильно описать его человеческую натуру, уникальную систему мышления и предубежденную нравственность оказалось очень даже непросто. Но она поняла, что я имел в виду. И только о наших с ним сексуальных похождениях я предпочел умолчать. Лишь объяснил, какой уникальный человек - мой близкий товарищ в общежитии. Тем временем Рэйко, обняв гитару, опять заиграла фугу. И по-прежнему отхлебывала вино и затягивалась сигаретой.
- Странный он, видимо, человек, - сказала Наоко.
- Действительно странный, - согласился я.
- А он тебе нравится?
- Не знаю, но вряд ли. О нем нельзя сказать, нравится он или нет. Да и сам он к этому равнодушен. В этом смысле - очень честный, откровенный и стоический человек.
- Странно, что ты считаешь его стоиком после такого количества женщин, - рассмеялась Наоко. - Сколько, говоришь, их у него было?
- Думаю, восемьдесят, а то и больше, - ответил я. - Но у него их чем больше, тем меньше смысла в каждой его выходке. И это как раз то, что ему нужно.
- Это и есть стоицизм? - спросила Наоко.
- Для него - да.
Наоко некоторое время размышляла.
- Думаю, он еще хуже меня на голову.
- Согласен, - ответил я. - Но только он подгоняет все свои искривления под систему, а затем аргументирует. Голова-то умная. Попробуй привезти его сюда - выйдет уже через два дня. Это он знает, то знает. Оп - и во всем разобрался. Вот человек. В народе таких уважают.
- Выходит, это у меня не все в порядке с головой, - сказала Наоко. - Я здесь еще не разобралась. Так же, как и в себе самой.
- Все с твоей головой в порядке. Нормальная голова. Я сам себя порой понять не могу. Уж на что обычный.
Наоко уселась с ногами на диван и уткнулась в колени подбородком.
- Знаешь, мне хочется больше узнать о тебе, - сказала Наоко.
- Говорю же, обычный. Из простой семьи. Воспитывался как и все. Лицом - так себе. Успехи в учебе - посредственные. В голове - обычные мысли.
- А разве не твой любимый Скотт Фицджеральд писал: «Нельзя доверять человеку, считающему себя обычным»? Помнится, я брала у тебя эту книгу почитать, - поддразнила меня Наоко.
- Точно, - признал я. - Но я не умышленно так сказал. Просто на самом деле я считаю себя обычным человеком. Вот, ты, например, можешь найти во мне что-нибудь необычное?
- Естественно, - удивилась Наоко. - Разве ты не понимаешь? Если бы не так, думаешь, я легла бы с тобой в постель? Или ты думал, что я пьяная, и мне уже все равно, что и с кем?
- Нет, конечно, я так не считаю.
Наоко молчала, разглядывая свои носки. Я тоже не знал, что сказать, и пил вино.
- Сколько у тебя было женщин? - как бы очнувшись, тихо спросила Наоко.
- Восемь или девять, - признался я.
Рэйко прекратила играть и неожиданно положила гитару на колени.
- Тебе, поди, еще и двадцати нет? Как же ты живешь?
Наоко молчала и пристально смотрела на меня ясным взглядом. Я рассказал Рэйко, как переспал, а затем расстался с первой своей девчонкой. И что при этом почему-то так и не смог ее полюбить. А затем рассказал и о том, как идя на поводу у Нагасавы, спал с незнакомыми девчонками.
- Я не оправдываюсь, но было тяжело, - сказал я Наоко. - Почти каждую неделю встречаться и разговаривать с тобой, сознавая, что в твоем сердце - лишь Кидзуки. От одной этой мысли становилось тягостно. Может, поэтому я спал с чужими.
Наоко несколько раз кивнула, затем подняла голову и посмотрела мне в лицо.
- Помнишь, ты спросил тогда, почему я не спала с Кидзуки? Ответить?
- Пожалуй, будет лучше.
- Я тоже так думаю. Мертвый навсегда останется мертвецом. А нам нужно жить дальше.
Я кивнул. Рэйко раз за разом отрабатывала сложный пассаж.
- Мне хотелось близости с Кидзуки. - Наоко сняла заколку, распустила волосы и принялась крутить в пальцах пластмассовую бабочку. - Естественно, он тоже хотел меня. Мы пробовали много раз, но все было тщетно. Ничего не получалось. Почему, я тогда не знала, как, впрочем, не знаю и сейчас. Я любила Кидзуки. Если он хотел, я была готова сделать для него все, что угодно. Но не получалось.
Наоко опять собрала и заколола волосы.
- Внутри все было сухо, - тихо сказала она. - Не раскрывалось. Ничуть. И было больно. Сухо... и больно. Мы пробовали. Пробовали по-разному. Но ничего не помогало. Пытались чем-нибудь смочить, а боль не проходила. Поэтому я всегда делала рукой или ртом... Понимаешь?
Я молча кивнул. Наоко разглядывала в окно луну. Она казалась большой и яркой.
- Была б моя воля, ни за что не стала бы тебе этого рассказывать. Слышишь? Была б моя воля, спрятала бы все это глубоко внутри. Но ничего не поделаешь. Об этом не получается молчать. Я сама ничего не могу понять. Потому что когда я спала с тобой, внутри было очень влажно. Ведь так?
- Да, - ответил я.
- Я... в тот день хотела тебя. Едва мы встретились, я хотела тебя. И все время ждала, когда ты меня обнимешь. Обнимешь, разденешь, начнешь меня ласкать и войдешь в меня. Я никогда раньше так не думала. Почему? Почему так получается? Ведь я вправду любила Кидзуки.
- А меня не любила, но при этом... Так?
- Прости, - сказала Наоко. - Я не хотела тебя обидеть. Но пойми правильно. У нас с Кидзуки были какие-то особые отношения. Мы играли вместе с трех лет. Мы всегда были вместе, разговаривали, понимали друг друга. Так и росли. Первый раз поцеловались в двенадцать лет. Как это было прекрасно... У меня тогда впервые начались месячные, и я пришла вся в слезах к нему - так мы были близки. Поэтому после его смерти я перестала понимать, как вести себя с людьми. И что значит - любить человека.
Она пыталась взять стоявший на столе бокал, но выронила из рук. Бокал упал на пол и покатился, вино разлилось по ковру.
- Хочешь вина? - спросил я у Наоко. Она некоторое время молчала, а потом вся затряслась и заплакала. Она согнулась пополам, спрятала лицо в ладонях, и так же, как тогда, рыдала взахлеб. Рэйко отложила гитару, подошла к Наоко и нежно погладила ее по спине. Положила руку ей на плечо, и Наоко, как младенец, прижалась к ее груди.
- Слушай, погуляй где-нибудь минут двадцать, а? За это время, думаю, все образуется.
Я кивнул, встал, надел поверх рубашки свитер и извинился перед Рэйко.
- Ладно. Чего там. Не переживай, ты здесь ни при чем. Когда вернешься, все будет в порядке, - подмигнула мне она.
Я прошел по тропинке в нереальном лунном свете, оказался в роще и принялся бесцельно бродить по ней. В странном свете все даже звучало иначе. Мои шаги, как будто по морскому дну, глухо доносились совершенно с другой стороны. Иногда за спиной слышались сухие тихие звуки. В роще было тягостно, как если бы ночные звери затаились и ждали, пока я пройду мимо.
Миновав рощу, я сел на пологом склоне и стал рассматривать корпус, в котором жила Наоко. Найти ее комнату оказалось несложно: достаточно было разглядеть в глубине темного окна еле заметное колыхание маленького огонька. Я все смотрел и смотрел на огонек - последний язычок пламени на пепелище души. Я хотел взять его в руки и сберечь. Как Джей Гэтсби каждую ночь наблюдал за лучиком света на другом берегу, я долго вглядывался в тот трепетный огонек.
Я вернулся в комнату где-то через полчаса. Аккорды Рэйко слышались даже у входа в корпус. Я тихо поднялся по лестнице и постучал. В комнате Наоко не оказалось - только Рэйко сидела на ковре, перебирая струны. Она показала пальцем на спальню - видимо, хотела сказать, что Наоко там. Затем положила гитару на пол, села на диван и велела мне сесть рядом. Разлила остатки вина по бокалам.
- Все нормально, - слегка похлопав меня по колену, сказала Рэйко. - Полежит и успокоится. Не переживай. Просто немного расстроилась. Слушай, а что если нам пока прогуляться вместе?
- Хорошо, - согласился я.
Мы с Рэйко не спеша прошли по освещенной фонарями тропинке, миновали теннисный корт и баскетбольную площадку и присели на скамейку. Из-под скамейки она достала оранжевый мяч и повертела его в руках. Спросила, играю ли я в теннис.
- Очень плохо, но умею, - ответил я.
- А в баскетбол?
- Не так чтобы очень.
- Тогда что же у тебя получается хорошо? - улыбнулась она, а в углах ее глаз собрались морщинки. - Кроме хождений по девкам?
- Да я и в этом не мастак, - слегка обиделся я.
- Не сердись. Я пошутила. А на самом деле? В чем ты силен?
- Особо ни в чем. Есть несколько любимых занятий...
- Например?
- Путешествовать пешком, плавать, читать книги.
- То есть, то, что можно делать в одиночестве.
- Да. Пожалуй, так. Мне с детства неинтересно играть в компании. Сколько ни пробовал, ничего не нравилось. Сразу становилось все равно, чем игра закончится.
- Тогда приезжай сюда зимой. Мы зимой бегаем на лыжах. Думаю, тебе понравится. Находишься за весь день по снегу, весь вспотеешь... - сказала Рэйко и посмотрела на свою правую руку в свете фонаря - словно оценивала старинный музыкальный инструмент.
- С Наоко часто так бывает?
- Иногда, - ответила Рэйко, разглядывая теперь левую руку. - Иногда она доводит себя до такого состояния. Расстраивается, плачет, но это ладно. Чему быть - того не миновать. Нужно выплескивать чувства наружу. Хуже, если она перестанет это делать. Иначе они будут накапливаться и затвердевать внутри. А потом - умирать в ней. Тогда все станет очень плохо.
- Я что-то не так сказал?
- Ничего. Все в порядке. Все так, не переживай. Говори откровенно, это лучше всего. Даже если станет больно обоим, или, как сегодня, ранит чьи-либо чувства - в конечном итоге, это все равно лучший способ. Если ты всерьез хочешь, чтобы она поправилась, делай так. Как я тебе говорила в самом начале, нужно не думать, как помочь ей, а делая так, чтобы она поправилась, самому стремиться стать лучше. Такой здесь метод. Поэтому тебе тоже необходимо обо всем говорить откровенно... пока ты здесь. Суди сам, во внешнем мире люди разве часто говорят правду?
- Это точно, - ответил я.
- Я здесь уже семь лет. Много людей прошло мимо меня за это время. Видимо, всякого насмотрелась. Поэтому теперь стоит лишь взглянуть на человека, и можно интуитивно определить, удастся ему вылечиться или нет. А вот что касается Наоко - я не понимаю. Даже предположить не могу, что с нею станет. Может, уже через месяц все как рукой снимет, а может, затянется на долгие-долгие годы. Поэтому тут я тебе не советчица. Могу сказать только простые истины: будь откровенен и помогайте друг другу.
- Почему непонятно только с ней?
- Видимо, она мне нравится, вот и не получается разобраться. Слишком много личного. Знаешь, она мне по-настоящему нравится. Нет, правда. Но вокруг нее много разных проблем... как бы это сказать... запутались в клубок, и распутывать нужно осторожно - по ниточке. Не исключено, что потребуется немало времени, чтобы размотать все до конца. А может, распутается вмиг - как по хлопку руки. Тут я ничего не решаю.
Она опять взяла в руки мяч, покрутила его и начала стучать им об землю.
- Самое главное - не падать духом, - сказала Рэйко. - Вот тебе еще одно предостережение. Не падать духом. Когда станет не по силам, и все перепутается, нельзя отчаиваться, терять терпение и тянуть, как попало. Нужно распутывать проблемы, не торопясь, одну за другой. Справишься?
- Попробую.
- Потребуется время. А может, даже спустя много времени полностью не вылечится. Ты об этом думал?
Я кивнул.
- Ждать трудно, - сказала Рэйко, ведя мяч. - Особенно человеку твоего возраста. Терпеливо ждать, когда она поправится. При этом нет ни сроков, ни гарантий. Сможешь? Настолько ли ты любишь Наоко?
- Не знаю, - честно признался я. - Я и правда толком не знаю, что значит «любить человека». Не в смысле - только Наоко. Но я сделаю все, что в моих силах. Не сделай я этого, самому будет непонятно, куда идти дальше. Действительно, нам с Наоко необходимо помочь друг другу. Иного выхода нет.
- И продолжать спать со случайными девчонками?
- Здесь я тоже не знаю, как быть. Что мне делать-то? Что я должен - ждать и при этом мастурбировать? Я сам не могу разобраться.
Рэйко положила мяч на землю и похлопала меня по колену.
- Послушай, я не говорю, что спать с девчонками - нехорошо. Спи, если тебе это нравится. Это ведь твоя жизнь. Решай сам. Но я хочу сказать тебе не это. Нельзя связывать себя неестественно, понимаешь? Иначе долго это не продлится. Девятнадцать-двадцать лет - очень важный период. Если что-то хоть чуть-чуть пойдет криво, с годами пожалеешь. Я серьезно. Поэтому хорошенько подумай. Хочешь оберечь Наоко - береги и себя.
- Я подумаю.
- Мне тоже когда-то было двадцать. Давным-давно, - сказала Рэйко. - Веришь?
- Верю... конечно.
- От всего сердца?
- От всего, - рассмеялся я.
- Ну, не такая, как Наоко, но я тоже была ничего себе... в ту пору. Без морщин.
- Мне нравятся такие морщины.
- Спасибо. Но впредь знай - женщинам нельзя говорить: «У вас очаровательные морщины». Только я рада таким словам.
- Буду знать.
Она достала из кармана брюк портмоне, вынула из кармашка для проездного билета фотографию и протянула мне. Цветной снимок хорошенькой девочки лет десяти. В ярком лыжном костюме. Она приветливо улыбалась, стоя на снегу.
- Красавица, правда? Моя дочь. Прислала мне эту фотографию в начале года. Сейчас учится в четвертом классе.
- Улыбка похожа, - сказал я и вернул фотографию. Она сунула снимок в портмоне, тихонько шмыгнула носом и закурила.
- В молодости я собиралась стать профессиональной пианисткой. Меня признали. Блистала талантом, росла избалованной. Побеждала на конкурсах. Лучшие оценки в консерватории, после окончания меня собирались отправить на стажировку в Германию. Короче, безоблачная юность. За что ни бралась, все спорилось, а если не получалось, делали так, чтобы получилось. Но произошло непостижимое, и в одночасье все пошло прахом. Было это на четвертом курсе консерватории. Мы готовились к ответственному конкурсу, и я беспрерывно репетировала. И вот ни с того ни с сего перестал двигаться мизинец на левой руке. Почему - непонятно, не двигается - и все тут. Массировала, опускала в горячую воду, дала рукам два-три дня отдыха, но все тщетно. Вся бледная пошла в больницу. А там говорят: «С пальцем все в порядке, нерв не нарушен, значит, дело не в пальце, а раз так, это - из области психики». Пошла к психиатру. Но там мне тоже ничего толком не сказали: мол, видимо, из-за стресса перед конкурсом. И напоследок посоветовали: оставь на некоторое время пианино в покое.
Рэйко глубоко затянулась и выдохнула дым. Несколько раз крутнула шеей.
- Тогда я решила съездить отдохнуть к бабушке на полуостров Идзу. Подумала: бог с ним, с этим конкурсом, поживу здесь недельку-другую, развеюсь, не прикасаясь к инструменту. Но не тут-то было. Чем бы ни занялась - в голове одно пианино и ничего больше. А вдруг мизинец так и останется неподвижным до конца жизни. Как тогда жить? Все мысли только об этом. Что тут поделаешь, если до сих пор инструмент был всей моей жизнью? Я начала заниматься в четыре года и с тех пор жила одной мыслью о музыке. Все остальное в голове не задерживалось. Попробуй отобрать инструмент у девчонки, которая выросла, и пальцем не притрагиваясь к работе по дому, лишь бы не повредить руки, а все вокруг твердили, как хорошо она играет. Что у нее останется? Щелк - и крышу повело. В голове все смешалось и... полный мрак!
Она бросила на землю окурок и затоптала его ногой. Затем опять несколько раз повернула шею.
- Мечта о карьере пианистки померкла. Два месяца в больнице, выписка. Кстати, не успела лечь в больницу, как мизинец начал двигаться. Восстановилась в консерватории, еле-еле закончила. Но что-то к тому времени уже испарилось. Какой-то сгусток энергии покинул тело. Врачи отговаривали: мол, для профессиональной пианистки - слишком слабые нервы. Тогда после консерватории я стала давать уроки на дому. Нелегко приходилось. Будто на этом закончилась моя жизнь. Самый лучший период оборвался в двадцать лет. Не двадцать лет. Несправедливо, да? Столько было возможностей в руках, смотрю - а вокруг уже ничего. Никто не хлопает, никто со мной не возится, никто не хвалит, и только каждый божий день - этюды Черни для соседских ребятишек. Настроения - никакого. Часто плакала. Обидно же... Когда узнаешь, что бездари занимают призовые места на таких-то конкурсах, устраивают свои концерты в таких-то филармониях. Слезы сами льются из глаз.
Родители относились ко мне так, будто притрагивались к опухоли. Их состояние тоже можно понять. Еще совсем недавно гордились своей дочерью, а теперь она возвращается из психушки. Такую и замуж толком не выдашь. С таким вот настроением и жили. Когда делишь кров, оно по-любому передается. Как такое терпеть? Выйдешь на улицу - кажется, будто соседи обо мне сплетничают, становится страшно и не хочется выходить из дому вовсе. Вот так еще раз - щелк! Опять повело крышу, все смешалось и снова в голове мрак. Было мне тогда двадцать четыре. Прописали семь месяцев лечения в санатории. Не в этом, а с высокой оградой и запертыми воротами. Грязно, пианино нет... В то время я уже не знала, как быть. Только нестерпимо хотелось побыстрее оттуда выйти, и я отчаянно старалась поправиться. Семь месяцев - долгий срок. Так у меня прибавилось морщин.
Рэйко усмехнулась.
- Вскоре после выписки я познакомилась с будущим мужем, мы поженились. На год младше меня, инженер в авиастроительной компании, из моих учеников. Хороший человек. Молчаливый, но искренний и добрый. Примерно полгода у меня занимался, а потом неожиданно предложил выйти за него замуж. Представляешь, внезапно так... за чаем после занятия. Без единого свидания, ни разу даже не прикоснулся ко мне. Я перепугалась и ответила, что не могу стать его женой. «Ты - хороший человек, нравишься мне, но по разным обстоятельствам я не могу выйти замуж». Он захотел узнать, по каким таким обстоятельствам, и я во всем честно призналась. Что два раза сходила с ума и лечилась. Рассказала ему все до мельчайших подробностей. По какой причине, и что со мною после этого стало. Не исключено, что это может повториться в будущем. Он попросил время подумать, на что я ответила: «Подумай хорошенько. Я не тороплю». Прошла неделя, он приходит и говорит, что не передумал. На что я ему: «Потерпи три месяца. Давай это время будем встречаться, и если точно не передумаешь, вернемся к этому разговору».
Три месяца мы встречались раз в неделю, ходили в разные места, разговаривали на разные темы. За это время я его очень полюбила. С ним казалось, что ко мне возвращается жизнь. С ним мне было легко. Забывались неприятности. Ну не вышло из меня пианистки, лежала в дурдоме - жизнь на этом ведь не заканчивается. Впереди меня ждет немало интересного. И я от всего сердца была ему благодарна за то, что он для меня сделал. Прошло три месяца, а он по-прежнему хотел меня в жены. Я ему: «Хочешь со мной спать - я не против. Я еще ни с кем этого не делала. Ты мне очень нравишься. Хочешь меня - бери. Но жениться на мне - совсем другое дело. Женишься - и на тебя лягут все мои заботы. Они куда серьезней, чем ты думаешь. Ты готов?»
Он отвечает: «Готов. Я не хочу только спать с тобой. Я хочу жениться, чтобы делить с тобой все, что у тебя внутри». Он действительно так думал. Такой человек: говорит лишь то, что думает, а что сказал - непременно выполнит. «Хорошо, - говорю, - давай поженимся». А что я еще могла ему ответить? Мы поженились спустя еще четыре месяца. Он из-за этого поссорился с родителями и порвал с ними все отношения. Дом его родителей - старый особняк на Сикоку. Те досконально изучили мое прошлое и узнали про обе клиники. Встали на дыбы, вконец разругались. Может, они по-своему были правы. Но мы из-за этого не смогли сыграть свадьбу, а просто пошли в мэрию и подали заявление на регистрацию. Съездили на две ночи в Хаконэ, и были при этом очень счастливы. Целиком и полностью. В общем, я до замужества оставалась девственницей. До двадцати пяти лет. Поверишь?
Рэйко перевела дыхание и вновь взяла в руки баскетбольный мяч.
- Считала, что пока я с этим человеком, все будет в порядке. Пока я с ним, хуже не станет. Знаешь, при нашем заболевании самое главное - такое вот доверие. А на такого человека можно положиться. Станет мне плохо - в смысле, опять поедет крыша, - он сразу это заметит и осторожно и терпеливо приведет меня в порядок: поправит голову, распутает клубок... Пока сохраняется это доверие, болезнь не возникнет, того самого щелчка не произойдет. Как я была рада... Думала, что жизнь - прекрасна! Настроение такое, будто меня подобрали в холодном бушующем море, закутали в одеяло и уложили в теплую постель. Через два года у нас родился ребенок, начались новые хлопоты. Я почти забыла о своей болезни. Утром проснусь - занимаюсь по дому, смотрю за ребенком, возвращается муж - кормлю его ужином... И так день за днем. Пожалуй, то было самое настоящее счастье в моей жизни. Сколько лет оно длилось-то? Пока мне не исполнился тридцать один. И опять - щелк! Взрыв.
Рэйко закурила. Ветер уже стих. Дым поднимался и пропадал в темноте ночи. Я посмотрел наверх - все небо усыпали мириады звезд.