Глава 2

Алина

Есть особый вид материнского героизма, о котором никогда не напишут в гламурных женских журналах между рецептами низкокалорийных смузи и советами по достижению просветления. Это чистой воды экстрим, а именно — сборы в отпуск с двумя пятилетними близнецами в самый разгар убойной летней жары.

Особенно когда один из этих близнецов пытается тайно провезти через границу живого той-терьера в подкладке чемодана, а второй требует взять «всю коллекцию камней для супер-важных научных открытий», насчитывающую на тот момент сорок семь булыжников абсолютно неясного геологического происхождения.

Утро перед вылетом превратило наше жилище в филиал сумасшедшего дома. Повсюду валялись коробки, упаковочная бумага, детские шорты, панамки и маркеры. Посреди этого великолепия величественно высилась фигура Марии, которая умудрялась сохранять невозмутимость буддийского монаха, пока Лео пытался измерить плотность её фирменных круассанов при помощи кухонных весов, линейки и микроскопа.

— Мира! — крикнула я в тридцать четвертый раз за утро, наблюдая, как моя дочь укладывает в свой розовый чемодан надувной круг, три пластиковых пиратских корабля, резиновую утку размером с хорошего бройлера и летний шлепанец куклы Барби, который у неё, видимо, занимал должность отдельного транспортного средства. — Там же будет настоящее море! С настоящими волнами! Тебе не нужен весь этот пластиковый флот!

Я стояла над ней, подперев бока руками. Мира даже не повернула головы. Она сидела на корточках, сурово сдвинув брови, точь-в-точь как её отец, когда он просматривал квартальные отчёты по подмосковным портам.

— Мама, — ответила она тем тоном, каким обычно отвечают глубоко уставшие от чужой тупости генералы, — флот никогда не бывает избыточным. Это базовая военно-морская доктрина.

Я замерла с пачкой детских футболок в руках, моргая от удивления.

— Откуда ты вообще знаешь слово «доктрина»? В твоем возрасте люди обычно говорят «куличик» и «бибика»!

— Папа сказал по телефону Громову, — легко отозвалась мелкая, заталкивая утку хвостом вперед. — Что-то про доктрину сдерживания. Мне понравилось слово. Оно звучит так, будто у тебя есть большая пушка, мама, а у остальных — нет. Ну, или как будто тебе все должны подчиняться, а ты стоишь в красивой панамке.

Я зависла. Спорить с логикой, унаследованной от главы Братского круга, было занятием, требующим гораздо больше энергии, чем у меня в принципе имелось в это безумное утро. Артём умел формулировать мысли так, что они намертво врезались в память окружающих, включая наших пятилетних детей.

Из кухни донёсся звонкий смех Марии и приглушённый бас Славы, который зашел обсудить финальные точки маршрута. Судя по всему, охрана уже мысленно пила холодный квас, предвкушая, как шеф улетит, оставив половину парней дежурить в тишине.

Лео в это время сидел на полу своей комнаты с разложенными перед собой камнями, методично перебирая их и откладывая в отдельную кучку те, которые, по его утверждению, обладали «особой космической энергией». Его комната вообще больше напоминала лабораторию сумасшедшего алхимика, чем детскую спальню: повсюду стояли баночки, лежали стёклышки, а на стене висела огромная анатомическая карта, которую он выпросил у меня на прошлый день рождения.

— Лео, котик, — сказала я, перешагивая через кучу подушек и опускаясь на колени рядом, — нам нужно выбрать максимум пять камней. У чемодана есть ограничение по весу, и весь этот геологический музей в него просто не влезет. Если мы превысим лимит, самолет не сможет взлететь из-за нарушения центровки. Мы же не хотим упасть в море раньше времени?

Мой сын посмотрел на меня с таким глубочайшим научным трагизмом, какой появляется у исследователя, вынужденного пожертвовать частью коллекции в интересах транспортной логистики. Его карие глаза заблестели от искренней обиды за отечественную геологию.

— Мама, это негуманно по отношению к камням, которые останутся. Этот серый, с прожилками кварца, вчера всю ночь со мной разговаривал. Он просится на океан. Он никогда не видел солёную воду, понимаешь? Ему грустно в Подмосковье.

— Камни не чувствуют, Лео. Это просто оксид кремния и примеси других минералов. Физика и химия, ничего более.

— Это не доказано, — серьёзно ответил он, поправляя воображаемые очки на переносице. — Папа говорит, что недоказанное не значит невозможное. Он так всегда говорит про конкурентов, когда они утверждают, что у них нет на нас компромата. Он говорит: «Проверьте еще раз, они точно врут».

Я мысленно сделала жирную заметку как-нибудь поговорить с Артёмом о том, какие именно деловые афоризмы стоит, а какие не стоит произносить в зоне слышимости пятилетних детей, обладающих абсолютной памятью на всё, что касается папиных слов, и абсолютной забывчивостью на всё, что касается домашних правил и уборки игрушек. В нашей семье цитаты Волкова-старшего приравнивались к законам всемирного тяготения — их не обсуждали, им просто подчинялись.

В итоге Лео выбрал пять камней с тем серьёзным видом, с каким хирурги выбирают инструменты перед сложной операцией, а Мира согласилась оставить дома два пиратских корабля из трёх — компромисс, достигнутый только после моего твердого обещания, что в Лос-Анджелесе мы купим ей «настоящий», на её формулировке, флот, более подходящий для океанских условий. Я вздохнула с облегчением, но, как оказалось, радоваться было слишком рано. Острая фаза сборов только начиналась.

Артём появился в дверях комнаты Миры в тот самый момент, когда я пыталась застегнуть ее чемодан, на котором — помимо шорт, маек, флота и кучи фломастеров — теперь покоился ещё и Стечкин, обнаруженный мной в последний момент уже внутри, между сложенными сарафанами, с тем выражением полной невинности, какое умеют демонстрировать только собаки, точно знающие, что их застукали на месте преступления.

Наш крошечный той-терьер лежал среди кружевных оборок, затаив дыхание, и притворялся деталью интерьера. Или розовой тряпочкой.

— Что тут за филиал контрабандного синдиката? — спросил Артём, опираясь плечом о косяк с той расслабленной уверенностью человека, для которого хаос собственного дома давно стал чем-то вроде фонового шума. Его каштановые кудри были слегка растрепаны от жары, черная футболка обтягивала широкие плечи, а пронзительно-голубые глаза искрились смехом.

— Твоя дочь пытается провезти контрабандой собаку через государственную границу! — пожаловалась я, утирая пот со лба. — Причем собака, кажется, полностью согласна на роль нелегального мигранта и даже не дышит!

— Стечкин не контрабанда! — возразила Мира с достоинством, не оборачиваясь от своих сборов и продолжая заталкивать кукольный шлепанец под брюшко пса. — Стечкин — член семьи! У него должна быть виза! Я сама видела, как ты, папа, делал визы для своих хмурых дядей, которые ездят в командировки. Почему у собаки нет прав?! Это несправедливо!

— У собак не делают визы, — заметил Артём, проходя в комнату и присаживаясь на корточки рядом с чемоданом.

— Это дискриминация! — отрезала Мира, выдав словечко, от которого Костя Пузырёв, заглядывавший в этот момент в дверь, икнул.

Артём посмотрел на меня поверх головы дочери с тем выражением, которое за годы нашей бурной жизни я научилась расшифровывать без перевода: смесь веселья и лёгкой паники человека, понимающего, что аргументы здравого смысла бессильны против логики пятилетнего ребёнка, воспитанного в доме, где слово «дискриминация» употреблялось в разговорах о таможенных пошлинах чаще, чем в разговорах о правах человека. В его глазах плясали чертики. Он явно наслаждался моментом.

— Стечкин остаётся с Тимуром и Славой, — сказал он наконец, забирая извивающегося пса из чемодана с той осторожностью, с какой обычно разминируют не самое опасное, но всё же взрывное устройство. Лицо мужа оставалось абсолютно серьезным, но я-то видела, как подергиваются уголки его губ. — Они присмотрят. Он не выживет в самолёте, Мира. У него будет паническая атака на высоте десяти тысяч метров, и тогда придётся разворачивать самолёт. А это дополнительные расходы на авиационное топливо и срыв важного графика Братского круга.

Это был блестящий тактический ход — не объяснение реальных правил международных перевозок животных, а апелляция к одному из главных страхов Мирославы: страху, что из-за неё кто-то пострадает или что папин график полетит к чертям.

Моя дочь, абсолютно безжалостная к собственным провинностям, испытывала почти болезненное чувство ответственности за чужой дискомфорт. Настоящая Волкова — внешне кремень, внутри — уязвимое, любящее сердце.

— Стечкину будет страшно? — спросила она, моментально смягчаясь и глядя на отца снизу вверх своими огромными голубыми глазами, которые были точной копией его собственных.

— Очень страшно, — подтвердил Артём с абсолютно невозмутимым лицом профессионального переговорщика. — Собаки боятся высоты больше, чем люди. У них уши закладывает, а они не умеют сглатывать слюну по команде. Он будет плакать на весь океан.

— Тогда ладно, — сказала Мира со вздохом великой жертвы, картинно опустив руки. — Пусть остаётся. Но Тимур должен присылать фотографии каждый день. Это требование. На фоне бассейна, на фоне газона и обязательно в его новой солнцезащитной панамке. Если он похудеет, я устрою вам всем... эту... доктрину!

— Передам Тимуру, что это требование, — пообещал Артём с той же серьёзностью, с какой обычно фиксировал условия контрактов.

Он поднялся, держа Стечкина подмышкой. Пес уныло свесил лапы, понимая, что его секретная миссия по проникновению в США с треском провалилась. Артём подмигнул мне, выходя из комнаты, а я лишь покачала головой. Если бы я только знала, какой сюрприз этот невыносимый мужчина приготовил для нас всех на самом деле! Но об этом позже.

В этот момент в детскую заглянул Миша в сопровождении Макса и Кости Пузырёва. Ребята выглядели так, будто только что выдержали штурм, хотя на самом деле они просто пытались уложить детские вещи и самокаты в багажники. Миша тащил в руках ту самую коробку, которую я вчера приняла из рук Миши.

— Алина Игоревна, тут это... — ухмыльнулся Миша, протягивая мне подарок. — Мы тут с парнями вспомнили про ту самую потрясающую модель маленького ретро-самолета, которую Мирослава Артёмовна так заботливо... кхм... модернизировала для вас в прошлый раз. Помните, как она прикрутила к нему крылья от пластикового дракона и покрасила ваш медицинский стетоскоп в ярко-зеленый цвет, заявив, что это «система дозаправки в воздухе»?

Я прыснула со смеху, вспомнив этот шедевр детского хендмейда. После доработки Миры стал похож на межгалактический крейсер безумного доктора. На нем все еще красовались следы розового маркера и намертво приклеенный пластилином хвост динозавра.

— Ого! Мой истребитель! — Мира материализовалась рядом со скоростью звука, её глаза хищно заблестели при виде коробки. — Он летит со мной! Я буду им рулить в Америке! Это мой личный конвой для защиты главного флота от акул и пиратов!

— Так, стоп! — я решительно перехватила коробку и подняла её повыше, благо мой рост позволял доминировать над пятилеткой. — Никаких истребителей. Это подарок мне от тебя, и он уже пережил одну серьезную «модернизацию», после которой Громов полночи оттирал пластилин от ковра. Самолетик хрупкий. Он останется дома, на полочке, сторожить Стечкина. Это мое последнее слово.

— Но мама! Это неэффективно! Самолет должен летать, а не стоять на полке как старый булыжник Лео! — заныла дочка, призывая на помощь авторитет отца.

— Твоя мама права, Мира, — вмешался Артём. — У этого самолета нарушена аэродинамика из-за хвоста дракона. Он не пройдет техосмотр в Лос-Анджелесе. Оставляй.

Мира обиженно надула губы, а Миша с Максом и Костей быстренько смылись от греха подальше, пока их не заставили отдирать хвост дракона прямо здесь.

***

Утро отлёта началось задолго до рассвета — с того особого, лишённого логики возбуждения, какое охватывает детей перед путешествием и заставляет их вскакивать в пять утра полностью одетыми, при том, что вылет назначен на десять. Я нашла Миру на кухне в шесть утра, уже в ярко-розовом купальнике, надетом под легкую летнюю ветровку, с объяснением, что «так быстрее, не нужно будет переодеваться на месте». На улице было уже плюс двадцать пять, солнце едва вставало, а моя дочь была готова к штурму калифорнийских пляжей.

— Мира, до Лос-Анджелеса лететь семнадцать часов, — устало проговорила я, опираясь на дверной косяк и пытаясь сфокусировать взгляд на этой картине. Наша дочь стояла посреди кухни в купальнике с воланами, из-под которого торчали голые загорелые ножки, обутые в шлепанцы, а сверху была накинута ветровка. Выглядело это так, будто она собиралась прыгать с парашютом прямо в воду. — Купальник за это время начнет тереть, тебе будет неудобно, и ты измучаешь весь самолет, включая пилотов и Громова.

— Это эффективность, мама! — гордо заявила Мира, уплетая кусок вчерашнего пирога прямо руками. — Папа всегда говорит про эффективность. Время — это ресурс. Зачем тратить ресурс на переодевание в туалете самолета, если можно выйти из самолета сразу готовой к погружению в океан?

— Твой папа имел в виду логистику контейнерных перевозок в морских портах и оптимизацию таможенных деклараций, а не твое нижнее белье и купальные костюмы, Мира, — я подошла к ней, отбирая пирог и вытирая её исмазанные сиропом пальцы салфеткой.

— Принцип универсален! — отрезала пятилетняя Волкова, высоко подняв подбородок.

Я сдалась и просто помогла ей переодеться в нормальные легкие шорты и футболку, попутно борясь с собственным желанием расхохотаться при мысли о том, что именно эта фраза — «принцип универсален» — прозвучала из уст человека, который вчера полтора часа спорил о необходимости третьего пиратского корабля. Настоящий маленький топ-менеджер преступного синдиката, не иначе.

Лео появился чуть позже, волоча за собой свой маленький рюкзачок, из которого доносился подозрительный глухой стук. Я сразу поняла: несмотря на все договоренности, часть «отбракованных» камней все-таки совершила нелегальный переход через границу его комнаты.

Но у меня просто не было сил устраивать повторный обыск. В конце концов, если у нашего самолета возникнут проблемы с перевесом, Артём просто заставит Мишу или Костю выкинуть свои вещи.
Громов, Миша и Костя Пузырёв ждали у машин в той безупречной готовности, какая отличает людей, давно перестроивших собственный режим сна под нужды чужого расписания.

Они стояли у трех огромных черных внедорожников, сияющих лаком в утренних лучах летнего солнца. Настоящие богатыри нашего личного фронта: Миша, выглядящий как модель из журнала для стильных наемников, Громов, проверяющий крепления багажа, и Костя Пузырёв, который при виде Миры снова заметно покраснел и вытянулся по стойке «смирно».

Тимур и Слава оставались в доме. Тимур стоял у крыльца с выражением лица человека, который двадцать раз за утро проверил, не пытается ли кто-то из детей контрабандой пронести в багаж домашних животных, и каждый раз с облегчением убеждался, что Стечкин действительно остаётся. Ну, по крайней мере, Тимур так думал. На самом деле, Стечкина нигде не было видно, и Слава удовлетворенно кивал своим мыслям, проверяя ворота.

— Артём Викторович, машины готовы, маршрут согласован, радар чистый, кондиционеры работают на полную, — сказал Громов с той краткостью отчёта, какая выработалась у него за десятилетия работы с человеком, не терпящим лишних слов в семь утра.

— Едем, — кивнул Артём, выходя на крыльцо. Он выглядел безупречно: легкие летние брюки, футболка, темные очки и этот его фирменный взгляд, от которого у таможенников всех стран обычно начиналась беспричинная чесотка. Он легким движением забрал у меня тяжелую сумку с детскими вещами и одновременно ответил на звонок, который, я была уверена, не имел никакого права раздаваться в день, объявленный нами днём начала месяца абсолютного покоя от работы.

— Артём! — я укоризненно посмотрела на него, скрестив руки на груди.

— Это последний звонок, солнце. Клянусь, — он даже прижал ладонь к сердцу с самым честным видом, на какой был способен теневой миллионер.

— Ты говорил это про предыдущие три звонка, Волков. Еще в спальне, пока чистил зубы.

— В этот раз правда последний. Шмель звонит по поводу отгрузки в Новороссийске, там чистая формальность. Две минуты.

Он не обманул — формально. Звонок действительно оказался последним перед отлётом, хотя ничто не мешало ему получить новый сразу после посадки в самолёт, что, собственно, и произошло, едва мы устроились в роскошном салоне нашего автомобиля.

До закрытого аэропортов мы слава богу доехали без проблем. Едва мы вышли из машины, как Мирослава увидела наш самолет. Она быстро побежала к нему, но Артем успел схватить ее и нес под мышкой, пока она бурчала и называла Артема теми словами, которые он сам лично произносил.

Кабина бизнес-джета встретила нас приятной прохладой от кондиционеров, запахом дорогой кожи и фруктов. Миша и Костя Пузырёв затаскивали наши многочисленные чемоданы, а Громов сразу прошел в хвост, занимая стратегическую позицию.

Миша закончил пристёгивать детей с той тщательностью, с какой пристёгивают ценный, хрупкий и абсолютно непредсказуемый груз повышенной взрывоопасности. Мира сразу же попыталась дотянуться до кнопки вызова бортпроводника ножкой, а Лео уткнулся носом в иллюминатор.

И вот тут случилось то, чего никто не ожидал. Артём, сев в свое кресло и дождавшись, пока самолет начнет выруливать на взлетную полосу, со своей фирменной, абсолютно непроницаемой улыбкой расстегнул молнию своей огромной спортивной сумки, которую он всю дорогу нес сам и никому не доверял — даже Громову или Мише.

Из сумки, заспанный, слегка помятый, но абсолютно счастливый, высунулся Стечкин! На его крошечной шее красовался новенький кожаный ошейник с тиснением «Волков», а из кармашка сумки торчал ламинированный международный ветеринарный паспорт со всеми штампами, американской визой категории «VIP-животное» и справкой от лучшего профессора ветеринарии о том, что данный пес является «собакой эмоциональной поддержки главы Братского круга».

У меня челюсть отвисла прямо на шелковый топ. Громов медленно снял кепку, посмотрел на пса, потом на Артёма. На лице нашего сурового начальника охраны отразилась такая гамма чувств, словно ему только что сообщили, что Братский круг переходит на торговлю сладкой ватой. Костя Пузырёв в проходе чуть не выронил пачку влажных салфеток, а Миша тихо прыснул в кулак, отвернувшись к окну.

— Артём! — ахнула я. — Ты... ты главный контрабандист в этой семье! Ты же сам читал Мире лекцию про панические атаки на высоте! Ты заставил ребенка страдать!

— А-а-а-а-а! Стечкин! — взвыла Мира на весь салон, пытаясь вырваться из ремней безопасности. — Папа, ты самый лучший! Ты победил дискриминацию!

— Тише, банда, — усмехнулся Артём, доставая пса и передавая его в руки счастливой дочери. Стечкин немедленно принялся облизывать её нос, бешено вращая хвостом-антенной. — Я просто не хотел, чтобы Слава и Тимур сошли с ума в первые три дня нашего отсутствия. Представляешь, если бы Мира весь отпуск ныла про оставленную собаку? Они бы там, в Подмосковье, поседели через неделю от её звонков с допросами. А так — все документы оформлены еще месяц назад. Громов, ты почему не проверил мою личную сумку перед посадкой? Плохо работаешь, теряешь хватку.

Громов глубоко вздохнул, натянул кепку обратно на глаза и пробормотал:

— Артём Викторович, если я начну обыскивать ваши личные вещи, Братский круг решит, что у нас государственный переворот и деление власти. Но Тимуру я лично эсэмэску отправлю, обрадую. Парень-то думал, что отделался легким испугом и будет месяц просто стричь газон.

Лео посмотрел на собаку, потом на отца и сделал запись в своем блокноте: «Экспериментально доказано: папина логика имеет двойное дно и нарушает международные правила перевозки мелких хищников. Применять с осторожностью в личных целях».

Семнадцати часовой перелет с двумя пятилетними детьми, тремя охранниками и одним той-терьером повышенной прыгучести — это отдельный жанр испытаний. Настоящий комедийный экшен на высоте десяти тысяч метров, где главные роли исполняли маленькие Волковы.

Первые два часа прошли относительно спокойно. Мира рисовала в блокноте схему захвата калифорнийского побережья, а Лео разглядывал свои камни, проверяя, как они реагируют на солнечный свет на большой высоте. Но затишье в нашей семье никогда не длится долго. Абсолютная тишина обычно означает, что кто-то либо уже что-то сломал, либо планирует международный заговор.

Примерно на третьем часу полета Мире надоело рисовать, и она решила, что пришло время для серьезных дел. Она легким движением расстегнула ремень безопасности, решительно протопала мимо дремлющего Громова и подошла к креслу отца.

— Папа, — заявила она, скрестив руки на груди и сурово топнув ножкой, — я считаю, что пилоты в кабине работают абсолютно неэффективно. Они просто сидят, смотрят на кнопочки и едят печенье. Я должна сама сесть и рулить самолетом. У меня есть четкий план, как прилететь в Лос-Анджелес на два часа быстрее, используя попутный ветер, солнце и мою личную доктрину!

Артём оторвался от своей книги и с искренним
интересом посмотрел на дочь. Его всегда забавляли её амбиции лидера.

— Мира, чтобы рулить этой махиной, нужно учиться много лет. И у тебя ноги до педалей не достанут. Там все очень строго.

— Пузырь подставит мне свои ноги или рюкзак! — мгновенно нашлась Мира, ткнув пальцем в сторону испуганного Кости, который тут же замахал руками и попытался спрятаться за спинку кресла. — Папа, ну пожалуйста! Я просто подержу этот большой руль! Если на наш самолет нападут воздушные пираты, кто будет отстреливаться и делать маневры? Пилоты? Они слишком бледные и постоянно пьют томатный сок! А я Волкова! Я умею нажимать на кнопки быстро!

— Мирослава Артёмовна, — подал голос Громов из своего угла, даже не открывая глаз, но сохраняя абсолютный контроль над ситуацией, — в кабину посторонним категорически нельзя. Там установлена секретная аппаратура Братского круга. Если вы случайно нажмете не ту красную кнопку, мы вместо Америки приземлимся в Сибири у Шмеля на лесопилке. Вам там точно не понравится, летом там летают огромные комары размером с вашего Стечкина, и там абсолютно нет розовых купальников и песчаных пляжей. Только суровые мужики и бревна.
Мира на секунду задумалась, визуализируя комаров размером с её собаку и сурового дядю Шмеля, взвесила все риски для своего летнего гардероба и со вздохом уступила.

— Ладно, — буркнула она. — Но если пилоты уснут, я первая в очереди на управление. Запишите это в протокол, Громов!

— Уже записал, Мирослава Артёмовна, — флегматично отозвался начальник охраны.

Но сидеть без дела пятилетняя Волкова физически не могла. Час седьмой перелёта ознаменовался новым тактическим кризисом: Мира, исследуя содержимое детской дорожной аптечки, которую я так опрометчиво оставила на столике, обнаружила пластырь с рисунком динозавров. Она решила, что этот медицинский ресурс «слишком хорош, чтобы лежать без дела в темноте», после чего наклеила по одному пластырю на каждый палец — все десять, — а затем предприняла попытку вовлечь в этот «научный эксперимент по маскировке» Костю Пузырёва и Мишу.

— Мама, Пузырь, Миша, смотрите, у меня динозавровые пальцы! — провозгласила она, с шумом врываясь в центр салона и демонстрируя результат. Десять разноцветных тираннозавров и трицератопсов топорщились на её крошечных пальчиках. — Костя, быстро давай руку, я сделаю тебе боевой камуфляж для прохождения американской таможни! Лидер Братского круга должен иметь грозных и очень страшных бойцов, а не просто дядей в костюмах!

— Мирослава Артёмовна, мне по уставу службы безопасности не положено ходить с динозаврами... — испуганно пробормотал Костя Пузырёв, умоляюще косясь на Артёма в надежде на спасение.

— По какому такому уставу? — удивился Артём, откладывая книгу и явно наслаждаясь зрелищем. — Клеем его, Мира. Пузырю очень идет розовый трицератопс. Это повысит его маскировку в условиях калифорнийского расслабона.

— Алина Игоревна, спасите, пожалуйста... — взмолился Костя, пока Мира с победным кличем наклеивала ему пластырь прямо на лоб, чуть выше бровей.

Миша и Громов в это время катались по своим креслам от безудержного смеха, за что тут же жестоко поплатились. Мира моментально переключилась на них.

— О, смешливый конвой! — хищно прищурилась мелкая. — Теперь вы играете со мной в «морской бой» на щелбаны! Кто проиграет — тому клею динозавра на нос!

Бедный Миша сидел на краешке кресла, обливаясь потом от страха случайно выиграть у дочери босса слишком сильно или, наоборот, проиграть и получить от нее кулачком по носу. Громов пытался подсказывать ему неправильные координаты, чтобы спасти собственную шкуру. Каждый раз, когда Мира с победным криком «Мимо, Миша, твой линкор ранен в моторный отсек, ты горишь!» зачеркивала очередной его крестик, Костя Пузырёв со своим динозавром на лбу злорадно и очень громко хихикал из своего угла.
Кризис второй наступил через пару часов, когда Лео, до этого момента тихо изучавший за иллюминатором пушистые летние облака, внезапно оторвался от стекла, повернулся к отцу и спросил своим самым серьезным, лекционным тоном:

— Папа, а если наш самолёт вдруг упадет в океан, мы мгновенно превратимся в пар из-за высокой температуры двигателей? Или мы просто распадёмся на отдельные атомы из-за высокой кинетической энергии удара о воду? Мне нужно знать для точности моих графиков.

Вопрос был задан настолько спокойно и академично, словно ребенок интересовался свойствами обычного пластилина, а не аннигиляцией нашей семьи. У меня от таких научных изысканий сердце ушло прямо в шлепанцы, а прохладный сок чуть не пошел в нос. Я испуганно посмотрела на Артёма, готовая вмешаться со всеми своими медицинскими и психологическими знаниями, чтобы успокоить ребенка, но мой муж даже бровью не повел. Он лишь слегка улыбнулся.

— Самолёт не упадёт, Лео, — сказал Артём с той абсолютной, железобетонной уверенностью, какую обычно демонстрировал, подписывая контракты на миллиарды или объявляя ультиматумы конкурентам. — Громов проверил эту машину три раза перед вылетом. Лично заглянул в каждый винтик. А Громов, как ты знаешь, не ошибается. Это главный закон нашей безопасности. Если Громов сказал, что всё летит, законы физики просто не посмеют нарушить его слово и упасть. Они его боятся.

— Никогда-никогда не ошибается? — уточнил Лео, внимательно вглядываясь в лицо отца своими умными карими глазами, пытаясь поймать его на блефе.

— Никогда, Леонид Артёмович, — подтвердил Громов из хвоста салона, даже не открывая глаз и сохраняя позу спящего каменного сфинкса, но Мирослава продолжала клеить своих динозавров ему куда только можно. — Моя личная статистика ошибок равна абсолютному нулю. Иначе ваш папа давно бы уволил меня или отправил копать червей для ваших научных опытов. Так что можете спокойно продолжать свои наблюдения за облаками, центровка идеальная, пилоты трезвые, техника работает как часы.

Лео обдумал этот весомый аргумент с серьёзностью академика на заседании ученого совета, нашел доказательную базу Громова вполне удовлетворительной и спокойно вернулся к своим записям в блокноте, больше не задавая вопросов о катастрофах. Я облегченно выдохнула, мысленно пообещав Громову огромную премию по возвращению. Наша странная детская логика удовлетворялась авторитетом одного конкретного сурового взрослого гораздо лучше, чем любыми статистическими данными мировой авиации.

***

Последние часы перелёта прошли в том измученном, сонном полудрёме, какой неизбежно наступает у всех пассажиров после долгих часов пути, словно организм коллективно решает, что развлечений и детских диверсий на сегодня уже более чем достаточно.

Салон погрузился в приятный, расслабляющий полумрак, кондиционеры мягко шумели, спасая нас от калифорнийской жары, которая уже ждала за бортом.

Мира уснула первая, прямо в кресле, устав от разгрома нашей службы безопасности. Она свернулась калачиком, смешно выпятив губу, и крепко обняла подмышкой Стечкина. Крошечный пес тихонько посапывал ей в ладошку, изредка подергивая лапками во сне. В этот момент она снова выглядела как маленький беззащитный ангел, а не гроза подмосковных портов и командир карманного флота.

Лео отключился чуть позже, до последнего пытаясь дописать какую-то сложную формулу в свой блокнот. Его рука расслабилась, и он уснул, крепко сжимая в кулачке свой любимый серый камень с прожилками кварца — тот самый, который «очень хотел увидеть океан».

Миша, Громов и Костя Пузырёв, абсолютно измотанные многочасовой дипломатией и играми с пятилетней Волковой, спали на задних сиденьях в самых причудливых позах. У Кости на лбу всё еще красовался пластырь с тираннозавром, который он так и не решился снять из уважения к дочери шефа.

Я, устало прислонившись к широкому и теплому плечу Артёма, наблюдала через иллюминатор, как за стеклом меняется цвет неба. Глубокая, темная синева уступала место бледной, акварельной розовости летнего рассвета над незнакомым, огромным континентом. Наш самолет плавно шел на снижение, под крылом уже мерцали огни Лос-Анджелеса и бескрайняя гладь Тихого океана.

— Мы почти на месте, — сказал Артём очень тихо, его голос прозвучал низко, приятной вибрацией отдаваясь у меня в груди, чтобы не дай бог не разбудить нашу спящую маленькую банду. Его сильная рука мягко обнимала меня за плечи, даря то самое невероятное чувство абсолютной защищенности, которое я испытывала только рядом с ним, несмотря на всю его опасную жизнь.

— Почти, — выдохнула я, чувствуя, как приятная усталость окончательно разливается по телу. — Даже не верится, что мы долетели и никто не открыл аварийный люк во время полета.

— Алина.

— Что, Волков?

— Спасибо тебе. За то, что заставила меня поехать. Что настояла на этом летнем месяце без звонков и бесконечных разборок.

Я слегка подняла голову, искренне удивлённая этим неожиданным признанием, совершенно не свойственным его обычной немногословности в вопросах личных чувств. Глава Братского круга редко благодарил кого-то вслух за такие простые семейные вещи.

— Я не заставляла, Артём. Ты сам принял это решение. Я просто намекнула, что если мы не уедем, твоя дочь окончательно приватизирует всю твою охрану, а сын начнет проводить медицинские опыты на твоих деловых партнерах. Да и тем более — это было ведь твое обещание, когда мы пройдем все трудности.

— Ты создала идеальные условия, в которых решение само напросилось, — уточнил он с легкой улыбкой, используя свою любимую деловую терминологию, чтобы скрыть минутную слабость. — Это не упрёк, Алина. Это моя благодарность, замаскированная под бизнес-термины, потому что иначе мне... ну, немного неловко. Я слишком отвык быть просто отцом и просто мужем за все эти сумасшедшие годы. Вечно на кураже, вечно в ожидании удара или подставы от конкурентов. А смотреть, как они тут устраивают хаос с этими динозаврами, Костей Пузырёвым и контрабандными собаками... Знаешь, это чертовски круто. Это лучше любого самого успешного контракта в порту.

— Я заметила, Волков, — сказала я, нежно улыбаясь и целуя его в жесткую щеку, покрытую легкой щетиной.

Я снова устроилась на его плече, чувствуя, как ровный, убаюкивающий гул двигателей нашего джета и тёплая тяжесть его руки на моих плечах постепенно уносят в сон и меня саму, в эти последние минуты долгого перелёта. Мы были вместе, наш семейный флот был в полном сборе, Стечкин контрабандой прорвался в США, парни из охраны были успешно обезврежены пятилетней девочкой, а впереди нас ждал целый огромный океан, жаркое калифорнийское солнце и целый месяц абсолютного, веселого и такого долгожданного счастья.

Лос-Анджелес встретил нас тем особым, плотным, почти осязаемым светом, какой существует, кажется, только в Калифорнии — ярким, золотистым, абсолютно лишённым той серой подмосковной мягкости, к которой привыкли мои глаза за тридцать лет жизни в средней полосе.

Здесь даже воздух казался пропитанным каким-то жидким цитрусовым сиропом, смешанным с дорогим кремом от загара и выхлопными газами люксовых кабриолетов. Мира проснулась первой, едва шасси коснулись посадочной полосы. Точнее, она не просто проснулась, она катапультировалась из состояния глубокого сна в режим абсолютной боевой готовности за долю секунды, словно в её маленьком организме сработал внутренний будильник, настроенный на американские радары.

Она немедленно прижалась носом к иллюминатору с тем восторгом, какой обычно демонстрируют люди, увидевшие наконец воплощение долго обещавшейся, но до последнего момента казавшейся мифом мечты.
Стечкин, зажатый под её мышкой, тоже проснулся и издал тонкий, ультразвуковой писк, выражающий полное согласие с курсом нашей международной экспансии.

— Пальмы! — закричала Мира на весь салон, активно колотя ладошками по двойному стеклу иллюминатора и пробуждая одновременно брата, Громова и, кажется, пилотов в кабине. — Настоящие пальмы, папа, мама! Не из кино! Смотри, они похожи на огромные зеленые ананасы, которые кто-то воткнул в землю кверху ногами!

— Видел, Мира, — не открывая глаз, отозвался Артём. Его голос, хриплый после долгого сна, вибрировал где-то у меня под ухом. Он посильнее прижал меня к себе, словно пытаясь отгородиться от наступающего детского хаоса. — Только эти ананасы не едят. Они декоративные.

— Как это не едят? — Мира возмущенно развернулась в кресле, едва не выронив Стечкина. — Если они похожи на еду, значит, их кто-то должен есть!

Лео, который в этот момент чинно протирал глаза, вздохнул с видом умудренного опытом профессора.

— Мира, это морфологическое сходство, — скучным голосом объяснил он. — Пальмы относятся к семейству Арековые, а ананас — это совсем другое. Если ты попробуешь съесть пальму, ты просто повредишь себе зубы об кору.

— А я не кору буду есть, я кокосы найду! — не сдавалась мелкая, воинственно вздернув подбородок. — Мама, а кокосы там есть? Настоящие? С молоком внутри?

— Наверное, есть, котик, — пробормотала я, сладко потягиваясь и чувствуя, как затёкшее тело громко и отчетливо протестует против любого резкого движения.

Моя поясница деликатно намекала, если ты полвечера служишь подушкой для лидера преступного синдиката в лице собственного мужа. — Скорее всего, да.

Мира посмотрела на меня с тем выражением глубочайшего, почти религиозного предвкушения, какое появляется у детей перед тем, как реальность либо окончательно подтвердит, либо с треском разрушит их внутреннюю картину мира. В её пятилетней голове, судя по всему, Калифорния представлялась чем-то вроде пиратского острова, где вместо чая пьют кокосовое молоко, а вместо машин ездят на ручных дельфинах. Я мысленно отметила это выражение лица как первый, самый серьезный тревожный сигнал — сигнал, который я, к своему огромному материнскому стыду, благополучно пропустила мимо ушей в общей суете выгрузки.

Наш самолет медленно катил по рулежной дорожке частного терминала аэропорта. В салоне раздался мягкий щелчок, и включился свет над пассажирскими креслами. Из кабины выскочил стюард с безупречной голливудской улыбкой, но, взглянув на насупившегося Громова, который уже стоял в проходе и поправлял пиджак на своих двухметровых плечах, стюард моментально сбавил градус своей фальшивой радости.

— Босс, с прилетом, — вежливо прошептал стюард, подавая мне мягкую салфетку. — Наружный трап уже подогнан. Температура за бортом тридцать градусов.

— Спасибо, — улыбнулась я, пытаясь расчесать пальцами слегка спутанные после длительного перелета волосы.

— Так, команда, отстегнули ремни! — скомандовал Артём. Он мгновенно включил режим «глава семейства и строгий босс». Встал во весь рост, едва не задев головой потолок VIP-джета, и с легкостью потянул с верхней полки наши ручные сумки.

— Папа, а Стечкину нужен паспорт? — озабоченно спросила Мира, пытаясь сунуть миниатюрного той-терьера в свой розовый рюкзачок с пайетками. Стечкин упирался всеми четырьмя лапами, наотрез отказываясь превращаться в багаж. — А то вдруг его американские полицейские заберут за то, что у него хвост слишком громко виляет?

— У Стечкина международный ветеринарный сертификат, Мира, — вздохнул Артём, подхватывая дочь под мышку вместе с её рюкзаком и собакой. — И поверь мне, местная полиция больше будет бояться твоего поведения, чем его хвоста.

— Костя, бери детские кресла! — пробасил Громов с заднего ряда. — Миша, иди первым, проверь, кто нас там у трапа встречает.

— Да там уже наши американские партнеры три машины подгнали, Саныч, — откликнулся Миша, натягивая солнцезащитные очки. — Встречают по высшему разряду, даже ковровую дорожку не забыли.

Дверь бизнес-джета с шипением открылась, и в салон ворвался горячий, плотный калифорнийский воздух. После прохладного кондиционированного нутра самолета он ощущался как горячее влажное полотенце, которое резко приложили к лицу.

— Ого! Как в бане! — ахнула Мира, перебирая ногами в воздухе, пока Артём нежно, но крепко держал её у своего бока. — Папа, они тут солнце на полную мощность включили!

Мы начали медленно спускаться по металлическому трапу. Я шла первой, держа Лео за теплую маленькую ладошку. Мой сын ступал по ступеням очень аккуратно, внимательно рассматривая каждый винтик на обшивке самолета и огромные турбины, которые всё еще тихо погуживали после перелета.

— Мама, — серьезно шепнул Лео, дернув меня за руку. — Ты знала, что мощность турбины этого джета позволяет поднять в воздух более сорока тонн? Если бы Мира прыгнула рядом с заборником, ее бы просто засосало.

— Лео, не говори такие ужасы при сестре, — попросила я, крепче сжимая его пальчики. — И вообще, мы прилетели отдыхать. Никаких математических расчетов хотя бы первые три дня, договорились?

— Хорошо, — легко согласился сын. — Тогда я буду просто считать количество пальм вдоль взлетной полосы. Пока их четырнадцать.

Процедура прохождения таможенного контроля, которую наша доблестная служба безопасности организовала с такой скоростью, словно мы были не частными туристами, а правительственной делегацией top-secret, прошла как в тумане. Артём просто шёл впереди, небрежно держа Миру на одном плече и спортивную сумку со Стечкиным в руке.

Американские таможенники, обычно славящиеся своей въедливостью и подозрительностью к любым иностранцам, при виде монументальной фигуры Волкова-старшего и сурового взгляда Громова, шедшего чуть позади с видом человека, готового объявить войну западному полушарию, как-то сразу растеряли весь свой профессиональный задор. Они молча, почти синхронно шлепнули штампы в наши паспорта, даже не спросив, зачем нам в багаже три коробки с детским питанием российской фабрики.

Нас уже ждали. Три массивных, абсолютно черных Chevrolet Tahoe стояли ровным рядом. Около центрального автомобиля суетился высокий американец в строгом костюме и с микрофоном-гарнитурой в ухе. Увидев Артёма, он моментально выпрямился и сделал шаг навстречу.

— Мистер Волков! Добро пожаловать в Лос-Анджелес! — выпалил он на английском языке с идеальной голливудской улыбкой, протягивая руку. — Я Джон, ваш личный помощник из агентства...

Артём даже не замедлил шаг. Он пожал протянутую руку коротко, по-мужски, и с ходу перешел на безупречный английский с легким, но очень ощутимым суровым акцентом:

— Рад тебя видеть, Джон. Все готово к нашему приезду в доме?

— Да, сэр. Конечно! — закивал Джон, слегка нервно переводя взгляд с двухметрового Артёма на не менее внушительного Громова, который уже закидывал чемоданы в багажник первого внедорожника. — Персонал ожидает, система безопасности проверена, и холодильник полон.

— Отлично, — буркнул Артём по-русски, усаживая Миру в детское кресло на заднем сиденье второго автомобиля. — Костя, садись за руль первой машины. Громов со мной и Алиной. Миша — в замыкающую.

Дорога до Малибу пролетела незаметно. Мира всю дорогу пыталась сосчитать калифорнийских собак в соседних машинах, то и дело дергая Костю Пузырёва за рукав.

— Пузырь, смотри! — пищала она, прилипая липкими от леденца пальцами к тонированному стеклу. — Там в кабриолете едет собака в очках! Настоящих солнечных очках! Костя, почему у Стечкина нет очков?! Он что, не модно одет для Америки?!

— Мирослава Артёмовна, Стечкину очки не положены по уставу, — сонно отдувался Костя, у которого на лбу все еще красовался пластырь с тираннозавром. — У него обзор уменьшится. Ему бдить надо.

— Я попрошу папу тебя уволить, — фыркала Мира. — Ему просто жарко. Папа, вели пузырю купить Стечкину очки!

Артём на только усмехался, лениво перебирая какие-то бумаги на планшете. Он держал мою руку в своей, изредка поглаживая большим пальцем мою ладонь. И в этом молчаливом жесте было столько покоя, сколько я не видела в нём за весь последний год подмосковных разборок. Его плечи наконец-то расслабились, а жесткая складка между бровей почти разгладилась.

Вилла, снятая нами на месяц, оказалась именно тем идеальным воплощением калифорнийской мечты, которое я сотни раз видела на глянцевых картинках, когда мечтала о настоящем, глухом и далеком отрезвлении от работы. Это был белоснежный, каскадный дом с огромными панорамными окнами от пола до потолка, выходящими прямо на бескрайнюю синеву океана. Терраса буквально утопала в буйной тропической зелени: гигантские папоротники, какие-то сумасшедшие алые цветы, названия которых я не знала, и, конечно же, те самые пальмы, из-за которых у Миры случился утренний экстаз.

Но самое главное — это был запах. Особый, ни на что не похожий запах соли, нагретого на солнце белого камня, легкого бриза и тонкого аромата экзотических цветов. Этот запах сразу, без всякого предварительного предупреждения или подготовки, выдавал мозгу однозначный сигнал: всё, Алина, ты на отдыхе, капельницы и медицинские карты остались в другой жизни, можно наконец выдохнуть и расслабиться.

Разгрузка багажа заняла около часа, превратившись в локальную комедию положений. Громов, Михаил и Костя Пузырёв сновали между машинами и домом с тем деловитым, угрюмым автоматизмом, какой выработался у них за годы верной службы и перевозки бесчисленного количества чемоданов, коробок, бронежилетов и, в случае Кости, того единственного злосчастного чемодана, история с которым еще ждала нас впереди. Парни выглядели колоритно: в черных очках, легких летних рубашках, из-под которых все равно угадывался рельеф тяжелых мышц и кобуры, они таскали розовые детские сумки с изображениями единорогов с таким видом, словно это были ящики со стратегическим запасом урана.

— Это всё ваше, Алина Игоревна? — спросил Костя Пузырёв, останавливаясь у входа и разглядывая внушительную, растущую прямо на глазах гору багажа. Его динозавровый пластырь на лбу слегка отклеился от калифорнийской жары. — Тут одних купальников три чемодана.

— Это наше на месяц, Костя, — ласково улыбнулась я, наливая себе ледяной воды из графина. — Учти, у нас здесь в два раза больше вещей из-за Мирославы. Радуйся, что её надувной авианосец остался в Москве.

— Это многое объясняет, — сказал Костя со вздохом и поднял очередной чемодан.

Я как раз отвлеклась на разговор с экономкой виллы — приятной, очень ухоженной пожилой американкой по имени Дороти. Она была одета в безупречный льняной костюм и объясняла мне особенности местной встроенной кухни, расписание чистки бассейна и тонкости сортировки мусора.

— Миссис Волкова, ваши дети чудесные! — улыбалась Дороти, наблюдая, как Лео чинно сидит в кресле и рассматривает через лупу местную калифорнийскую муху. — Такой тихий, интеллигентный мальчик. Такая маленькая девочка, словно ангел.

— Спасибо, Дороти. Они прекрасный, только когда спят, — пошутила я на своем вполне сносном английском, подписывая бумаги по приему дома.

Я была полностью поглощена этим разговором, когда краем глаза заметила какое-то странное, подозрительно быстрое движение у самого края террасы, обращённой к густому саду. Наш мозг — удивительный орган. Он устроен так, что материнский инстинкт работает на совершенно иных частотах, недоступных обычной логике. Не сразу осознав глубинную значимость этого мимолетного движения, я честно продолжала слушать Дороти ещё секунд десять, кивая её рассказам про местную службу доставки органических фермерских продуктов. Но затем внутри словно щелкнул тумблер. Мозг выдал четкий, неоспоримый сигнал: то ярко-розовое пятно, которое только что промелькнуло у дальних пальм, было вовсе не экзотическим садовым фламинго. Это была моя дочь. В своем лучшем летнем платье с оборками.

— Мира? — позвала я, оборачиваясь к саду.
Тишина. Только ленивое шуршание прибойных волн где-то внизу и далекий крик калифорнийской чайки. Розовое пятно окончательно и безоговорочно исчезло за густой зеленой изгородью из гигантских суккулентов.

— Артём! — крикнула я уже гораздо громче, разворачиваясь к мужу. Внутри запустился тот самый приступ панического ужаса. — Артём, Мира пропала! Она ушла в сад! Одна!

Артём, в этот момент стоявший у открытого багажника внедорожника и лениво обсуждавший с Громовым расписание ночных смен охраны по периметру виллы, развернулся с той феноменальной скоростью, какая выдавала в нём человека, чей организм долгими годами тренировался реагировать на любую скрытую угрозу за микросекунды. Он не задавал глупых вопросов. В следующий момент он уже буквально летел через террасу к саду, на ходу бросая Громову короткие, хлёсткие команды:

— Громов, периметр! Миша — к воротам! Пузырь, за мной! Живо!

За секунду мирная калифорнийская вилла превратилась в улей, в который кто-то бросил боевую гранату. Парни из охраны рассредоточились по территории с такой скоростью, словно мы подверглись штурму конкурирующей группировки, хотя на самом деле виновником этого переполоха была пятилетняя девочка весом в восемнадцать килограммов. Дороти испуганно прижала ладони к щекам, наблюдая, как двухметровые русские мужики профессионально берут в кольцо её сад.

— Куда она пошла? — коротко спросил Артём, оказавшись рядом со мной у края террасы. Его глаза сузились. Вся его расслабленность слетела в один миг.

— Туда, к пальмам. Я видела розовое платье у изгороди. Она за кокосами побежала!

Мы синхронно, абсолютно не сговариваясь, рванули в указанном направлении — Артём первым, длинными, мощными прыжками преодолевая ухоженный газон, я следом, путаясь в своей длинной летней юбке. Позади нас уже разворачивалась та самая суматоха, какую умеет устраивать только охрана Волкова: Костя Пузырёв бежал, на ходу доставая рацию, Миша перепрыгивал через кусты розмарина, а Стечкин, вырвавшийся из дома, с заливистым лаем бежал замыкающим.

— База, я Второй, — тяжело дыша в рацию, докладывал Костя. — Объект «Мини-Шеф» совершил несанкционированный прорыв в зеленую зону.

— Пузырь, не ори в эфир, — раздался в рации холодный голос Громова. — Перекрой нижнюю тропу к пляжу.

— На камерах чисто, Саныч! — отозвался Миша из дежурки. — Ловите её!

Мы нашли её не у самой изгороди, а значительно дальше — на самой границе участка, где ухоженная территория виллы плавно переходила в песчаный склон, ведущий к общему пляжу. Там высилась огромная, старая пальма, буквально обвешанная крупными, тяжелыми зелеными кокосами.

Мирослава Артёмовна Волкова сидела прямо на траве под этим ботаническим гигантом. Судя по всему, она уже успела сделать как минимум одну крайне неудачную попытку взобраться по шершавому стволу вверх, поскольку на её правой коленке красовалась свежая, довольно приличная и уже кровящая царапина.

Впрочем, эта мелкая производственная травма абсолютно никак не отразилась на её боевом настрое. Она сердито дула на коленку и пыталась дотянуться до нижнего листа пальмы сломанной веточкой гибискуса.

— Мира! — выдохнула я, буквально рушась перед ней на колени прямо в калифорнийскую землю. — Ты с ума сошла?! Что ты здесь делаешь одна?! Почему ушла без спросу?!

— Добываю кокос, — ответила моя дочь с абсолютной, железобетонной деловой простотой. Она даже пальцем ткнула вверх, для наглядности. — Они слишком высоко висят, мама. Это несправедливо. Я пыталась залезть, но эта пальма колючая. Нашим подмосковным березам я бы уже давно устроила аудит!

— Мирослава Артёмовна, — раздался над нами тяжелый, глубокий бас подоспевшего Артёма. Он тяжело дышал, на его лбу выступили капли пота, а в голосе смешались облегчение и строгость. Он встал над нами, нависая как грозовая туча. — Ты не можешь просто так убегать из дома в чужой стране ради какого-то ореха. Ты перепугала маму и подняла на ноги охрану. Понимаешь, что это нарушение правил безопасности?

Мира посмотрела на отца снизу вверх, ни капли не испугавшись его грозного тона. Настоящая волковская порода.

— Но кокос... — попыталась возразить она.

— Кокос подождёт, — отрезал Артём.

— Кокосы не ждут, папа! — моментально парировала пятилетняя экономическая катастрофа, выдав аргумент, от которого Костя Пузырёв тихонько икнул. — Они падают сами, и их забирают другие люди! Это вопрос времени и конкуренции! Ты сам вчера дяде Шмелю говорил: «Кто первый встал — того и порты». Почему с портами можно, а с кокосами нельзя?

Я не могла больше сдерживаться. Из моей груди вырвался истерический смешок. Логика пятилетнего ребенка, искренне убежденного, что весь мировой порядок устроен по принципу конкуренции за ограниченные ресурсы, была безупречна. Артём сам вырастил этого монстра своими бесконечными телефонными переговорами в машине.

— Мира, — сказала я уже гораздо мягче, бережно беря её за ножку и выуживая из кармана дежурный пластырь с единорогами, — здесь нет других людей, которые охотятся конкретно на эти кокосы. Эта вилла закрыта. Мы сейчас вернемся в дом, попросим местного садовника, и он достанет тебе любой кокос при помощи специального длинного шеста.

— Специальным шестом? — переспросила Мира, и в её глазах моментально вспыхнул живой интерес. — Настоящим? С крюком? Как у пиратов?

— Именно так, — подтвердил Артём. Вся его напускная суровость моментально испарилась, уступив место мягкой, усталой улыбке. Он наклонился и поднял её на руки привычным движением. — Но сначала — мы идем в дом. Мама обработает рану, а потом у нас состоится серьезный разговор о несанкционированных перемещениях по территории без предупреждения конвоя. Особенно в первый час в другой стране.

— Прости, — сказала Мира неожиданно тихо, обвивая ручками его шею и крепко прижимаясь лицом к плечу.

В этом извинении я увидела настоящую детскую растерянность ребенка, который только сейчас понял, как сильно испугались родители.

— Прощено, — тихо ответил Артём, нежно целуя её в макушку. — Но это был последний раз. В следующий раз берешь в долю Пузырёва, он у нас профессионал по кокосам. Костя, отбой по периметру.

Громов, появившийся из-за кустов с тем самым характерным выражением лица человека, который за эти несчастные пять минут успел мысленно организовать план перехвата по всему побережью Малибу, обвёл взглядом всю эту трогательную сцену.

— Алина Игоревна, — сухо сказал начальник охраны, поправляя кепку, — кажется, мне придется внести изменения в план обороны. Нам нужно установить дополнительный периметр безопасности специально вокруг этих чертовых кокосовых пальм. И выставить там пост. Костю, например.

— Боюсь, Громов, — грустно усмехнулась я, поднимаясь с колен и отряхивая юбку от песка, — нам нужно установить периметр вокруг всей Южной Калифорнии, пока моя дочь не решила приватизировать местный Голливуд.

— Работаю над этим, Алина Игоревна, — абсолютно серьезно, без тени улыбки ответил Громов. И я, зная его исполнительность, до сих пор не до конца понимала — шутит он сейчас в силу своего специфического юмора или действительно уже прокручивает в голове логистику подобного глобального предприятия.

Садовник виллы — пожилой, невероятно колоритный мексиканец по имени Карлос, проработавший на этом участке, по его собственным гордым заявлениям, больше двадцати лет, — отнёсся к нашей бурной международной проблеме с той самой философской серьёзностью, с какой он последние два десятка лет относился к любым капризам богатых иностранцев.

Длинный, гладкий бамбуковый шест с хитрым железным крюком на конце обнаружился у него в сарае в идеальном состоянии. Вся процедура добычи того самого единственного, особенно приглянувшегося Мирославе кокоса заняла не больше пяти минут. Моя дочь лично руководила процессом, стоя на безопасном расстоянии под присмотром отца.

— Вот тот, Карлос! Тот, который слева! Он выглядит самым умным и большим! — командовала она.

— Хорошо, сеньорита, — добродушно ухмылялся Карлос, ловко орудуя шестом среди огромных жестких зеленых листьев.

Раздался глухой, тяжелый стук — зеленый орех размером с хорошую дыню упал прямо на мягкую траву газона, едва не придавив Стечкина. Мира победно запрыгала на ножках, совершенно забыв про свою поцарапанную коленку.

— Вот, — сказал садовник, поднимая трофей и поворачиваясь к нам. — Теперь его нужно открыть. Традиционный калифорнийский способ.

— Я хочу сама! — немедленно заявила Мира, делая решительный шаг вперед.

— Мира! — начала я свой дежурный предупреждающий монолог. — Никаких «сама»! Орех тяжелый, ты можешь пораниться!

— Мама, Карлос мне поможет! — авторитетно заявила пятилетняя Волкова. — Это не опасно, если использовать технологии. Правда, Карлос?

Карлос, к моему легкому изумлению, не стал спорить с ребенком, а просто принес из своего сарая мачете весьма внушительных, я бы даже сказала, пугающих размеров. Лезвие оружия хищно блеснуло на солнце. У меня внутри всё похолодело. Я инстинктивно дернулась вперед, но Артём мягко перехватил мою руку, удерживая на месте.

— Алина, тихо, — негромко сказал он мне на ухо. — Смотри.

Садовник тем временем закрепил кокос на специальной деревянной подставке, присел перед Мирой на корточки и начал методично объяснять ей правила безопасности. Он показал ей, как именно нужно держать инструмент — точнее, как он сам будет намертво держать рукоять мачете, а Мира своими маленькими ладошками будет просто слегка придерживать его руку сверху для «контроля траектории». Всё это делалось с огромной серьезностью.

Артём наблюдал за этой сценой с очень странным выражением лица. В его глазах смешались чистая отцовская тревога и невольное, глубокое профессиональное уважение к старому мексиканцу. Человек без всякого оружия и охраны умудрился за пять минут найти общий язык с упрямой Мирославой Волковой.

— Артём, — тихо, одними губами прошептала я, вцепляясь пальцами в его одежду. — Ты ведь не позволишь ей реально махать этой огромной саблей?

— Карлос полностью контролирует мачете, Алина, — спокойно ответил он. — Мира просто создает у себя иллюзию контроля. Это хорошее упражнение. Пусть учится.

— В пять лет?! С мачете?! Артём, у тебя стандарты безопасности головного мозга! — возмутилась я, но кричать не могла.

— Наша дочь — не обычный ребенок, ты это прекрасно знаешь, — сухо усмехнулся он. — Смотри, как у нее глаза горят. Ей нужен масштаб.

Я промолчала, потому что спорить с Волковым было абсолютно бесполезно. К тому же Карлос действительно действовал ювелирно. Он поднял мачете вместе с маленькими ручками Миры, сделал короткое, точное движение сверху вниз — раздался сочный хруст, и верхушка зеленого кокоса отлетела в сторону, открыв ровный срез с прозрачной жидкостью.

— Получилось! — победно закричала Мира, выпрыгивая из-под руки садовника. — Мы его победили! Карлос, ты настоящий пиратский босс! Грасиас!

— Не за что, сеньорита, — рассмеялся Карлос, убирая мачете обратно в чехол и подмигивая Артёму.

Мира с гордостью подхватила открытый кокос обеими руками. Орех был тяжелым, она покачивалась от веса, но упорно перла его в сторону террасы.

— Попробуй, мама! — Мира ткнула кокос мне прямо в руки. — Я сама добыла и сама открыла. Ну, почти сама. Это наш первый честный трофей в Америке! Пей, пока другие инвесторы не прибежали!

Молоко внутри оказалось на удивление пресным и довольно безвкусным, слегка напоминающим теплую воду с сахаром. Но я выпила несколько глотков с тем бурным энтузиазмом, какой требует любая материнская ситуация, после чего передала орех Артёму.

— Ну как? — с придыханием спросила Мира, заглядывая отцу в рот. — Вкусно?

Артём сделал глоток, прищурился и серьезно кивнул.

— Продукт качественный, Мира. Бизнес-план себя оправдал. Но маржинальность низкая — слишком много трудозатрат на один объект. Нам понадобится бригада таких Карлосов, если решим масштабировать.

— Я подумаю над этим, — совершенно серьезно ответила пятилетняя экономическая катастрофа, засунув в кокос трубочку. — Лео, хочешь кокосового сока? Он полезный!

Лео, который к этому моменту уже закончил изучать калифорнийскую муху и теперь чинно сидел траве, листая учебник с животными, даже не поднял головы.

— Нет, спасибо, Мира. В кокосовом молоке слишком высокое содержание калия, а у меня еще не закончился период акклиматизации. Мои почки не готовы к таким нагрузкам.

— Ну и ладно, ну и сиди без калия, умник, — фыркнула Мира.

Завтрак на террасе в наш первый калифорнийский день получился именно таким, каким должен выглядеть идеальный отпускной завтрак. Свежие фрукты — огромные сочные манго, спелая папайя — здесь были обычным утренним дополнением к столу. Дороти приготовила огромный омлет с местными травами и сыром с тем истинно американским размахом, который предполагал огромные порции. Единственным, кто соответствовал этим порциям, был Артём, который уничтожал еду с эффективным аппетитом крупного хищника.

— Папа, — сказала Мира, закончив уничтожать свою порцию и размазывая остатки кокосового молока по щекам. — А сегодня мы пойдём на море? Прямо ногами в воду? Настоящую?

— Сегодня, — подтвердил Артём, лениво потягивая крепкий черный кофе. — Сразу после завтрака. Громов закончит проверку береговой линии, и пойдем.

— А купим мне новый флот? Настоящий, большой, чтобы там был флагманский крейсер с пушками?

— Купим тебе новый флот, Мира. Заедем в магазин игрушек.

— А круги для плавания? Розовые? С фламинго и блестками внутри?

— И круги купим, — Артём посмотрел на меня поверх очков с тем выражением человека, который прекрасно понимает, что список детских покупок только начинает формироваться и способен достичь масштабов военно-морской базы. — Алина, тебе что-нибудь нужно в местном магазине?

— Мне нужен крем от загара с фактором защиты плюс сто, Артём, — вздохнула я, подкладывая Лео кусочек манго. — И шляпу с огромными полями. Я не хочу вернуться в Москву с лицом цвета спелого томата.

— Шляпу найдем, — улыбнулся он, накрывая мою ладонь своей. — Самую большую в Малибу.

Лео в это время методично выстраивал свои пять круглых серых камней, которые он успел подобрать у пальмы, в идеальный ряд вдоль самого края стола. Он проверял, как они выглядят на фоне океана, подставляя их под солнечные лучи под разными углами и делая заметки в синем блокноте.

— Мама, — сказал он, разглядывая серый булыжник с вкраплениями кварца через маленькую складную лупу.

— А в океане есть киты? Настоящие синие киты, у которых сердце размером с нашу подмосковную машину? Я читал, что их часто видят именно здесь.

— Возможно, котик. Не у самого берега, конечно, они слишком огромные, но где-то дальше в океане, на глубине — точно плавают. Они как раз мигрируют. Если нам повезет, мы сможем взять экскурсию на катере. Хочешь?

— Хочу, — серьезно кивнул Лео, делая пометку. — Синий кит — это Balaenoptera musculus. Самое крупное животное. Его сосудистая система — это уникальный объект. Частота сердечных сокращений у него падает до двух ударов в минуту. Мама, с точки зрения кардиологии, это считается экстремальной брадикардией или нормальной физиологической адаптацией?

Я на секунду зависла с вилкой в руке, в очередной раз поражаясь ментальным возможностям своего младшего сына. Ему всего пять лет, а он рассуждает о брадикардии морских млекопитающих.

— Это адаптация, Лео, — мягко улыбнулась я. — Их организм устроен так, чтобы экономить кислород на большой глубине. Если бы у человека сердце забилось два раза в минуту, это была бы клиническая смерть. А для кита — обычный рабочий режим.

— Потрясающе, — пробормотал Лео. — Значит, их миокард обладает повышенной устойчивостью к гипоксии. А акулы? Большие белые акулы-людоеды с тремя рядами зубов? Они тут тоже есть?

— Тоже возможно, — я постаралась сказать это как можно спокойнее, хотя сама мысль об акулах заставляла мою внутреннюю тревожную маму нервно сжимать пальцы. — Но они обычно не подплывают близко к людям на пляже. Им не интересны маленькие мальчики, они любят рыбу и морских котиков.

— А если подплывут? — не унимался мой маленький исследователь, переводя на меня свой серьезный взгляд.

— Если у конкретной акулы будет дефицит еды и она решит провести научный эксперимент по смене рациона? Что мы будем делать? У папы есть план на этот случай?

— Если подплывут, мы быстро и организованно уйдём из воды, Лео, — сказала я с той железобетонной уверенностью, какую обычно демонстрируют все родители. — К тому же на пляжах дежурят спасатели. У них есть вертолеты и дроны. Они следят за акулами сверху.

— Спасатели — это хорошо, — Лео обдумал это с серьёзностью главы МЧС. Он прикинул расстояние до береговой линии, удовлетворённо кивнул сам себе и занес строчку в блокнот. — Вероятность акульей атаки составляет примерно один к одиннадцати миллионам. Это находится в пределах допустимого риска. К тому же Громов в случае чего разберется с хищником при помощи штатного оружия. Правда, дядя Саныч?

Громов, который как раз в этот момент бесшумно поднялся по ступенькам на террасу, неся в руках папку с распечатками карт местности, остановился как вкопанный. Он посмотрел на Лео, потом на Артёма.

— Лео, — сухо сказал начальник охраны, поправляя неизменную черную кепку. — Против большой белой акулы штатный пистолет Макарова малоэффективен. У нее слишком плотная кожа. Тут нужен крупный калибр. Но если возникнет оперативная необходимость, я приму меры. Периметр будет обеспечен в любом случае.

— Записал, — послушно ответил Лео, чиркнув карандашом. — Спасибо, дядя Саныч. Я знал, что на твою логистику можно положиться.

Артём тихо хмыкнул в свой стакан с соком, качая головой.

— Громов, ты слышал? Тебя только что утвердили в должности главного борца с океанской фауной. Готовь гидрокостюм.

— Служу Волковым, Артём Викторович, — без тени улыбки отозвался Громов, хотя я видела, что ему самому вся эта ситуация доставляет скрытое удовольствие. Наш начальник охраны за последние годы стал неотъемлемой частью семьи.

В этот момент на террасу зашел Миша. Он шел своей фирменной легкой походкой, неся в руках какой-то странный, прямоугольный чемоданчик, обтянутый серой тканью. Миша выглядел как всегда безупречно — легкая белая льняная рубашка, дизайнерские очки, идеальная укладка.

— Артём Викторович, тут это... — Миша замялся у стола, пряча широкую улыбку за ладонью. — Костя Пузырёв просил передать. Он там, внизу, багаж в гардеробной разбирал. И обнаружил... одну интересную логистическую ошибку. В общем, возникла накладка при комплектации личных вещей. Посмотрите сами.
Миша аккуратно поставил чемоданчик на свободный стул рядом со мной и расстегнул молнию.

Мы с Артёмом синхронно наклонились, чтобы заглянуть внутрь.

Я едва не поперхнулась соком, закашлявшись, а Артём издал странный, глухой звук, подозрительно похожий на зажатый смех.

В чемодане, аккуратными, идеальными ровными рядами, лежали... наряды для Стечкина. Но это была целая кутюрная коллекция высокой моды для собак. Там были крошечные вязаные свитера, джинсовые жилетки с металлическими заклепками и гордой надписью «Bad Boy» на спине, три пары микроскопических солнцезащитных очков на резинке, розовый шелковый смокинг со стразами и маленькая капитанская фуражка с золотым шитьем.

Судя по всему, Костя Пузырёв в спешке перепутал два абсолютно одинаковых серых дорожных чемодана, стоявших в прихожей в доме. И теперь весь его личный летний гардероб — шорты, майки, плавки большого размера — остался в Подмосковье, а сам грозный боец охраны прилетел в сюда с личным гардеробом карманного той-терьера.

— О! Капитанская шапка! — Мира издала крик торжествующего коршуна и бросилась к чемодану, моментально выуживая фуражку. — Это же для моего флагмана! Стечкин, иди сюда быстро! Ты теперь адмирал моего нового американского флота! Костя самый лучший охранник в мире!

Стечкин, который до этого момента мирно сидел под столом, преданно затрусил к Мире. В его больших глазах читалось тоскливое понимание того, что его калифорнийские будни обещают быть полными унизительных дизайнерских переодеваний.

— Миша, — Артём поднял глаза на бледного от сдерживаемого смеха охранника. Его плечи мелко подрагивали. — Передай Пузырю, что розовый смокинг со стразами ему, конечно, пойдет больше под цвет его пластыря, но я выделю ему денег на нормальную одежду в местном молле. Пусть прямо сейчас едет в торговый центр и покупает себе шорты и футболки. А то Громов его в таком виде на пляж не выпустит.

— Слушаюсь, Артём Викторович, — Миша едва сдерживал хохот. — Костя там реально плачет в гардеробной. Он пытался натянуть на себя одну из этих маек Стечкина, но у него туда только кулак пролезает.

— Иди уже, юморист, — махнул рукой Артём. — И Пузыря с собой заберите, пока он там всю гардеробную слезами не залил. Деньги у Громова на карте. Пусть купят что-то приличное, не привлекающее внимания. Никаких камуфляжных штанов, мы тут туристы.

Когда парни ушли, унося чемодан с собачьей модой (за исключением капитанской фуражки, которую Мира намертво нацепила на голову несчастного Стечкина), я просто сидела, закрыв лицо руками, чувствуя, как от этого домашнего хаоса внутри разливается чистая, концентрированная радость.

Я посмотрела на Артёма. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и наблюдал, как Мира пытается заставить Стечкина маршировать по террасе под команды Лео, который лениво отсчитывал ритм, не прерывая анализа исследования про животных. На лице моего мужа была та самая редкая, теплая улыбка. В этот момент он не был суровым боссом. Он был просто счастливым отцом семейства.

— Ну что, миссис Волкова, — тихо сказал он, поворачиваясь ко мне и ловя мой взгляд. Он протянул руку и нежно провел пальцами по моей щеке. — Как тебе наша первая калифорнийская доктрина? Кокосы добыты, охрана перестроена, собака в звании адмирала. Мне кажется, старт неплохой.

— Старт потрясающий, господин Волков, — улыбнулась я, прижимаясь лицом к его ладони. — Главное, чтобы к концу месяца мы не обнаружили, что Мира купила эту виллу, а Громов переквалифицировался в тренера по серфингу.

Артём рассмеялся, и этот его чистый смех смешался со звуком океанского прибоя, разбивающегося о белый песок Малибу далеко внизу. Отпуск официально начался, и впереди у нас был целый огромный, счастливый месяц, который принадлежал только нам.

Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚