Глава 1

Алина

15 лет назад. Детство двойняшек.

Хорошая мать знает, чем заняты её дети в любую секунду их бодрствования. Отличная мать знает, чем они заняты, даже когда они мамой клянутся, что спят, запершись в комнате и симулируя глубокое сопение.

Я — отличная мать. У меня есть красный диплом Сеченовки, подтверждающий мою квалификацию с медицинской точки зрения (шесть лет ада, год интернатуры и вечно дергающийся левый глаз в подарок от кафедры топографической анатомии), и пятилетняя дочь, подтверждающая это с практической. Если Мирослава Артёмовна Волкова подозрительно тиха дольше девяноста секунд, она либо спит, либо готовит крупномасштабную диверсию с привлечением тяжелой артиллерии и казенного имущества. Среднего не бывает в принципе. За пять лет непрерывного материнства я научилась засекать эти девяносто секунд с точностью швейцарского хронометра, который мне когда-то подарил муж на рождение близнецов.

О, этот хронометр сейчас тикал в моей голове со скоростью обратного отсчета на тактическом взрывном устройстве.

Я стояла у огромного панорамного окна второго этажа нашего нового особняка в Подмосковье. В руке у меня была чашка с чаем, который уже успел остыть. Этот дом мы достроили буквально к пятому дню рождения близнецов, то есть совсем недавно. До этого мы жили в старом особняке Артёма, но тот был скорее похож на укрепленный бункер времен холодной войны, где каждый угол дышал какими-то криминальными разборками, а из окон открывался шикарный вид на колючую проволоку и хмурых парней с автоматами.

Новый дом Артём позиционировал как «более семейное гнездо». Ха-ха, три раза. Гнездо получилось размером с небольшой терминал международного аэропорта, потому что главе мафии Братского круга по статусу не положено жить в скромных коттеджах. «Пацаны не поймут, Алина», — веско сказал муж, когда я пыталась урезать проект на этапе заливки фундамента. В итоге мы получили три этажа из стекла, монолитного бетона и мрамора, усиленный подземный бункер (куда же без него) и гектар прилегающей территории, на которой сейчас разворачивалось эпическое зрелище.

Через бронированное стекло я наблюдала, как моя дорогая дочь, обладательница роскошных длинных каштановых волос и пронзительно-голубых глаз — абсолютная внешняя копия своего отца, — медленно, по-пластунски пробиралась через идеально подстриженный газон. На ней были камуфляжные шорты, розовая футболочка и ярко-розовые сандалии со стразами. Целью её спецоперации был скутер охраны.

Скутер принадлежал Громову, начальнику нашей безопасности, и был оставлен у гаража явно временно. И явно безнадзорно. Огромная, фатальная ошибка ветерана локальных войн. Громов, видимо, забыл, что в этом доме подрастает существо, сочетающее в себе упрямство криминального авторитета и мою способность находить слабые места в любой системе. Артём всегда говорил, что Мира характером пошла в меня: «Такая же невыносимая, Алина. Если что-то вбила в голову — проще пристрелить, чем переубедить». Хотя отцовские гены там тоже цвели буйным цветом — челюсть вперед, брови к переносице, в глазах — абсолютная уверенность в собственной безнаказанности.

Хронометр в моей голове отсчитал семидесятую секунду.

Я вздохнула, сделала глоток ледяной жижи из чашки и нажала кнопку селектора внутренней связи, установленного у окна.

— Громов, — позвала я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно, как у психиатра на приеме для особо буйных. — У вас во дворе непривычно тихо. Вам не кажется?

— Алина Игоревна? — в динамике раздался шорох, грохот пластикового стаканчика и тяжелое дыхание. Голос начальника охраны прозвучал так, будто я застукала его за чтением любовного романа на посту, хотя я точно знала, что он сидит в дежурке, пьет свой третий литр кофе за утро и изучает криминальные сводки. — Всё штатно. Периметр чист. Камеры работают.

— Скутер, Громов. Возле гаража. Скажите мне, что он хотя бы на ручнике. И что ключи не в зажигании.

Пауза на том конце была достаточно долгой, чтобы я успела увидеть, как моя маленькая принцесса с ловкостью обезьяны-партизана вскарабкалась на сиденье. Мира родилась в семье человека, который половину жизни провел на разборках, так что страха перед двухколесным монстром у нее не было в принципе. Она нащупала кнопку стартера и нажала на неё.

— На ручнике... — наконец выдавил Громов, и в его голосе прорезалась такая паника, какую не вызвал бы даже визит налоговой полиции со спецназом. — Точно на ручнике, Алина Игоревна. Я же не идиот.

В ту же секунду скутер издал утробный рык, дёрнулся вперёд на полметра, замер и жалобно запищал. Мирослава восприняла это не как поражение, а как личное оскорбление со стороны японского автопрома. Она нахмурилась, что-то яростно пробормотала и предприняла вторую попытку, на этот раз дополнительно навалившись всем своим двадцатикилограммовым весом на ручку газа и одновременно топнув по какой-то педали ножкой в розовом сандалике.

— Громов.

— Иду, Алина Игоревна! Матерь божья, бегу!

К тому моменту, когда массивная фигура нашего начальника охраны показалась из-за угла дома, скутер успел продвинуться ещё на метр — дикими, нервными рывками, как будто транспортным средством завладел очень злой и очень маленький полтергейст. Мирослава уже вовсю крутила руль, прыгая на сиденье и одобрительно крича на своем собственном тарабарском языке, который представлял собой дикую смесь мультяшных фраз и звуков работающего мотора.

— Первый, первый, я Второй! — донеслось до меня сквозь приоткрытую створку окна. Дочь орала во всю мощь своих легких. — Скутер захвачен! Повторяю, база сдалась, скутер у меня! Громов — лох, мы уходим в отрыв!

Громов остановился в трёх шагах от этой банды в лице одного ребенка. На его лице отразилась вся скорбь спецназовского опыта. Этот человек повидал в жизни всё: контрольные отстрелы в подмосковных лесах, перестрелки на закрытых переговорах и даже попытку устранения собственного босса в элитном ресторане. Но именно эта картина — пятилетний ребенок верхом на казенном скутере весом в центнер — заставила его замереть в глубокой нерешительности. Было видно, как в его суровом мозгу идет лихорадочный поиск параграфа в должностной инструкции:

«Действия личного состава при захвате транспортного средства лицом, чей рост не достигает даже руля, а отец может закатать тебя в бетон за один неверный синяк на коленке вышеупомянутого лица».

— Мирослава Артёмовна, — наконец произнес Громов. Этим особым, вкрадчивым тоном саперы обычно разговаривают со взрывным устройством неизвестной конструкции. — Транспортное средство необходимо сдать. По инструкции. На него нет путевого листа.

— А если я уже почти научилась? — Мира посмотрела на него исподлобья, не выпуская руль из цепких пальцев. — Громов, ну че ты как этот? Я просто сделаю кружочек вокруг бассейна! Папа разрешил!

Вранье, конечно. Папа в это время спал после ночного перелета, и если бы он узнал, у Громова случился бы инфаркт, а у меня — приступ неконтролируемой агрессии.

— Тогда тем более нужно сдать, — проявил чудеса дипломатии начальник охраны. — По инструкции о тех, кто почти научился. Там штрафные санкции в виде лишения сладкого на неделю. Я проверял.

Логика Громова, подкрепленная угрозой остаться без шоколадных медведей, явно произвела на Мирославу впечатление. Она нахмурилась, смешно надула губы — точь-в-точь Артём, когда ему приносят плохие отчеты по портам, — обнаружив явную дыру в своем тактическом плане. Но сдаваться без боя Волкова-младшая не собиралась. Для вида она еще раз с силой крутанула ручку газа. Скутер дико взвизгнул, пустил струю сизого дыма прямо в лицо несчастному охраннику и благополучно заглох.

Громов перехватил руль так буднично, будто всю свою сознательную жизнь только этим и занимался — экспроприировал угнанный транспорт у дошкольников. Он повел мопед к гаражу, а Мирослава поплелась следом, обиженно скрестив руки на груди. Вид у нее был как у генерала, который проиграл сражение, но уже мысленно перегруппировывает войска для взятия реванша.

Неподалеку маячил Костя Пузырёв, наш относительно новый младший охранник. На его лице застыло то самое неповторимое выражение, которое появляется у молодых парней, когда они внезапно осознают: их высокая зарплата в структурах Артёма Викторовича — это плата вовсе не за охрану внешнего периметра от киллеров. Это компенсация за моральный ущерб. Он стоял по стойке «вольно», но его колени мелко дрожали, а руки были наготове — на случай, если генерал в розовых сандалиях решит сменить объект атаки.

Рядом с Костей из-за кустов сирени показался Макс. Макс посмотрел на Пузырёва, потом на уходящую Миру, перекрестился и демонстративно отошел подальше, сделав вид, что его очень заинтересовала текстура коры на старой березе.

Я не стала спускаться вниз. Ситуация не угрожала немедленной смертью пациента, так что бежать к ней лично не имело смысла. Достаточно делегировать полномочия. У меня под рукой находилось целое подразделение бывших сотрудников спецслужб именно для таких клинических случаев. Пусть Громов сегодня отработает свой оклад чем-то более созидательным, чем простое стояние у ворот с каменным лицом.

Заняться, впрочем, мне действительно было чем. Потому что в этот самый момент в шаге от меня, прямо на ковре в детской комнате, разворачивалась сцена другого преступления — на этот раз гастрономического и экологического характера.

— Лео, — сказала я тихо, медленно опускаясь на колени рядом со своим сыном. — Радость моя. Расскажи маме, что это у тебя в руке? И главное — зачем?

Леонид Волков, пятилетний близнец Мирославы, в отличие от сестры, унаследовал от отца только каштановые кудри, которые вечно торчали в разные стороны. В остальном он был совершенно другим: хрупкое телосложение и огромные, глубокие карие глаза. Вот только у него эти глаза сейчас горели чистым, незамутнённым, абсолютно первобытным восторгом исследователя-естествоиспытателя. Настоящий молодой ученый, совершивший прорыв в науке.

— Это для Лео-сада, мама! — гордо выпятив грудь, заявил мой сын.

— Для чего, прости? — я помассировала виски. Никто в институте не предупреждал меня, что делать, если твой сын решит открыть зоопарк в комнате с ковром из натуральной шерсти стоимостью в хорошую иномарку.

— В Лео-саде живут зверушки. Маленькие и грустные. Я их кормлю и спасаю.

Он медленно, с королевским достоинством раскрыл ладонь. На его пухлой детской ладошке, свернувшись в страдальческую запятую, лежал дождевой червь. Причем весьма внушительных для своего биологического вида размеров. Он вяло шевелился, явно не разделяя восторга своего спасителя.

Но червяк — это были еще цветочки. Я перевела взгляд на ковер. Там было аккуратно расстелено дорогое вафельное полотенце из ванной комнаты. На нем Лео соорудил импровизированный террариум: несколько дизайнерских камней, выковырянных из клумбы, сломанная веточка альпийской розы, фарфоровое блюдце с водой и... Вот тут мое сердце пропустило удар.

Рядом стояла большая, открытая стеклянная банка с алтайским гречишным мёдом. Банка была очевидно стянута с кухни без всякого разрешения. Мёд под воздействием теплого воздуха уже начал подтаивать, его густые капли лениво стекали по стеклу, образуя на ковре характерный, липкий след, который тянулся от самой двери до террариума.

— Лео, котик... — я сделала глубокий вдох, включая режим «добрый доктор». — Где ты взял этого... пассажира?

— В луже у бассейна, — абсолютно честно ответил ребенок, глядя на меня святыми глазами. — Он там плавал. Без спасательного круга, мама! Он тонул, как Титаник! Я его спас.

— А мёд зачем?

— Чтобы он не скучал. Ему грустно, он один. А от сладкого поднимается гормон радости. Ты сама папе так говорила, когда он злой с работы приходил!

Я закрыла глаза ровно на одну секунду. На ту самую секунду, которая в реанимации отделяет опытного хирурга от паникующего интерна.

— Лео, зайчик. Давай включим логику. Дождевые черви не едят гречишный мёд. У них нет для этого ферментативной системы. Их желудочно-кишечный тракт не приспособлен к расщеплению сложных сахаров.

— А что они едят? — Лео моргнул, явно заинтригованный.

— Землю. Обычную, сырую землю и перегнившие листья. Они пропускают почву через себя, добывая органические вещества.

Мой сын посмотрел на меня с таким глубочайшим, искренним философским сомнением, будто я только что заявила ему на ученом совете, что Земля плоская, а лужи у нашего бассейна — это прямые порталы в параллельное измерение.

— Мама, это очень грустно, — резюмировал он после недолгих размышлений. На его глаза почти навернулись слезы. — Земля невкусная. Я лучше дам ему мёд. На всякий случай. Для профилактики депрессии.

И, прежде чем я успела выставить руку в защитном жесте или крикнуть «Стой!», мой сын с серьезностью нотариуса, скрепляющего гербовой печатью международный контракт, наклонился над полотенцем. Его маленькие пальчики сжали банку, и он выдавил огромную, густую, янтарную каплю мёда прямо на середину несчастного беспозвоночного животного.

Червяк от такого проявления «профилактики депрессии» завязался в узел и окончательно затих.

Я честно намеревалась прочитать сыну лекцию по биологии, плавно переходящую в разнос за порчу имущества. Вместо этого я внезапно обнаружила, что просто сижу на ковре, подогнув под себя ноги, и улыбаюсь. Той самой глупой, теплой улыбкой, которая появляется у человека, поймавшего себя на мысли, что он наблюдает нечто ценное.

Где-то там, за окном, снова яростно взревел и тут же заглох многострадальный скутер нашей охраны. Сквозь стекла долетел ликующий вопль Мирославы:

— Громов! Сдавайся! Я тебя обогнала!

Это было откровенной ложью, поскольку Громов в этот момент стоял на месте, намертво удерживая скутер обеими руками за руль. Но в системе координат моей дочери победа определялась вовсе не пересечением финишной черты. Она определялась исключительно громкостью заявления о ней. Чистая отцовская порода, чтоб её.

Иногда я смотрю на них и думаю: господи, Артём, кого мы скрестили? Мой диплом и твой криминальный кодекс Братского круга дали на выходе гремучую смесь, способную разрушить небольшое европейское государство за выходные.

Я выпрямилась, со вздохом забрала у Лео липкую банку мёда и подошла к окну во второй раз.

В этот момент на пороге детской появилась Мария. Она пережила три покушения на Артёма, два обыска со спецназом в старом доме и переезд в этот новый «семейный» дворец. Её не могло напугать ничего в этой жизни. Даже дождевой червь в меду.

— Алина Игоревна, — произнесла Мария своим ровным, бесцветным голосом, от которого у меня подсознательно захотелось выпрямить спину. — Люба ушла менять постельное белье в гостевом крыле. Мне заняться ковром сейчас или подождать, пока Леонид Артёмович закончит биологический эксперимент?

— Мария, ради бога, займитесь ковром, — взмолилась я. — И заберите банку. Иначе мы погрязнем в этой альтернативной медицине.

Мария молча забрала банку, посмотрела на Лео взглядом, в котором на долю секунды промелькнуло что-то похожее на казенную нежность, и величественно удалилась, шурша длинной юбкой.

Я посмотрела в окно. Внизу картина стабилизировалась. Громов с лицом античного мученика наконец-то отбуксировал скутер обратно к гаражу и запер его на замок. Мирослава деловито вышагивала следом за ним.

Охх...Этот новый дом... Старый особняк, конечно, никто продавать не стал — Артём Викторович оставил его в своем полном распоряжении. Там теперь располагался его «официальный офис», где он принимал хмурых визитеров в кожаных куртках и дорогих костюмах, проводил заседания Братского круга и хранил то, о чем мне, как законопослушному гражданину, лучше не знать. Новый же дом проектировался как зона, свободная от криминального элемента.

Ха-ха. Безопасность стоимостью в бюджет небольшого города все равно переехала вместе с нами. Камеры ночного видения на каждом углу. Усиленный периметр. Бронированные стёкла. Целый штат профессиональных, вооруженных до зубов людей под предводительством Громова.

И посреди всего этого великолепия — двое моих детей. Одна угоняет скутеры спецназа, второй кормит дождевых червей элитным мёдом. Полный анамнез нашей семейной жизни.

Я смотрела на этот двор — слишком большой, слишком зеленый, слишком тихий, если убрать из уравнения крики Мирославы, — и внезапно вспомнила, как все начиналось пять лет назад. Когда близнецы только родились.

О, это были незабываемые времена в старом доме. Времена, когда я впервые осознала, что мой грозный муж, перед которым трепещет половина коммерсантов Москвы, обладает уникальным рефлексом: при малейшем намеке на детскую неожиданность или затяжной ультразвуковой плач он технично эвакуировался в неизвестном направлении.

Помню, близнецам было месяца три. Колики, зубы, бессонные ночи. Я не спала трое суток. Мой мозг превратился в кашу, а глаза были красными, как у вампира. Артём как раз вернулся с очередной «очень важной встречи» в три часа ночи. Весь такой пахнущий дорогим парфюмом, сигарами и большими деньгами. Настоящий хозяин жизни.

— Алина, солнце, ты бледная, — заботливо сказал он тогда, проходя в спальню. — Тебе нужно отдохнуть. Я сам посижу с детьми. Иди поспи в гостевой комнате.

Я посмотрела на него взглядом, в котором читался приговор без права на апелляцию, но спорить не стала. Сил не было. Я ушла в гостевую, упала на кровать и провалилась в небытие.

Ровно через сорок минут меня разбудил дикий, дуэтный ор. Мира и Лео кричали так, будто их одновременно пытаются завербовать в иностранную разведку без их согласия. Я подождала пять минут. Десять. Ор не прекращался, а только набирал децибелы.

Я встала, накинула халат и поплелась в детскую. Картина, которую я застала, заслуживала кисти Айвазовского. Картина называлась «Девятый вал отцовского авторитета».

Артём, этот грозный лидер Братского круга, стоял посреди комнаты в одних брюках от дорогого костюма Brioni. Его рубашка была живописно украшена свежим пятном от детского питания (Лео постарался), а в руках он держал Мирославу. Причем держал так, словно это была не его дочь, а самодельное взрывное устройство с тикающим таймером — на вытянутых руках, подальше от себя. Лео в это время лежал в кроватке и орал просто из солидарности с сестрой.

— Алина! — взмолился муж, завидев меня на пороге. В его серых глазах, где обычно читался смертный приговор его конкурентам, сейчас застыл первобытный, панический ужас. — Сделай что-нибудь! Она не останавливается! Я пробовал применить командный голос — она орет еще громче! Я проверил подгузник — там всё... специфически! Я попытался его поменять, но она дрыгает ногами, как каратист! Это не ребенок, это какой-то диверсант!

— Командный голос, говоришь? — тихо переспросила я, подходя ближе. — Артём, ты идиот? Ей три месяца. Ей плевать на твой Братский круг и твои порты. Ей мокро и больно.

В ту же секунду Мирослава, подтверждая мои слова, выдала финальный аккорд и... ловким движением ноги отправила остатки содержимого своего подгузника прямо на папины дизайнерские брюки.

Артём замер. Его лицо приобрело землистый оттенок. Человек, который прошел через разборки девяностых, сломался на банальном младенческом метаболизме.

— Всё, — тихо сказал он, бережно укладывая дочь обратно в кроватку. — Я не могу. У меня экстренная встреча с Кареном и Шмелем в офисе. Там... объект горит. Срочно нужно ехать. Громов уже машину завел.

И он буквально рванул к двери. Технично, профессионально, оставив меня одну с двумя орущими младенцами и кучей испачканного белья. Это был тактический побег. Причем сбегал он на работу как на праздник, лишь бы не связываться с подгузниками.

На следующий день история повторилась. Он снова «срочно уехал» по делам в Самару на три дня, как раз когда у детей начался пик колик.

Вот тогда мое ангельское терпение, подкрепленное хроническим недосыпом, окончательно лопнуло. Когда он вернулся — весь такой свежий, отдохнувший, с букетом моих любимых цветов и бриллиантовым браслетом в качестве искупительной жертвы, — я устроила ему персональный Нюрнбергский процесс.

Я закрыла все двери в доме. Отобрала у него ключи от машин. Позвонила Глебу по внутренней связи и сказала:

— Глеб. Если твой босс попытается выйти за ворота в ближайшие три дня, стреляй на поражение. Я разрешаю. В крайнем случае — зашивать буду сама, опыт есть.

Глеб в динамике подавился кофе, но спорить со мной не решился, потому что мой голос в тот момент вибрировал на частоте ультразвуковой пилы.

Артём попытался включить босса:

— Алина, ты с ума сошла? У меня переговоры по поставкам в порту! Там миллионные контракты!

— Мне плевать на твои контракты, Волков! — срываясь на крик, заорала я, швыряя в него коробку с памперсами. — Твои дети не знают, как выглядит их отец! Ты сваливаешь на свои разборки каждый раз, когда нужно просто побыть дома и помочь мне! Я не нанималась в этот дом круглосуточным обслуживающим персоналом! Либо ты сейчас садишься на ковер и учишься менять подгузники, либо я забираю детей, уезжаю к родителям в хрущевку, а ты сам объясняй своему Братскому кругу, почему от тебя сбежала жена с близнецами!

Это был момент истины. Артём посмотрел на меня — растрепанную, злую, с кругами под глазами, — и внезапно сдулся. Весь его криминальный пафос испарился.

Следующие три дня хозяин теневой Москвы провел в режиме полной изоляции. Он не выходил из дома. Он был шелковым, как вискозная рубашка. Под моим чутким и жестким руководством этот двухметровый шкаф научился:

— Мыть детские попки, не ломая при этом сантехнику и не нанося детям механических повреждений своими ручищами.

— С точностью до грамма разводить детскую смесь, сверяясь с инструкцией так, словно это был план штурма укрепрайона.

— Качать Лео на руках в течение двух часов, монотонно бубня себе под нос вместо колыбельной статьи из Уголовного кодекса (Лео, кстати, под них засыпал идеально).

Помню, как в один из тех дней в дом заглянул Карен — привез какие-то документы на подпись, которые нельзя было отложить. Он зашел в гостиную и замер на пороге, как вкопанный. Артём Викторович сидел на полу в окружении розовых пеленок, на его плече висело полотенце для отрыжки, а в зубах он держал соску-пустышку.

— Э-э-э... Артём Викторович... — пролепетал Карен, медленно пятясь к выходу. — Я, пожалуй, позже зайду. Когда вы... освободитесь.

— Стоять, Карен! — рявкнул Артём, выплевывая соску и стараясь не разбудить спящую у него на груди Миру. Голос у него при этом был тихий, но зловещий. — Документы на стол. Ручку давай. И не дай бог кто-то в офисе узнает, в каком виде ты меня видел. Я тебя лично на таможне сгнию. Понял?

— Понял, Артём Викторович, — сглотнул Карен, положил папку на край стола и испарился со скоростью звука.

С тех пор Артём стал куда более ответственным отцом. Рефлекс тактического побега был успешно купирован моей жесткой терапией.

К обеду в нашем новом, огромном доме воцарился тот короткий, обманчивый покой, который опытные родители распознают мгновенно. Дети были накормлены варениками с картошкой, временно заняты в детской комнате, и в радиусе видимости камер наблюдения не происходило ничего, требующего немедленного дипломатического вмешательства. Я воспользовалась этим, чтобы наконец сесть на террасе с чашкой нормального, еще горячего чая и просмотреть почту.

Стечкин, переживший на тот момент уже немало личных подвигов — падение с комода, заплыв в стиральной машине и регулярные попытки Мирославы использовать его в качестве верхового животного для кукол Барби, — устроился у моих ног. Вид у него был как у ветерана боевых действий, который вернулся из зоны затяжного конфликта. Время от времени он приоткрывал один глаз, проверял, не приближается ли опасность в виде детей с верёвочками, лентами или другими приспособлениями для импровизированной упряжки, и снова погружался в дрёму.

— Алина Игоревна, — раздался басовитый голос за спиной.

Я обернулась и увидела Михаила. Он несмотря на габариты, способные внушить уважение целому отделению ОМОНа, нёс в руках детский конструктор с такой осторожностью, будто это была граната с выдернутым кольцом.

— Мирослава Артёмовна просила передать, — сказал Михаил, стараясь держать спину прямой. — Сказала, это срочно государственной важности.

Он протянул мне сложенную из деталей Lego конструкцию, в которой с трудом, но угадывался самолёт — кривой, однокрылый, но снабжённый, судя по торчащим деталям, чем-то напоминающим пушки.

— Это что?

— Это, — Михаил откашлялся с серьёзностью человека, докладывающего о результатах разведки, — личный самолёт Мирославы Артёмовны. Она сказала, что он будет летать с отцом на деловые встречи быстрее нашего настоящего, потому что у настоящего, цитирую, «нет пушек на случай плохих птиц».

Я приняла конструкцию с тем уважением, какого она заслуживала, и поставила на стол рядом с чашкой чая.

— Спасибо, Миша. Передайте Мирославе Артёмовне, что генеральный конструктор проделал прекрасную работу.

— Передам, — сказал Михаил с явным облегчением оттого, что задание выполнено без потерь, и удалился — туда, откуда донёсся новый взрыв детского смеха и характерный звук, с каким Стечкин срывается с места, заслышав приближение Мирославы.

История отношений между этим псом и парнями из охраны заслуживала отдельного наблюдения. В старом доме, до рождения близнецов, Стечкин был абсолютным террористом: при появлении Михаила или других охранников в гостиной он бросался на их начищенные туфли с яростью, несоразмерной собственному весу, вцеплялся в штанины и заставлял огромных бойцов мафии замирать на месте из страха раздавить драгоценное животное хозяйки. Миша искренне боялся Стечкина, а Стечкин упивался своей безграничной властью над гигантом.

Но пять лет назад, когда в доме появились двое кричащих, вездесущих младенцев, иерархия домашних катастроф была переписана заново и навсегда. Стечкин довольно быстро осознал: дети занимают куда более высокую ступень угрозы, чем грозные мужчины из Братского круга. С тех пор пёс стал относиться к Мише и другим охранникам с глубоким, почти профессиональным уважением. Они превратились в настоящую тактическую команду — ветераны, которые знали, что лучшая стратегия при появлении Мирославы — это слаженная оборона и регулярное отступление с достоинством.

Я как раз размышляла, не стоит ли всё-таки сходить и проверить, чем закончилась воздушная операция Мирославы, когда из-за угла дома показался Костя Пузырёв — на этот раз он направлялся ко мне с докладом, судя по тому, как старательно он держал лицо суровым.

— Алина Игоревна, разрешите доложить, — начал он тем же тоном, каким, вероятно, докладывал бы о прорыве периметра противником. — Мирослава Артёмовна объявила, что её самолёт сбил три плохие птицы и теперь должен дозаправиться. Дозаправка — это я. Меня назвали бензоколонкой.

— И как вы реагируете на новое звание?

— С достоинством, — сказал Пузырёв так серьёзно, что я не сразу поняла, шутит ли он. — Но, Алина Игоревна, если она ещё раз скажет «заправляйся быстрее, Пузырь», я не уверен, что моё достоинство выдержит до конца недели.

Фамилия Пузырёва была вечным источником веселья — главным образом потому, что Мирослава, обнаружив её в первый же день знакомства, мгновенно и навсегда сократила её до «Пузыря», произносимого с той интонацией военного командования, которая заставляла бедного парня вздыхать каждый раз. Я подозревала, что он искренне страдал от этого.

В этот момент на террасу вышла Мария. Она несла поднос с чистыми стаканами. Услышав жалобы Пузырёва, старая экономка даже не повернула головы, но её сухой, скрипучий голос прозвучал как выстрел:

— Пузырёв, если бы меня в твоем возрасте пятилетняя девочка назвала бензоколонкой, я бы радовалась, что у нее хорошее воображение, а не бегала жаловаться хозяйке. Иди на пост, Костя. И не стой как на параде, у тебя левое плечо завалено.

Пузырёв мгновенно подобрался, покраснел до корней волос и технично испарился в сторону ворот. Мария поставила стаканы на стол, посмотрела на меня своими мудрыми, повидавшими всё на свете глазами и тихо произнесла:

— Артём Викторович проснулся, Алина Игоревна. Ищет вас. Сказал, что если Мирослава еще раз попытается угнать технику, он пересадит всю охрану на трехколесные велосипеды. Для безопасности.

Я не смогла сдержать смеха:

— Спасибо, Мария. Что бы мы без вас делали.

— Пропали бы, — абсолютно серьезно ответила экономка и ушла обратно в дом.

К пяти часам вечера наше «семейное гнездо» окончательно превратилось в штаб-квартиру безумного профессора и полигон для испытаний гусеничной техники. Лео, временно отстраненный от реанимации дождевых червей (пострадавший объект был тайно эвакуирован Марией в ближайшую клумбу, где, надеюсь, прошел успешный курс реабилитации землей), переключился на архитектуру. Он строил из подушек и шёлковых плечиков «санаторий для уставших бабочек».

Мира же, лишившись скутера Громова, ходила по второму этажу с выражением лица Наполеона перед Бородино. Её камуфляжные шорты были живописно измазаны машинным маслом — видимо, когда она пыталась проверить уровень тормозной жидкости в японском мопеде ножкой в розовом сандалике.

— Мама! — громогласно объявила моя дочь, скатываясь по мраморным перилам парадной лестницы прямо в объятия замершего по стойке «смирно» Михаила. Миша поймал её на автомате, бережно, словно хрустальную вазу с тротилом внутри. — Мама, я голодная! Папа сказал, что если я не поем суп, то у меня не вырастут такие же большие мускулы, как у Громова, и я не смогу поднять скутер! А мне надо!

— Мира, солнце мое, слезь с Михаила, у него и так из-за тебя сегодня дергается правое ухо, — вздохнула я, выходя в холл. — И вообще, марш мыть руки. Артём! Ты скоро спустишься?

— Уже, Алина, уже, — раздался сверху густой, бархатистый голос мужа.

Артём Викторович Волков собственной персоной. Глава Братского круга, гроза подмосковных портов и теневых контрактов, спускался по лестнице в абсолютно домашних, мягких серых штанах и чёрной футболке, которая подчёркивала его широкие плечи и шрамы — сувениры из лихих времён. Вид у него был заспанный, каштановые кудри слегка растрепались, но пронзительно-голубые глаза уже смотрели с той привычной, цепкой внимательностью, от которой у его конкурентов обычно холодели поджилки. Но сейчас эти глаза теплели, стоило ему взглянуть на нас.

Вообще, знаете, это отдельная трагикомедия. Всю жизнь этот человек ходил с привычной армейской стрижкой почти под ноль. Я уже была уверена, что он таким в роддоме родился. А потом Артём вдруг решил отращивать волосы. И угадайте, что выяснилось? Мой муж... кудрявый. Куд-ря-вый! Я, законная жена, узнала об этом практически последней. Это вообще как? Почему никто не предупредил? И ведь самое обидное — ему невероятно идёт. А я все гадала, почему у моих детей волосы вьются... Теперь смотрю на эти кудри и думаю: «Волков, где ты их столько лет прятал?»

— Ну что, банда? — Артём подошел, подхватил Миру под мышки и подбросил в воздух под её восторженный визг. — Кто тут пытался разорить Громова на транспортное средство? Громов мне уже рапорт накатал. На трех листах. С детальным описанием маневров розовых сандалий вокруг гаража.

— Папа, Громов — жадина! — надулась Мира, усаживаясь у него на плечах и намертво вцепляясь в его волосы. — Я просто хотела сделать кружочек!

— Кружочек вокруг бассейна на центнеровом мопеде? — Артём хмыкнул, проходя вместе с ней в столовую. — Отличный план, Волкова. В следующий раз сразу проси танк. Макс как раз вчера что-то говорил про усиление периметра.

Столовая у нас была огромной. Стол из цельного массива дуба мог бы свободно вместить небольшое заседание ООН или, что ближе к нашей реальности, сходку авторитетов трех областей. Но сейчас на нем красовались разноцветные детские тарелки с диснеевскими героями и огромная супница, от которой поднимался божественный аромат домашней лапши. Мария постаралась на славу.

— Лео! За стол! — крикнула я в сторону гостиной.

Наш маленький ученый явился не сразу. Он шел с достоинством, неся в руках очередной чертеж. Его огромные карие глаза светились триумфом.

— Папа, я нарисовал новую схему для твоего офиса, — объявил Лео, усаживаясь на свой высокий стульчик. — Там обязательно должен быть аквариум с лечебными пиявками. Они очищают ауру и помогают при повышенном давлении. Ты же иногда кричишь в трубку, у тебя лицо красное. Это гипертония, папа. Мама учила.

Артём, который как раз наливал себе чай, нервно кашлянул. Я поспешно прикрыла рот салфеткой, изо всех сил стараясь не расхохотаться во весь голос. Мой красный диплом Сеченовки медленно, но верно пускал корни в неокрепшие детские умы.

— Пиявки, говоришь? — Артём медленно перевел взгляд на меня, сузив свои ледяные глаза. — Алина, солнце, скажи мне, что на следующей неделе мой Братский круг не будет проходить курс гирудотерапии под патронажем нашего пятилетнего сына.

— Ничего не могу гарантировать, Волков, — весело подмигнула я ему. — Лео у нас парень целеустремленный. Если он решит, что твоим хмурым парням в кожанках нужны пиявки для профилактики стресса — значит, так тому и быть. Карен, кстати, первый в очереди. У него лицо вечно такое, будто он лимон целиком проглотил.

— У Карена нормальное лицо, — проворчал Артём, принимаясь за суп. — Это лицо человека, который работает непокладая рук. Ладно, ешьте давайте. У меня для вас есть объявление. Экстренное.

Дети мгновенно затихли, синхронно застыв с ложками в руках. Мира даже перестала болтать ногами под столом. В нашей семье «экстренное объявление» от папы могло означать все что угодно: от приезда новой партии гигантских конструкторов до внезапного визита целого отряда ОМОНа на броневиках (хотя последнее Артём теперь старательно отсекал от домашней зоны).

— Мы уезжаем.

У меня внутри на секунду все сжалось. Старый рефлекс, выработанный за годы жизни со статусом «жена мафиози». Опять разборки? Опять зачистки?

— Куда? — тихо спросила я, внимательно вглядываясь в его лицо.

Артём заметил мою мимолетную панику. Его рука под столом накрыла мою ладонь, мягко и успокаивающе сжав пальцы.

— На море, Алина, — улыбнулся он, и в уголках его глаз собрались мелкие, добрые морщинки. — На то самое море, которое я тебе обещал еще до рождения наших детей. Помнишь? Где белый песок, пальмы и абсолютно никакой сотовой связи в радиусе пяти километров. Только океан. Через три дня летим. Целый месяц без телефонов.

— А-а-а-а-а! Море! — Мира выдала такой ультразвуковой победный клич, что Стечкин под столом подпрыгнул на месте и сдавленно гавкнул. — Океан! Я буду строить замок из песка и закопаю туда Громова!

— Я буду собирать ракушки и изучать морских ежей! — восторженно подхватил Лео, его глаза округлились от научного азарта. — Папа, а у морских ежей есть нервная система? Они чувствуют депрессию, как червячки?

— Лео, давай про ежей мы поговорим позже, — взмолилась я, чувствуя, как с души свалился огромный, стотонный камень. — Артём... Неужели правда? То самое место?

— Да, Алина. Именно то, — мягко ответил он, глядя на меня с такой нежностью, какую он позволял себе показывать только здесь, за этим столом. — Закрытая вилла. Никаких встреч, никаких «пацанов», никаких портов. Только мы.

В этот момент из кухни вышла Мария с подносом, на котором лежали домашние пирожки с вишней. Старая экономка услышала последние слова и едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

На веранде за бронированным стеклом послышался дружный, коллективный выдох. Похоже, парни из охраны, дежурившие у окон, тоже услышали благую весть.

— Е-Е-Е-С! — внезапно раздался такой радостный вопль, что даже птицы с ближайших деревьев вспорхнули в воздух.

— МИША! — тут же зашипел кто-то.

— А что? Я пять лет этого дня ждал! — совершенно искренне возмутился он. — Хозяева уезжают на месяц! На целый месяц! Ни Мирославиных захватов, ни Леонида с его экспериментами, ни ежедневных спасательных операций! Это же... это же полноценный отпуск для нервной системы!

По периметру снова пронеслось негласное: «Наконец-то отдохнём». Много лет непрерывной службы под началом двух маленьких волковых-террористов истощили нервную систему даже ветеранов чеченских кампаний. Сейчас они уже мысленно видели этот идеальный месяц: тишина, покой, пустой двор... и никаких внеплановых приключений. Только Миша, кажется, радовался этому настолько искренне, что его счастье было слышно, наверное, даже за воротами особняка.

Но Артём не был бы главой Братского круга, если бы не умел дозировать радость подчинённых. Он повернулся к окну, ведущему на террасу, повысил голос и выдал порцию тактического отрезвления:

— Рано расслабились. Трое из охраны едут с нами. Это будут Громов, Михаил и Костя Пузырёв. Остальные остаются здесь, за главного — Макс. И учтите, если по возвращении я найду хоть одну царапину на газоне или если Макс мне доложит, что периметр расслабился — лично пересажу всех на трехколесные велосипеды, как и обещал.

За окном послышался дружный стон. Михаил, который как раз проходил мимо веранды, споткнулся на ровном месте. Костя Пузырёв, судя по тени у забора, едва не выронил свой радар. А из-за кустов сирени показалась монументальная фигура Макса, на лице которого на секунду промелькнуло выражение библейской скорби: оставаться за главного на гектаре пустой территории, где еще месяц будут бродить призраки детских диверсий — то еще удовольствие.

— Папа, а Пузырь тоже поедет? — Мира захлопала в ладоши. — Ура! Моя бензоколонка летит со мной! Мы будем заправлять самолет прямо в воздухе!

— Мирослава, не Пузырь, а Константин, — в сотый раз попыталась я призвать дочь к порядку, но Артём лишь тихо рассмеялся, качая головой.

— Ну всё, банда, доедаем суп — и в ванную. У нас впереди большие сборы. Вечером того же дня, когда оба ребёнка были наконец-то выкупаны — в случае с Мирославой это слово часто оказывалось точнее в значении «спасены от гидрокатастрофы», потому что она умудрялась устраивать в ванной такие наводнения, что вода грозила протечь сквозь мраморные перекрытия нового особняка, — Артём спустился в гостиную.

Процесс мытья Миры — это всегда была спецоперация первого уровня сложности. Начать с того, что моя дочь наотрез отказывалась заходить в воду без своего «флота». Флот состоял из трех пластиковых пиратских кораблей, резиновой утки размером с хорошего бройлера и... зимнего сапога куклы Барби, который, по ее авторитетному мнению, служил идеальной подводной лодкой скрытого базирования.

— Мама, полный вперед! Торпедная атака! — вопила Мира, устраивая такой фонтан из пены, что мое дежурное полотенце насквозь промокло в первые же три секунды. — Громов по правому борту! Пли!

— Мира, сиди смирно, я не могу смыть шампунь! — кричала я, уворачиваясь от очередной волны цунами. — Если пена попадет в глаза, ты будешь плакать, а папа подумает, что я тебя тут пытаю!

— Волковы не плачут! — гордо заявила эта пятилетняя сирена, зажмуривая свои пронзительно-голубые глаза и подставляя голову под струю воды. — Волковы берут на абордаж!

Когда с Мирой было покончено, и она, завернутая в огромное розовое полотенце, была отконвоирована в свою комнату, наступила очередь Лео. С сыном все было иначе. Процесс его купания напоминал заседание научного симпозиума по гидродинамике. Он аккуратно опускал в воду разные предметы и проверял их плавучесть.

— Мама, смотри, мыло тонет, потому что его плотность выше плотности воды, — рассудительно говорил Лео, наблюдая за скользящим по дну бруском. — А пластмассовый стаканчик не тонет. А если в него налить воду, он тоже утонет? Это закон Архимеда, да?

— Да, зайчик, закон Архимеда, — устало выдыхала я, выжимая подол своего халата. — Давай мы закончим лабораторную работу и будем вытираться. Папа нас уже заждался.

Я закутала Лео и отправила его в свою комнату, а сама пошла к Мире. Наступил самый сложный этап — сушка. Я усадила Миру на мягкий пуфик перед зеркалом, предусмотрительно подоткнув полотенце под воротник её пижамы, и потянулась к фену.

Как только раздался знакомый гул, дочь вздрогнула и тут же вжалась в спинку, закрывая голову ладошками, словно защищалась от удара.

— Нет-нет-нет! — её голос сорвался на визг. — Мам, выключи! Он опять хочет меня съесть!

— Мира, солнышко, это просто фен, — я попыталась погладить её по плечу, но она лишь крепче вцепилась в свои мокрые пряди.

— Ты не понимаешь! Это дракон! Я помню, как он рычал в прошлый раз. Он сейчас выпустит огонь и проглотит меня целиком!

— Глупышка, — я усмехнулась, перекрывая шум мотора голосом. — Он тебя сушит, чтобы ты не простудилась, а не ест.

— Пока что... — она подозрительно прищурилась, выглядывая из-под локтей.

Я тяжело выдохнула, чувствуя, как начинают ныть плечи, и закатила глаза, глядя на потолок.

— Господи, дай мне сил пережить этот вечер.

Из коридора донесся ироничный голос Артёма:

— Просить надо было раньше!

— Очень смешно! — крикнула я в ответ, даже не оборачиваясь. — Лучше принеси печенье, наш «дракон» требует выкуп!

Мира осторожно приоткрыла один глаз. Её недоверие мгновенно сменилось деловым интересом.

— А если дракон будет вести себя хорошо... если он не будет дуть слишком сильно... ему можно будет дать печенье?

— Можно, — кивнула я, стараясь не рассмеяться.

— Ладно, — она важно выпрямилась. — Тогда включай. Но только чуть-чуть!

Едва я направила теплый воздух на её непослушные кудри, как Мира вдруг широко раскинула руки, словно крылья, и зажмурилась от восторга.

— Я орел! Мама, смотри! У меня ветер!

Струя воздуха взъерошила её волосы, превращая их в нелепый, но очаровательный пушистый шарик. Я не выдержала и, наконец, рассмеялась, отложив фен в сторону.

— Всё, с меня хватит. Теперь ты не Мирослава Волкова. Ты самый настоящий одуванчик.

— Я боевой одуванчик! — поправила она, гордо выпятив грудь. — И я лечу спасать мир!

Лео, в отличие от сестры, занял место на пуфике с таким видом, будто пришел не сушить волосы, а подписывать судьбоносный международный договор. Он сидел идеально ровно, сложив руки на коленях.

Я поднесла фен к его голове, но Лео приподнял руку, останавливая меня.

— Мама...

— Да? — я вздохнула, уже предчувствуя долгую лекцию.

— Если немного увеличить скорость воздушного потока, то волосы высохнут значительно быстрее. Это физика — усиленное испарение влаги за счет...

— Лео, — я прикрыла глаза, чувствуя, как начинает дергаться левый глаз.

— Да?

— Просто дай мне тебя высушить. Без лекций, без формул, просто дай мне сделать это за пять минут.

— Хорошо, — он покорно кивнул, но через семь секунд не выдержал. — А почему фен нагревает воздух именно так? Там внутри спираль или что-то другое?

Я медленно, почти с театральной паузой, повернула голову и посмотрела на него в упор.

— Леонид Артёмович Волков.

Он тут же сник, виновато улыбнулся и прикусил губу.

— Всё, молчу. Обещаю. Пять секунд тишины.

Я усердно водила феном по его волосам, стараясь не слушать его приглушенное сопение.

— Последний вопрос... — начал он, глядя в сторону.

— Нет.

— Даже если он очень важный?

— Особенно если он очень важный.

В этот момент случилось неизбежное: фен, работавший на максимальной мощности, засосал край его полотенца. Ткань натянулась, и послышался неприятный гул двигателя.

— Ого... — Лео вытаращил глаза, не испугавшись, а с явным научным интересом наблюдая за тем, как край полотенца втягивается внутрь. — А вот это уже интересный эксперимент по созданию направленной тяги...

— Нет! — воскликнули мы с Мирой хором, бросаясь выключать прибор.

Через десять минут, когда дети наконец были сухими, чистыми и благоухали клубничным шампунем, в доме воцарилось не затишье, а просто смена декораций.

Мира, закутанная в свою пижаму с единорогами, тут же исчезла в детской. Спустя мгновение оттуда донесся шум баррикад. На ковре развернулось целое сражение: куклы соседствовали с пиратскими кораблями, пластиковые динозавры вели переговоры с машинками, а кухонная деревянная лопатка, судя по всему, получила статус легендарного капитанского меча.

— Всем приготовиться! — скомандовала она, усаживая Барби на мостик корабля так, будто та была опытным адмиралом. — Мы плывем спасать принцессу от крокодила!

— Крокодилов здесь нет, — пробасила она за плюшевого медведя, пытаясь придать голосу максимум суровости.

— Теперь есть! — Мира хлопнула ладошками, имитируя звук взрыва, и добавила с неподдельным азартом: — Капитан Барби, полный вперед! Сквозь шторм и пену!

Лео же, проводив сестру взглядом, аккуратно поставил свои тапочки параллельно друг другу — носок к носку — и, поправив воображаемый галстук, совершенно по-взрослому спустился вниз, явно обдумывая, как именно устроена внутренняя архитектура кукольного корабля.

Убрав фен обратно на место, я спустилась в гостиную. Там нашла Артёма сидящим на полу рядом с Лео. Мой сын методично раскладывал перед ним свои рисунки — целую стопку, скопленную за последний месяц, — и подробно объяснял отцу содержание каждого. Лео, с его большим карими глазами и каштановыми кудрями, выглядел в этот момент как заправский профессор на защите диссертации.

— Это солнце, папа, потому что оно жёлтое, — серьезно говорил Лео, тыча пальчиком в лист. — А это не солнце, а апельсин, потому что солнце не бывает с дырочками, как у апельсина. А вот тут, смотри, это бассейн.

Артём слушал. По-настоящему слушал — не тот вежливый, формальный кивок, каким он одобрял отчёты Шмеля или Карена, а настоящее, сосредоточенное внимание, какое я редко видела у него на работе. Его широкие плечи, обычно собранные, готовые к любой угрозе, здесь, на ковре в нашей новой гостиной, были расслаблены.

— А это что? — спросил Артём, указывая на рисунок, где синий овал занимал почти весь лист, а в углу была пририсована маленькая фигурка с непропорционально большой головой.

— Это ты, — серьёзно ответил Лео. — Ты там плаваешь и не тонешь, потому что ты сильный.

Артём посмотрел на рисунок дольше, чем того требовала простая вежливость. Что-то в его жестком лице на секунду изменилось — едва заметно, я бы и не не знала этого, если бы не была замужем за ним достаточно долго. Его глаза на мгновение подернулись какой-то странной, глубокой грустью.

— Спасибо, сын, — сказал он наконец и аккуратно положил рисунок к остальным, бережно, как документ, требующий хранения в сейфе.

Я остановилась в дверях, наблюдая за этой сценой, и почувствовала ту особую, тёплую тяжесть в груди, которая появляется у человека, понимающего, насколько хрупким может быть счастье.

— Мира уже спит? — спросил Артём, не оборачиваясь, когда я подошла и опустилась на диван рядом с ними.

— Если бы...

Муж негромко рассмеялся — низким, редким для него смехом.

— В Лос-Анджелесе скутеров поблизости не будет, — сказал он. — Только океан. Через три дня летим. Целый месяц без телефонов.

— Без телефонов ты протянешь от силы три дня, — улыбнулась я, прижимаясь к его плечу.

— Два, — честно признался он. — Но я буду стараться.

Мы посидели так еще немного. Лео, утомлённый своим художественным отчётом, уже начинал клевать носом, прислонившись к отцовскому плечу. Стечкин, прибежавший на звук голосов, устроился у моих ног и притворялся, что спит, хотя его уши чутко ловили любой шорох со стороны кухни, где Мария, судя по звукам, наводила финальный порядок.

— Пойдем, исследователь, пора в кровать, — тихо сказал Артём, бережно поднимая сонного Лео на руки. Малыш обхватил его за шею, что-то пробормотал про морских ежей и окончательно отключился.

Мы поднялись в его комнату и Артем положил его на кровать и вышел. Уложив Лео в его кровати, предупредила Миру о том, что уже пора спать. Она положила игрушки на место и легла в кровать, обнимая одну из своих мягких игрушек. Я коротко поцеловала ее в лоб, выключила свет и вышла. Артёма вызвал короткий, но неотложный звонок от Громова: что-то по охране периметра, требовавшее уточнения перед отлётом. Наш новый дом был защищен по последнему слову техники, но Артём никогда не оставлял ничего на волю случая. Там, на въезде, появился какой-то новенький грозный парень по имени Тимур — шкаф два на два метра с таким взглядом, будто он лично конвоировал Ганнибала Лектера. Громов проводил с ним ночной инструктаж, объясняя, что главная задача — это не дать Мирославе прорвать оцепление с тыла.

Я разделась и натянула пижаму, легла, и впервые за долгий вечер вернулась к тому ощущению, которое преследовало меня всё утро — тихому, упорному чувству нехватки. Трое. Здесь должны бегать трое детей.

Эта мысль приходила не как боль — за пять лет острая боль успела истончиться до чего-то более тихого, похожего на старый шрам, который не болит, но напоминает о себе при смене погоды. Она приходила как факт, как простое арифметическое несоответствие. Двое детей на этой лужайке нашего нового дома. Должно было быть трое. Врачи в роддоме клялись — что родилось двое. Мирослава и Леонид. Я сама перепроверяла все документы. Двое.

Но что-то во мне, какая-то упрямая, неврачебная, абсолютно ненаучная часть, продолжала считать иначе. Это было дикое, материнское предчувствие, которое не поддавалось никаким логическим объяснениям.

Сон пришёл не сразу. А когда пришёл, привёл с собой тот самый коридор, который снился мне далеко не впервые за последние пять лет. Во сне всегда было одно и то же: длинный, бесконечно вытянутый коридор роддома, стерильный, выбеленный, с тем особым медицинским запахом, который не спутаешь ни с чем другим — смесь хлорки, спирта и страха. Я шла по нему, ощущая под ногами кафельную плитку, холодную даже через тапочки, и сквозь стеклянные стены боксов видела ряды кувезов с младенцами, завёрнутыми в одинаковые пелёнки.

Я знала — каждый раз, во сне, я знала, — что должна остановиться у одного конкретного бокса. Ноги сами вели меня туда, мимо десятков других младенцев, мимо суетящихся медсестёр, не замечавших моего присутствия.

И я остановилась.

В кувезе лежал мальчик. Завёрнутый в ту же пелёнку, что и остальные, такой же крошечный, такой же беспомощный — и в то же время совершенно другой. Он не кричал, не морщился, не сжимал кулачки. Он просто смотрел на меня — серыми, до жути знакомыми глазами. Глазами, которые были точной, пугающей копией глаз моего мужа. Но у Артёма глаза были голубые, как лед, а у этого мальчика во сне они были странного, стального серого цвета, который иногда появлялся у Артёма при определенном освещении.

Каждый раз во сне я тянулась к пластиковому бортику, сердце заходилось в бешеном ритме, а взгляд намертво приковывался к медицинской карточке, прикреплённой у изголовья.

На ней аккуратным почерком было выведено: «Егоров Е.А.».

Я проснулась резко, в холодном поту, с беззвучным криком. Артём, который, видимо, всё-таки вернулся и лёг рядом, пока я спала, тоже вздрогнул и сел на постели мгновенно, без перехода от сна к полной боеготовности. Его рука автоматически скользнула под подушку, где лежал пистолет.

— Что? — спросил он коротко, оглядывая тёмную комнату нашего нового особняка.

— Ничего, — я выдохнула, прижимая ладонь к груди, где сердце колотилось так, что его можно было услышать. — Сон. Тот же самый.

Он посмотрел на меня внимательнее, медленно убирая руку из-под подушки. Его суровое лицо в полумраке спальни казалось высеченным из камня. Он знал про этот сон — я рассказала ему однажды, давно, и он ответил мне тогда таким долгим молчанием, что я пожалела о собственной откровенности.

— Алина, — сказал он тихо, обнимая меня и притягивая к себе. Его сильные руки дарили ощущение безопасности, но я чувствовала, как напряжены его плечи. — Врачи клялись, что было двое. Ты сама медик, ты вела всю беременность. Двое. Мира и Лео.

— Я знаю, Артём. Я знаю... — тихо ответила я, утыкаясь носом в его плечо. Но слезы все равно покатились по щекам. Иногда мне хотелось прибить его за эту его железобетонную логику, за эту неспособность понять мои чисто женские, иррациональные страхи. Он всегда был таким — правильным, четким, мыслящим фактами. А тут... просто чувство. Упорное, как старая боль.

Артём просто обнимал меня молча. Я слышала, как его сердце медленно успокаивается. Я знала, что он не спит — слишком ровное было дыхание. Он думал. О чём именно, я не спрашивала.

Спустя какое-то время я почувствовала, что снова начинаю проваливаться в сон, и уже на самой границе бодрствования услышала тихий шорох в коридоре за дверью спальни.

Я открыла глаза.

— Артём, ты слышал?

— Что? — он тоже не спал, как оказалось.

— Шаги. В коридоре.

Он встал — без лишних слов, без паники, тем спокойным, отработанным движением человека, для которого проверка странных звуков ночью — обычная часть жизни. Он вышел в коридор, прихватив оружие. Я слышала, как он прошел до детских, проверил обе двери. Через пару минут он вернулся, его силуэт снова вырос в дверном проеме.

— Никого, — сказал он, ложась обратно и убирая пистолет на тумбочку. — Лео спит. Мира спит. Возможно, Стечкин решил устроить ночной обход. Или Мария ходила на кухню за водой. Она в последнее время плохо спит из-за погоды.

— Возможно, — согласилась я, хотя что-то внутри меня отчётливо помнило, что звук, который я слышала, был слишком ровным для собачьих лап. Это были шаги. Лёгкие, детские шаги. Как будто кто-то маленький стоял в нашем новом, огромном коридоре, смотрел в темноту дома, который не был его домом, и думал о чём-то своём, прежде чем исчезнуть.

Я ничего не сказала Артёму. У меня и без того было достаточно причин не доверять собственным ночным впечатлениям после такого сумасшедшего дня. Усталость. Стресс перед отъездом. Разговор с сыном про червяка и мёд.

Я закрыла глаза, прижалась к тёплому плечу мужа и наконец позволила себе погрузиться в сон без сновидений.

Утреннее солнце Подмосковья ворвалось сквозь раздвинутые шторы нашей спальни плотным, золотистым потоком. Я открыла глаза, щурясь от яркого света, и не сразу поняла, где нахожусь. Огромная кровать, запах дорогого дерева, свежего текстиля и едва уловимый, чисто мужской аромат парфюма Артёма с тонкими нотками табака и можжевельника. Самого мужа рядом уже не было, но простыня на его половине еще сохраняла тепло.

Я сладко потянулась, чувствуя, как вчерашняя ночная тревога улетучивается под воздействием бодрящего утреннего тепла. Сон про коридор роддома и загадочного мальчика с карточкой «Егоров Е.А.» теперь, при дневном свете, казался лишь игрой уставшего подсознания. Пять лет безупречной семейной жизни, двое прекрасных, шумных, совершенно реальных детей — Мира и Лео — и муж, ради которого я была готова пойти на край света. Чего еще мне не хватало? Наверное, просто этого самого отпуска, который Артём так неожиданно и щедро нам организовал.

Спустив ноги на пушистый ковер, я накинула шелковый халат глубокого изумрудного цвета и пошла в ванную. В зеркале на меня смотрела вполне довольная жизнью женщина: каштановые волосы растрепались после сна, на щеках играл легкий румянец, а в глазах светилось предвкушение скорого путешествия. Умывшись прохладной водой, я вышла в коридор второго этажа и сразу поняла, что утро в доме Волковых началось по обычному, суматошному сценарию.

Снизу доносился грохот, напоминающий передвижение небольшой бронетанковой колонны по пересеченной местности, и звонкий, командный голос Мирославы:

— Пузырь! Стой, тебе говорят! Куда ты потащил мою розовую сумку? Там секретное оборудование для подводных раскопок! Если ты его уронишь, я тебя разжалую обратно в рядовые охранники и не возьму на море!

— Мирослава Артёмовна, помилуйте, — донесся до меня жалобный, но полный искреннего обожания голос Кости Пузырёва. — Я же аккуратно. Сам лично в багажник уложу. И это... я не Пузырь, Артём Викторович услышит — мне не жить.

— Папа разрешил называть тебя бензоколонкой! — отрезала пятилетняя диверсантка. — Так что выполняй приказ, Костя-бензоколонка!

Я покачала головой, улыбаясь, и пошла к лестнице. На парадных ступенях, усевшись прямо на полированный мрамор, сидел Лео. В руках у него был блокнот, а на коленях лежал Стечкин, который преданно подставлял под маленькую ладошку свое мохнатое ухо. Лео что-то сосредоточенно чертил карандашом, смешно высунув кончик языка.

— Доброе утро, мой маленький профессор, — я подошла и поцеловала сына в макушку, вдыхая родной запах детского шампуня. — Что мы пишем в столь ранний час?

— Доброе утро, мамочка, — серьезно ответил Лео, поднимая на меня свои огромные, умные карие глаза. — Я составляю список необходимых медикаментов для нашей экспедиции на океан. Мама, как ты думаешь, три флакона зеленки нам хватит? Если Мира решит оседлать акулу, у нее точно будут царапины. А еще я записал активированный уголь. Если папа заставит нас есть экзотических устриц, у него может случиться несварение. Устрицы — это фильтраторы, мама, они накапливают токсины.

— Боже мой, Лео, ты чудо, — я рассмеялась, прижимая его к себе. — Но думаю, на вилле будет свой врач, да и аптечку я соберу сама. Пойдем лучше завтракать.

В столовой уже вовсю кипела жизнь. Стол ломился от утренних яств: золотистые сырники со сметаной, пышный омлет, приготовленный Марией по какому-то секретному французскому рецепту, свежие ягоды и корзина с круассанами. За столом, во главе, сидел Артём. Он уже успел потренироваться в домашнем спортзале, сходить в душ и теперь сидел в свежей белой рубашке с засученными до локтей рукавами. Перед ним стояла чашка крепкого черного кофе и... три мобильных телефона, которые то и дело беззвучно подмигивали экранами. Он быстро пробегал глазами по каким-то документам, хмурился, но стоило мне войти, как его лицо мгновенно разгладилось.

— Доброе утро, Волкова, — Артём поднялся, перехватил меня за талию и коротко, но очень крепко поцеловал в губы. — Как спалось? Ночные призраки больше не беспокоили?

— Прекрасно спалось, особенно после того, как твой «призрак» Громов закончил греметь рациями на улице, — улыбнулась я, усаживаясь рядом. — Вижу, ты уже вовсю нарушаешь свое же правило про «без телефонов»?

— Закрываю хвосты, Алина, — вздохнул муж, откладывая гаджеты в сторону. — Карену нужно передать все дела по портам, плюс этот новый парень, Тимур... Громов от него в восторге, говорит, исполнительный до жути, но парню нужно четко очертить границы. Он вчера чуть не скрутил курьера, который привез Мире надувной круг в виде фламинго. Решил, что в коробке маскировочное взрывное устройство.

— Ну, с нашей дочерью осторожность не бывает лишней, — я налила себе кофе, блаженно вдыхая аромат. — Мира! Лео! Быстро за стол, остынет же все!

Мира влетела в столовую как ураган, уже переодетая в яркое летнее платье с подсолнухами, но почему-то в бандане Громова, которая съезжала ей на самый нос. За ней чинно шел Лео, аккуратно неся свой научный блокнот.

— Папа! — с порога заявила Мира, запрыгивая на стул. — Я провела инспекцию охраны. Пузырёв к полету готов, Михаил проверил свои пистолеты — он сказал, что на море могут быть пираты! Папа, а мы будем стрелять в пиратов из пушки?

Артём едва не поперхнулся кофе, сурово посмотрев в сторону окна, где на террасе как раз мелькнула тень Михаила. Миша, почувствовав взгляд босса, кажется, попытался слиться с кустами сирени.

— Никаких пиратов, Мира, — строго сказал Артём. — И передай Михаилу, что если он еще раз будет рассказывать моему пятилетнему ребенку про огнестрельное оружие и морской разбой, он останется охранять огород Леонида вместе со слизнями. Вы едете отдыхать. Купаться, загорать и слушаться маму. Вопросы есть?

— Есть! — поднял руку Лео. — Папа, а Громов возьмет с собой свой бинокль? Я хотел понаблюдать за миграцией китов. Из окон нашей виллы будет виден океан?

— Будет, сын, — Артём смягчился, протягивая Лео тарелку с сырниками. — Весь океан будет как на ладони. И Громов возьмет все, что тебе нужно для науки. А теперь — кушаем. У нас куча дел.

После завтрака дом превратился в филиал сумасшедшего дома повышенной комфортности. Мария металась между комнатами, помогая мне упаковывать вещи, Мира пыталась протащить в свою сумочку живого Стечкина (пес был категорически против и прятался под диваном), а Лео тщательно упаковывал свои рисунки и гербарий.

Я вышла на террасу, чтобы перевести дух, и увидела Артёма. Он стоял у ворот, о чем-то тихо разговаривая с Громовым и тем самым новеньким, Тимуром. Тимур и правда производил сильное впечатление: высоченный, широкоплечий, с каменным выражением лица и шрамом через всю бровь. Он стоял по стойке «смирно», внимательно слушая указания мужа.

— Значит так, Тимур, — долетел до меня строгий голос Артёма. — Ты остаешься на усилении у Макса. Дом должен быть заблокирован так, чтобы даже мышь не проскочила. Периметр проверять каждые два часа. Слава также на посту. Мария остается здесь, она главная по внутреннему сектору. Если хоть один волос с ее головы упадет — спрошу с тебя лично.

— Понял, Артём Викторович. Все сделаем в лучшем виде, — глухо, но уверенно ответил Тимур.

— Громов, Миша, Пузырёв — вы летите со мной, — продолжил Артём, поворачиваясь к начальнику охраны. — Ваши задачи прежние. Полная безопасность семьи, но без лишнего фанатизма на публике. Алина не должна чувствовать себя под конвоем. И самое главное — следите за Мирой. Если она решит угнать катер на курорте, я вас троих лично заставлю этот катер на буксире до Москвы тащить.

Громов ухмыльнулся, поправив кепку:

— Принято, шеф. За Мирославой Артёмовной глаз да глаз. Мы уже разработали тактическую схему дежурств на пляже.

Я улыбнулась, глядя на эту картину. Мой муж, сильный, грозный, управляющий огромной теневой империей, сейчас больше всего на свете пёкся о том, чтобы его маленькая дочка не устроила международный скандал на заграничном побережье. В этом был весь Артём: лед и пламя, жесткость в делах и безграничная, всепоглощающая любовь к своей семье.

Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚