Глава 34

Выстрел прозвучал глухо.

Глеб видел, как дёрнулась Камилла. Как её тело — его Камилла, его девочка, его жизнь — мгновенно обмякло и рухнуло на пол, как сломанная кукла. Красная помада на её губах — та самая, цвет вишни — блеснула в свете лампы в последний раз, а потом погасла вместе с её глазами.

Кровь. Сначала капля, потом ручеёк, потом целая лужа. Тёмная, почти чёрная в полумраке спальни, она растекалась по светлому паркету, впитываясь в щели, заливая лицо Камиллы, её волосы, её белую футболку — его футболку.

Глеб не двигался.

Он стоял, сжимая в опущенной руке пистолет, и смотрел. Не верил. Не мог поверить. Это был сон. Кошмар, который сейчас закончится. Сейчас она встанет, отряхнётся, посмотрит на него своими дерзкими глазами и скажет: «Ты чего встал, Викторов? Помоги лучше».

Но она не вставала.

— Камилла? — его голос прозвучал чужим, хриплым, незнакомым. — Камилла, вставай.

Она не вставала.

Лера усмехнулась. Её пистолет всё ещё дымился, направленный в пол, и она стояла над телом Камиллы, как победительница над поверженным врагом. Её лицо было перепачкано кровью — чужой кровью, — волосы растрепаны, глаза горят безумным, торжествующим огнём.

— Какой жалкий вид, братец, — сказала она, и голос её был спокоен.— Ты похож на побитого пса. Стоило оно того? Эта девка? Эта никчёмная официантка?

Глеб не слышал её. Мир вокруг сузился до одной точки — до неподвижного тела на полу, до расползающейся лужи крови, до руки, которая ещё несколько минут назад сжимала его пальцы, а теперь безжизненно замерла в лужице.

Он рухнул на колени.

Не почувствовал, как паркет врезался в кости, как кровь — её кровь — пропитала его джинсы, залила руки, когда он потянулся к ней. Он подхватил её голову, приподнял, прижал к своей груди, зарываясь лицом в её волосы, которые всё ещё пахли яблоками и чем-то сладким.

— Камилла, — прошептал он. — Камилла, пожалуйста. Пожалуйста, не уходи.

Её лицо было бледным, как мрамор. Глаза — открытыми, но пустыми, смотрящими в никуда. Красная помада — ярким пятном на мёртвых губах. Цвет вишни. Цвет крови. Цвет смерти.

— Она мертва, Глеб, — сказала Лера, и в её голосе звучало удовольствие. — Твоя девочка мертва. И ты следующий.

Глеб не слышал. Он гладил её лицо — щёки, лоб, губы — и не чувствовал тепла. Только холод. Тот самый холод, который он знал с детства. Холод одиночества. Холод потери.

Он взял её голову в ладони, заглянул в её пустые глаза, и внутри него что-то оборвалось. Не сердце — что-то другое. То, что делало его человеком.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Сначала тихо. Потом громче. А потом — крик. Дикий, звериный крик, в котором смешались боль, ярость, отчаяние и любовь. Он кричал, сжимая её тело в объятиях, баюкая, как ребёнка, и слёзы — впервые за двадцать лет — текли по его щекам, не стесняясь, не прячась.

— Ты убила её, — сказал он, поднимая голову, и в его глазах горел огонь — чёрный, смертельный огонь. — Ты убила её, сука.

Он рванул рукой к пистолету, который всё ещё лежал на полу, где он его бросил. Пальцы сомкнулись на рукоятке, он взвёл курок, направил ствол на Леру — но выстрелить не успел.

Лера выстрелила первой.

Пуля вошла ему в грудь — чуть ниже сердца, навылет. Глеб дёрнулся, выронил пистолет, схватился за рану. Кровь хлынула между пальцами, тёплая, липкая, но он не чувствовал боли. Только холод. Тот же холод, что от рук Камиллы.

— Прощай, братец, — сказала Лера, опуская пистолет. — Жаль, что ты не встал на мою сторону. Мы могли бы править миром.

Она развернулась и вышла из спальни, не оглядываясь. Её шаги затихли в коридоре — сначала громкие, уверенные, потом всё тише, пока не растворились в шуме боя, который всё ещё гремел внизу.

Глеб остался один.

Он лежал на полу, в луже собственной крови и её крови, и смотрел на Камиллу. Она была рядом — руку протянуть. Он протянул. Пальцы скользнули по её плечу, по шее, по щеке — холодной, восковой.

— Камилла, — прошептал он, подползая ближе. Каждое движение давалось с трудом, каждый вздох — как глоток битого стекла. Но он полз. Потому что не мог оставить её одну.

Он прижал её тело к себе, обхватив обеими руками, прижался щекой к её макушке. Волосы пахли яблоками и смертью. Слёзы текли по его лицу, капая на её мёртвое лицо, смешиваясь с кровью.

— Моя девочка, — прошептал он, задыхаясь. — Моя девочка... Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю.

Он целовал её лицо — лоб, щёки, нос, губы. Холодные, мёртвые губы, с которых уже не слетит дерзкая усмешка, не прозвучит его имя, не вырвется тот самый смех, от которого у него внутри всё переворачивалось.

— Прости меня, — прошептал он, и голос его сорвался. — Прости, что не уберёг. Прости, что не смог. Прости...

В глазах темнело. Дыхание становилось всё реже, всё труднее. Он чувствовал, как жизнь уходит из него вместе с кровью, но не боялся. Потому что там, куда он шёл, была она.

Он поцеловал её в последний раз — долго, нежно, прощаясь.

— Я иду к тебе, — прошептал он. — Подожди меня.

И закрыл глаза.

Влад влетел в спальню через пять минут — может, через десять. Он не знал. Он потерял счёт времени там, внизу, когда добивал последних людей Леры. Ему сообщили, что Глеб поднялся наверх, к Камилле. Ему сказали, что там была стрельба.

Он не был готов к тому, что увидел.

Дверь спальни была выбита. Внутри — тишина. Такая гулкая, плотная, что давила на уши. И свет — тусклый, жёлтый, от настольной лампы, которая всё ещё горела на тумбочке.

А на полу, в луже крови, лежали они.

Камилла — на спине, с пустым взглядом, с застывшим удивлением на лице, будто она не поняла, что случилось, до самого конца. Рядом — Глеб, обнимающий её, прижавшийся к ней, сплетённый с ней в последнем, неразрывном объятии. Его лицо было спокойным. Таким спокойным, каким Влад не видел его никогда.

— Нет, — прошептал Влад, и голос его дрогнул. — Нет, Глеб... нет...

Он опустился на колени рядом с ними, не чувствуя, как кровь пропитывает его брюки, заливает руки, когда он касается его плеча. Тело Глеба было ещё тёплым. Совсем чуть-чуть.

— Ты не мог... ты не должен был... — Влад замолчал, потому что слова кончились.

Он сидел на полу, в луже крови двух самых близких ему людей, и смотрел на них. На их спокойные лица. На их сомкнутые руки. На то, как Камилла лежит в его объятиях, как он прижимает её к себе, как будто даже после смерти не может отпустить.

Влад закрыл глаза. Слёзы — первый раз за столько лет службы — потекли по его щекам, и он не вытирал их.

Где-то внизу, в гостиной, кто-то кричал, вызывая скорую. Где-то за окном выли сирены, приближаясь к особняку. А здесь, в этой комнате, была только тишина. Смерть. Любовь, которая оказалась сильнее и того, и другого.

— Прощайте, — прошептал Влад, поднимаясь на ноги. — Прощайте, мои хорошие.

Он вышел из спальни, прикрыв за собой дверь.

* * *

Год спустя.

Кладбище утопало в осенней позолоте.

Влад стоял у могилы, не шевелясь, и смотрел на памятник — два чёрных обелиска, соединённых одной плитой. На одном — имя Глеба. На другом — имя Камиллы. Между ними — высеченная ветка вишни с рубиновыми каплями-ягодами.

Он стоял здесь уже час. Может, два. Он потерял счёт времени — как тогда, в ту ночь, когда нашёл их.

Снег, который шёл тогда, сменился дождём. Дождь сменился солнцем. Солнце — листопадом. Время шло, но боль не уходила. Она просто становилась другой — глубже, тише, спокойнее.

Влад наклонился, положил на плиту букет красных роз — цвет вишни, цвет крови, цвет их любви. Поправил ленту, которая развязалась от ветра.

— Я держусь, — сказал он тихо, глядя на их имена. — Как ты просил, Глеб. Держусь. Империя не рухнула. Клуб работает. Люди помнят. Я слежу за её матерью — Надежда Петровна держится, молодец. Приезжает сюда каждый месяц. Цветы сажает. Молится.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Леру поймали в Турции через три месяца. Суд был громким. Она получила пожизненное — без права на помилование. Я был на заседании. Она не плакала. Даже не взглянула на меня. Сидела с каменным лицом, пока оглашали приговор. А потом, когда её уводили, она обернулась и сказала: «Он был слаб. Она сделала его слабым. Я только помогла».

Влад сжал кулаки, но быстро разжал.

— Я не ответил, — сказал он. — Не стал. Ты бы не хотел.

Ветер шелестел листьями, гнал по кладбищу жёлтые ворохи. Где-то вдалеке каркала ворона, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.

— Я скучаю, — сказал Влад, и голос его дрогнул. — Сильно скучаю, Глеб. По твоему голосу. По твоим приказам. По тому, как ты смотрел на неё. По тому, как она смеялась. Вы были... вы были лучшим, что случалось в моей жизни.

Он выпрямился, поправил пиджак.

— Ладно. Мне пора. Дела.

Он посмотрел на памятник в последний раз. На их имена. На вишнёвую ветку. На розы, красные, как её помада, как их любовь.

— Прощайте, — сказал он.

Развернулся и пошёл прочь. Его шаги — твёрдые, ровные — затихали в аллее, уводили его обратно в мир, где не было их. Где остались только память и красные розы на чёрном камне.

Ветер подхватил один лепесток, закружил в воздухе и уронил на плиту — рядом с высеченной вишней. Лепесток был ярким, почти кровавым. Как цвет её помады. Как цвет его жизни. Как цвет того, что они назвали любовью.

«Они любили друг друга. Не так, как в книгах — со счастливым концом. А так, как в жизни — до самого конца.»

«Цвет вишни — цвет крови. Цвет вишни — цвет любви. Они так и не поняли, где заканчивается одно и начинается другое.»

                                   •Конец•