Погода в Беркли

Глава 8. Погода в Беркли

Из поезда открывшейся Калифорнии, 9 ноября, нашей уже нынешней студентке Кэтрин приходится справиться с тяжёлым чемоданом, улетевшими бумагами на ветру и дорогой в Беркли.

На дворе сизый и пасмурный город Окленд, в котором Кэтрин вышла на конечной станции. Девушка, собравшаяся полностью, была в красивом платье цвета Испании — красном, как цветок. И наверху на голове держался чёрный фасинатор — тугая серая шляпа с прозрачной сеточкой на изогнутом каркасе, с тонким ободком из глянцевого чёрного бисера по краю. Сетка не скрывала лицо, а лишь чуть прикрывала. На лице было написано, что прямо сейчас ей нужен горячий душ и мягкая кровать в центре большой комнаты. С настежь открытыми панорамными окнами из древесины, куда заглядывают ветки апельсиновых деревьев с первого этажа. С ветром.

Кэтрин переступила порог поезда и даже не стала поворачиваться в сторону, чтобы взглянуть на него ещё раз. Выражение лица желало машинисту увидеть океан с холма, а поезду поскорее отправиться на пенсию. Или наоборот. В общем, девушка лишь пошла дальше — в сторону бордовой будки. Приоткрыв дверцу с тонкой узорной ручкой, она зашла в telephone booth — одну из тех стеклянных будок, которые стояли вдоль железнодорожной станции. Внутри пахло металлом и чужим табаком. Трубка была длинной, с витым шнуром. На полочке лежал потрёпанный телефонный справочник старого оттенка бежевой краски. Она быстро набрала номер и позвонила в таксопарк.

А вот погода в Окленде не самая удачная. Сколько тут бывала семья Эванс из-за родственников, так всегда здесь сыро и промозгло. На небе облака, на тротуаре лужи, в которых отображаются те же самые облака, но в перевёрнутом виде. «Ничего необычного», — подумала Кэтрин. А чего она хотела? Да, сейчас пик приезжих студентов, но это не значит, что Господь будет переключать погоду ради большого количества приезжих студентов из штатов. Поэтому погода оставалась неизменной. Иногда тут проходили солнечные и лучистые дни, но и они насыщали только южно-калифорнийские апельсиновые империи и сады для более зрелых плодов. Но никак не для студентов.

Но разве люди не говорят, что «ты можешь уехать из дома, но дом никогда не уедет из тебя»? Это правда, только не в Окленде. От этого городка до Беркли ехать около десяти-пятнадцати минут на такси. Мисс Эванс взяла чемодан с мокрого тротуара и пошла на стоянку. Конечно, такси уже было на месте. Открыв заднюю дверь и сев в машину, она указала шофёру, на какую улицу в Беркли надо ехать.
— Эвклид-авеню, пожалуйста.
Машинист завёл автомобиль и поехал в место назначения.

По дороге наша девушка рылась в своём кармане, сидя на заднем сиденье. Ей что-то понадобилось. «М, вот она», — сказала про себя Кэтрин, достав помаду. За окном мелькали улицы, дома, кроны деревьев. Но для нашей истории нужен именно университет. А пока — жильё. А то как же можно проучиться четыре года на лингвиста, живя на улице. Так лингвистами не становятся.

Спустя около четырёх миль они были почти на месте. Оставалось около трёх минут, но они были уже на той улице, которая нужна. По пути Кэтрин оторвалась от карманной терапии лица и посмотрела в окно.
— Мм, какие у вас красивые улицы в городе, — сказала девушка с улыбкой на лице, ровной осанкой и перекрестившимися руками на коленях.
Она думала, что шофёр согласится, и хотела посмотреть в зеркало заднего вида, чтобы увидеть его физиономию. Оторвав взгляд, она посмотрела на длинное зеркало. Машинист сидел так, будто не услышал, и смотрел поникнувшим взглядом прямо на дорогу. А борода его была словно её дербанили бешеные чёрные коты. Улыбка Кэтрин быстро спала, а глаза думали, что Беркли не такой уж и город адекватных студентов, как было заявлено в той калифорнийской газете. Но он и не студент.
— Приехали, ми-исс! — сказал этот шофёр чисто басом, без единых намёков на нормальный голос.
— Сколько с меня? — с наклонённой головой вбок сказала она.
— Это самое. Восемьдесят.
— Поняла, секунду, — вырвав чек из книжки, пробормотала девушка.
Даже хруст от рваной бумаги чека не был таким тяжёлым, как его физиономия. Будто тысяча лилипутов жили в его моноброви и тянули лоб вниз.

Но давайте дальше. Кэтрин вышла из такси, взяла чемодан, повернулась и оглянулась. И пошла по Эвклид-авеню. Она всё ещё думала, что едет в однушку — ту самую, которую обещали устроить через ректора. Небо было серым, но не тяжёлым — облака висели высоко, пропуская ровный, рассеянный свет. На асфальте кое-где блестели неглубокие лужи. Беркли встречал её спокойным утром, без саваннской духоты.

Она свернула за угол и через полквартала увидела почтовое отделение — небольшое одноэтажное здание из серого камня, с медной табличкой у входа и американским флагом над дверью. Внутри было прохладно, но громко. Когда Кэтрин открыла дверь, её встретил мужчина — видимо, проходящий грузчик посылок... И запах бордовых роз. А, ну да, ведь там стояла тонкая стеклянная ваза с тремя красными розами.

Девушка подошла к свободной стойке. Присела. За стойкой сидела афроамериканка, стройная, с округлыми щеками и кудрявыми круглыми волосами, туго стянутыми и перехваченными тонкой повязкой. Почтовый клерк. На ней были круглые большие очки, тёмный галстук, блузка в серый горошек и плохое чувство юмора.
— Добрый день, мисс, чем вам помочь? — сказала клерк, смотря вниз на бумаги.
— Добрый день. У меня абонементный ящик. Эванс, Кэтрин.
— Документы, — произнесла клерк, подняв глаза на нашу девушку.
Кэтрин достала удостоверение, положила на стойку. Клерк проверила, кивнула, вышла в подсобку и вернулась с конвертом из кремовой бумаги. Имя и адрес написаны чёрными чернилами. Мамин почерк. В помещении пахло сургучом и розами. Она взяла конверт, поблагодарила, встала со стула и пошла в сторону выхода.

Выйдя, она подняла голову и посмотрела на небо. Облака чуть сгустились, а лужи ещё не высохли. Она медленно положила конверт в клатч и пошла обратно по авеню.

Пока девушка шагала вдоль улицы по тротуару, она подошла к деревянной скамейке. Та стояла под небольшим полотняным навесом — тем самым, что владельцы кафе прибивают к стене, чтобы защитить скамейки от дождя. Дождь кончился ещё утром, но навес был мокрым. Пахло от скамьи сыростью и мокрым деревом. Девушка села, поджав платье. Достала из кармана чемодана свой клатч, а из него — конверт. Тот заветный бумажный конверт, с помощью которого она наконец сможет лечь у себя дома и принять душ. С надеждой подумала она.

Взяв в руки, Кэтрин открыла тонкими пальцами запаянную кнопку, а потом открыла бумажный треугольничек. Она достала письмо, в котором были следующие слова.

«7 ноября 1968 года
Саванна, Джорджия

Дорогая моя Кэтрин.
пишу тебе с новостями, от которых у меня самой до сих пор дрожат руки — но теперь уже от радости, а не от болезни.

Во-первых, самое главное: я почти здорова. Кашель ушёл резко, будто его и не было, и тело наконец перестало болеть. Доктор говорит, что я легко отделалась. Завтра выхожу на работу — впервые за много дней надену пальто и пройдусь пешком, вдыхая ноябрьский воздух. Ты знаешь, я по этому скучала больше, чем думала.

А теперь — держись. Я не рассказала тебе раньше, потому что всё решилось буквально на днях. Тётя Берта всё это время была на связи с нашей родственницей в Беркли. С Беатрис Миллер. Она двоюродная сестра твоей умершей бабушки и живёт неподалёку от университета.

Кэтрин, ты будешь жить у неё. Там у тебя будет своя комната с видом на эвкалипты и город.
Я кладу в конверт немного денег. Купи себе что-нибудь красивое. Или просто хорошее платье.

Я думаю о тебе каждую минуту. И я знаю, что ты справишься. Береги себя, Кэти. Пиши. Хотя бы открытку.
Анна Эванс.
P.S. Беатрис ждёт тебя в субботу. Дом на Марин-авеню, 1225.»

Письмо было интересным и радостным. Из конверта выпали пять стодолларовых купюр — мятые, с заломами, пахнущие старой кожей, как те, что мама пересчитывала на кухне. «Наконец, я смогу отдохнуть и нормально заняться работой в адекватном месте», — сказала себе девушка. Она бережно сложила купюры обратно в конверт, а конверт убрала в клатч. Встала и подумала о том, что пора ехать в свой дом. Но точнее к своей двоюродной бабушке. Поэтому она быстро, дыша полной грудью, взяла чемодан и побежала обратно к телефонной будке.

Перебежав дорогу и переступив высокий тротуар, она подошла к будке и вызвала такси до Марин-авеню. Свободная машина нашлась быстро — сказали, будет через несколько минут. Девушка отошла от будки, поставила чемодан у стены и прислонилась спиной к холодному стеклу. Небо над Беркли всё ещё держало ровный серый свет, облака не двигались. Где-то на холме, в стороне кампуса, пробили колокола. Она закрыла глаза. Выдохнула.

Кэтрин стояла так, наверное минуту. А потом подошла к скамейке, что стояла у самого угла здания. Поставила чемодан, присела на корточки и расстегнула замок. Достала пачку документов — плотные листы, шуршащие, с ровными краями. Положила их на колени. Ручка нашлась в боковушке чемодана. Она хотела пролистать края пальцами, чтобы найти нужный листок, — как вдруг снизу, от подножия холма, донёсся длинный звук. Не гудок, не сирена — что-то похожее на порыв ветра, втянутый в улицу, как в трубу.

А потом воздух сорвался с места.

Листья взлетели разом — бордовые, ржавые, золотые, — будто кто-то опрокинул корзину с осенью. Ветер пронёсся от самого низа и рванул вверх, к нашей студентке, ещё сидящей на корточках. Тёплый, шумный, с горьковатым запахом эвкалипта и мокрого камня, он окутал её со всех сторон, и прежде чем Кэтрин успела прижать бумаги к груди, ветер подхватил их — легко, играючи, как подхватывают чужую шляпу на набережной.

Листы взмыли вверх. Белые, плотные, но лёгкие — они не падали, а кружились, смешиваясь с листьями в одном эфемерном танце. На секунду Кэтрин замерла. Её глаза — лисьи, с длинными ресницами — расширились, а зрачки из чёрных стали светло-коричневыми, вбирая в себя этот круговорот цвета и света. Ветер играл с бумагами так, будто они были живыми, — переворачивал, поднимал выше, разводил в стороны и снова сводил вместе. Это было красиво. И это были её документы.

Она вскочила.

Побежала вверх по тротуару, пытаясь успеть за своей недоделанной работой. Тело, которое она всегда приучала держать спину прямо, выгнулось назад сильнее, чем подобает. Она следила за каждым листом, поднятыми руками пытаясь ухватить сразу несколько вхлопь. Каблуки стучали по асфальту, дыхание сбилось, но она не останавливалась.

Дальше по дороге была лестница, ведущая ещё выше. Ступени старые, каменные, с выбитыми от времени краями, а в мелких сколах ещё стояла прошлая дождевая вода. Камень глухо отзывался под подошвой — так, как бывает, когда идёшь по чему-то, что было здесь задолго до тебя. Мисс Эванс бежала как могла на своих низких каблуках, быстро перебирая ногами по ступеням. Ветер на середине лестницы, поверху, резко спал.

Поток стих внезапно. Листья, которые ещё секунду назад кружили в воздухе на уровне фруктовых крон, медленно полетели вниз — одни в лужи, другие на каменные ступени. Вместе с ними с той же высоты опускались и её бумаги — белые, плотные, но лёгкие. Они не падали, они кружились, переворачиваясь, и на редких лучах солнца, что пробивались сквозь облака, вспыхивали серебряными бликами — как те листья, с которыми они мешались на ветру. Кэтрин стояла в центре спада, протянув руки, и ловила их — один, второй, третий. Остальные собрала с мокрого парапета. Ни одна страница не пропала. Документы были в её руках — мятые, влажные по краям, но целые.

Она выдохнула. На лице было написано прямо: город Беркли её встретил неудачно. «Всё», — подумала она. — «Я еду домой». Снова быстрым шагом наша студентка спустилась к той скамейке, положила пачку обмокших документов в чемодан, подняла его с тротуара и повернулась в сторону дороги.

Коричневая машина с лакированными боками, на которых отражались облака и редкие лучи солнца, уже ждала у обочины. Старая, ухоженная, с хромированными полосками вдоль дверей и новыми колёсами, бесшумно перекатившимися через лужу. Кэтрин открыла дверь, села вперёд, поставив чемодан под ноги. Подушка сиденья была мягкой, видимо, из сафьяна, с мелкими трещинками в тех местах, куда садились сотни раз до неё. Она откинулась на спинку, но тут же наклонилась вперёд.
— Можно открою? — спросила негромко.
Шофёр — на этот раз пожилой мужчина в серой кепке — кивнул, не оборачиваясь. Она опустила стекло до половины, чтобы свежий, ещё мокрый после дождя воздух прошёлся по салону, смешиваясь с запахом сафьяна с бензином. Кэтрин повернула голову, прижалась шеей и волосами к мягкой кожаной подушке, смотря в открытое окно. Мимо проплывали дома, деревья, фонари. Хоть был день, иногда столбы барахлили и зажигались сами по себе.

Машина тронулась вверх, на холм, по Марин-авеню. Усталость была не той, что валит с ног, а той, что заполняет каждую клетку — тягучей, тёплой, почти сладкой. Кэтрин закрыла глаза. Не думала ни о чём. Город медленно плыл за стеклом, как сон, который не надо запоминать.

В мыслях нашей студентки не было ничего, и тем более мыслей об университете. Были только лишь о том, как здорово увидеться со своей старой родственницей и отдохнуть хотя бы день.