Глава 17. Дно

Таблетки я нашла в ящике стола.

Старые. Ещё от врача — он выписал их мне после больницы, когда я вскрыла вены. Тогда я их не пила. Выбросила рецепт и забыла. А теперь они лежали там — маленькая белая упаковка, завалявшаяся за старыми чеками и каким-то мусором. Я взяла её в руки. Покрутила. Прочитала название — ничего не говорящее, длинное, медицинское. И подумала: «Почему бы и нет?»

Всё равно хуже уже не будет. Хуже просто некуда.

Я проглотила одну. Без воды — просто запихнула в рот и проглотила. Горькая. Противная. Я закашлялась. Подождала. Ничего не произошло. Тогда я проглотила ещё одну.

И вдруг стало легче.

Это было похоже на тепло. Медленное, вязкое тепло, которое поднималось откуда-то изнутри и заполняло всё тело. Мышцы расслабились. Мысли замедлились. Голос Киры в голове — тот самый, который твердил «ты — смерть, ты — смерть, ты — смерть» — стал тише. Ещё тише. А потом и вовсе замолчал.

Я лежала на диване, смотрела в потолок и чувствовала... ничего. И это было прекрасно. Лучше, чем боль. Лучше, чем вина. Лучше, чем постоянный внутренний крик, который не замолкал ни на секунду. Тишина. Впервые за долгое время — тишина.

Я не заметила, как это стало привычкой.

Сначала раз в день. Обычно вечером — когда темнело и стены начинали давить особенно сильно. Потом два раза. Утром и вечером — чтобы пережить день. Потом — каждый раз, когда становилось невыносимо. А невыносимо становилось часто. Очень часто. Почти постоянно.

Я не считала это проблемой. Я вообще ничего не считала. Я просто существовала — от дозы до дозы. В промежутках был туман. Серый, вязкий, безмысленный. Я могла часами лежать на диване и смотреть в одну точку на потолке. Ту самую. Желтоватое пятно. «Остров вины». Я забыла, когда придумала это название. Кажется, в прошлой жизни.

Я забывала поесть. Еда, которую Даниил оставлял у двери, портилась — он продолжал приносить пакеты, каждое утро, как по расписанию. Я слышала его шаги в подъезде, слышала, как шуршит пакет, как он ставит его на пол. Иногда он стучал. Не сильно — просто костяшками по двери. И говорил что-то. Его голос доносился как через вату: «Мира, я знаю, что ты там. Пожалуйста. Открой. Я не буду тебя трогать. Я просто хочу знать, что ты жива».

Я не открывала. Не могла. Не хотела. Он заслуживал лучшего. Не эту сломленную оболочку. Не смерть, которая ходит и забирает всех, кто ей дорог. Пусть лучше злится. Пусть лучше ненавидит. Главное — чтобы он был жив. Чтобы он был далеко от меня.

Иногда я слышала, как он разговаривает по телефону в подъезде. Его голос был напряжённым, уставшим. «Нет, она не выходит. Я не знаю, что делать. Я не могу её бросить, но я не могу и помочь, если она не открывает дверь. Она просто... исчезла. Понимаешь? Она там, за стеной, но её нет». Он говорил с кем-то — может, с Дэном, может, с Лёшей. Я не знала. Мне было всё равно.

Иногда он просто садился у моей двери и молчал. Я слышала, как он садится — спиной к двери, — и сидит так час, два, три. Я лежала с той стороны и тоже молчала. Между нами было несколько сантиметров дерева и бесконечность невысказанных слов.

Однажды ночью я приняла слишком много.

Не специально. Просто забыла, сколько уже выпила. Руки дрожали, мысли путались. Я высыпала таблетки на ладонь — они рассыпались по полу, белые, маленькие, как градины. Я подобрала несколько. Проглотила. Потом ещё. Потом ещё.

А потом мир начал уплывать.

Это было не как обычно. Не мягкое тепло — а глубокая, тёмная яма, в которую я проваливалась всё глубже и глубже. Тело стало чужим. Руки и ноги налились свинцом. Перед глазами всё плыло. Звуки исчезли — я больше не слышала ни улицу за окном, ни шаги в подъезде, ни даже собственное дыхание. Только глухой, мерный стук сердца. И тот замедлялся.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Передоз».

Ленивая. Равнодушная. И следом — другая: «Ну и пусть. Наконец-то всё закончится. Мама. Олег. Родители Киры. Они ждут меня. Может, там, на той стороне, я смогу попросить у них прощения. Может, там не будет больно».

Я закрыла глаза.

А потом дверь слетела с петель.

Грохот. Оглушительный. Щепки полетели в стороны, ударились о стену. В квартиру ворвался свет из подъезда — резкий, ослепительный, режущий. И вместе с ним — Даниил.

Он замер на секунду. Увидел меня на полу. Пустую упаковку. Рассыпанные таблетки. И его лицо изменилось. Я никогда не видела такого ужаса в человеческих глазах.

— МИРА!

Он бросился ко мне. Рухнул на колени. Схватил за плечи. Встряхнул — сильно, отчаянно.

— МИРА, ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ, СЛЫШИШЬ?!

Я попыталась. Правда попыталась. Но его лицо расплывалось. Я видела только глаза — светло-серые, прозрачные, полные такого страха, какого я никогда не видела.

— Что... ты... — слова давались с трудом. Язык не слушался. Губы онемели.

— Что я?! ЧТО ТЫ, БЛЯДЬ, СДЕЛАЛА?! — Он огляделся, увидел упаковку на полу. Схватил её. Прочитал. Его руки задрожали. — Сколько?! Сколько ты приняла?!

— Не... знаю... много...

— СКОРАЯ! НАДО ВЫЗВАТЬ СКОРУЮ!

— Нет... — я вцепилась в его руку. Сил почти не было, но я вцепилась изо всех. Пальцы не слушались, но я держалась. — Не надо... я не хочу... обратно... в больницу... не хочу...

— ТЫ ЧУТЬ НЕ СДОХЛА! — он заорал мне в лицо. Его голос сорвался на хрип, на вой. — Ты чуть не сдохла, пока я ломился в твою чёртову дверь! Ты понимаешь это?! ПОНИМАЕШЬ?! Я стучал, я кричал, я звонил — ты не отвечала! Я думал, ты просто не хочешь меня видеть! А ты тут... ты...

Он не договорил. Подхватил меня на руки и потащил в ванную. Я не сопротивлялась. Не могла. Моё тело было как тряпичная кукла — безвольное, чужое. Он включил холодную воду — ледяную, обжигающую — и сунул мою голову под кран. Вода ударила в лицо, в глаза, в нос. Я закричала. Он держал меня крепко, не давая вырваться, и его пальцы впивались в мои плечи.

— Приходи в себя! Давай! Возвращайся! ТЫ МНЕ НУЖНА, СЛЫШИШЬ?! ТЫ НУЖНА МНЕ, МИРА! НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ СО МНОЙ ТАК!

Холод. Крики. Его руки. Вода, заливающая глаза, нос, рот. Я кашляла, захлёбывалась, пыталась вырваться, но он держал. Держал изо всех сил. Я чувствовала, как дрожат его пальцы. Как бьётся его сердце — быстро, отчаянно. Как он повторяет моё имя снова и снова, как заклинание.

— Мира, Мира, Мира... пожалуйста... вернись... пожалуйста...

Я не знаю, сколько это длилось. Минуту? Десять? Вечность? Но постепенно пелена перед глазами начала рассеиваться. Холод привёл меня в чувство. Я начала дрожать — крупной дрожью, всем телом. Зубы стучали. Пальцы онемели.

— Вот так, — сказал он, выключая воду. Его голос был хриплым. — Вот так. Ты здесь. Ты со мной.

Он вытащил меня из ванной, мокрую, дрожащую, и усадил на пол в коридоре. Стащил с себя толстовку — ту самую, в которой я когда-то ходила за машиной, — и накинул на мои плечи. Она была тёплой. Пахла им. Сигаретами и безопасностью. Сам сел напротив. Его футболка промокла насквозь. Волосы прилипли ко лбу. На скуле — царапина, наверное, от щепок, когда он выламывал дверь. Он не замечал.

— Когда ты начала? — спросил он. Голос был тихим, но я слышала, как под этим спокойствием кипит ярость. Холодная. Страшная. Такая, какой я у него никогда не видела.

— Не знаю... неделю... может, две...

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что я не хотела, чтобы ты меня спасал.

Он замер. Его лицо дёрнулось, как от удара.

— Почему?

— Потому что я не заслуживаю спасения. — Слёзы потекли по моим щекам, смешиваясь с водой, которая всё ещё капала с волос. — Все, кого я люблю, умирают. Олег. Мама. Родители Киры. Кира ушла. Она назвала меня смертью, Даниил. Она сказала, что я — смерть. И она была права. Я — проклятие. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Ты должен держаться от меня подальше. Ты должен уйти, пока я и тебя не...

— Заткнись.

— Что?

— Заткнись. — Он встал. Прошёлся по коридору. Резко развернулся. Его глаза горели. — Просто заткнись и слушай. Ты — не смерть. Ты — не проклятие. Ты — девушка, с которой случилось слишком много дерьма. Слишком много для одного человека. Слишком много для десяти. Но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься. Даже когда не хочешь. Даже когда не можешь. Ты — самая сильная из всех, кого я знаю, и ты не смеешь сдаваться. Слышишь? Не смеешь.

— Кира...

— Кира сейчас в аду. Она потеряла родителей. Она винит тебя, потому что ей нужно кого-то винить. Так легче. Легче, чем признать, что мир — дерьмо, а твой отец — чудовище. Это пройдёт. Не сразу. Не быстро. Но пройдёт. А ты... — его голос дрогнул. — Ты нужна мне, Мира. Ты — единственный человек, ради которого я... ради которого я готов выламывать двери. Ради которого я готов сидеть в подъезде и ждать. Ради которого я... — он замолчал. Сжал кулаки. — Просто нужна. И если ты сдохнешь, я тебе этого никогда не прощу.

Я смотрела на него. На его мокрое лицо. На красные, воспалённые глаза. На дрожащие губы. На царапину на скуле. На его толстовку на моих плечах.

— Ты плачешь? — спросила я.

— Нет.

— Врёшь.

— Вру. — Он вытер лицо рукавом — резко, зло. — Но если ты кому-нибудь скажешь, я буду всё отрицать.

— Договорились.

Он опустился на пол рядом со мной. Плечом к плечу. Мы сидели в коридоре, среди щепок от выломанной двери, мокрые, дрожащие. Его толстовка на моих плечах. Его рука, которая нашла мою и сжала — крепко, до боли.

— Ты бросишь эту дрянь, — сказал он. — Сейчас. Сегодня. Я буду рядом. Я прослежу. Я не уйду. Поняла?

— Поняла.

— И ты больше никогда не сделаешь со мной так. Никогда. Я не переживу ещё одного раза.

— Ты же сильный.

— Нет. — Он покачал головой. — Не в этом. Не с тобой.

Я закрыла глаза. По щекам всё ещё текли слёзы, но это были другие слёзы. Не те, что раньше. В них была не только боль. В них было облегчение. Кто-то пришёл. Кто-то остался. Кто-то выломал дверь.

— Спасибо, — прошептала я.

— Пожалуйста. — Он сжал мою руку крепче. — Но дверь ты мне должна. Новая стоит недёшево.

Я усмехнулась. Сквозь слёзы.

— Я отдам.

— Конечно, отдашь. С процентами.

Мы сидели на полу и молчали. За окном светало.

_____

Я бросила. Не сразу. Это было похоже на ад — тело ломало так, что я не могла встать с кровати. Мышцы сводило судорогами. Мысли путались. Ночами я кричала, и Даниил сидел рядом — не уходил, не отворачивался. Держал меня за руку. Иногда молчал. Иногда рассказывал что-то — про школу, про своих знакомых, про то, как в детстве украл шоколадку и его поймали. Я слушала его голос и держалась за него, как за спасательный круг.

Дверь он починил на следующий день. Притащил откуда-то новую. Врезал замок. Один ключ оставил себе. Второй положил в карман моей толстовки.

— На всякий случай, — сказал он.

— Чтобы ты мог войти, если я снова не открою?

— Именно.

— А если я не хочу, чтобы ты входил?

— А мне плевать.

Я не спорила. Может, мне и нужно было, чтобы кто-то мог войти. Чтобы кто-то мог выломать дверь. Чтобы кто-то держал меня за руку, когда я тонула.

Через неделю я снова могла есть. Через две — спать без кошмаров. Через месяц — впервые за долгое время вышла на улицу. Даниил стоял рядом. Он не держал меня за руку, но был в полушаге. Достаточно близко, чтобы я знала: он здесь.

Солнце ударило в глаза. Пахло весной. Я стояла у подъезда и дышала. Просто дышала. И это уже было много. Очень много.

Я всё ещё чувствовала вину. Она никуда не ушла. Но теперь я знала, что с ней можно жить. Что можно просыпаться по утрам и не хотеть умереть. Что можно смотреть в зеркало и не отводить глаза. Что можно быть сломленной — и всё равно живой.

И где-то рядом, плечом к плечу, стоял Даниил. С сигаретой в зубах. С серьгой в ухе. С тёплыми, светло-серыми глазами.