Глава 2. Похоть

Потрясенный, я продолжал сидеть на скамейке, провожая взглядом удаляющуюся вниз по дороге парочку. Что сказать по этому поводу, я не знал - услышанное просто не укладывалось в голове, как я ни старался его утрамбовать. В конце концов устав примерять, с какого боку эта деталь встроится в мое мировоззрение, я снова подумал, что неправильно что-то понял, и попытался отбросить ее.

- Зря, - меланхолично заметил Мотя, продолжая крошить хлеб в суетливо шевелящуюся голубиную кучу рядом с ногами. - Я же сказал: ты все понял правильно.

- Откуда ты знаешь? - с вызовом спросил я. То есть несколько часов до этого ангел не потрудился и рта раскрыть, чтобы нормально мне объяснить, что здесь вообще происходит, а сейчас вдруг решил подтвердить мои неясные страхи и лишить меня всякой надежды?

- Я знаю, потому что живу среди вас уже тридцать лет, - так же равнодушно сказал Мотя. - И эти тридцать лет - это, чтобы ты знал, не на курорте отдохнуть. Наташу я знаю давно, с самого рождения. И ей действительно страшно, - закончил ангел, а потом добавил: - за себя.

- Но ведь..., - начал я, не зная, как продолжить. - Но ведь... Она же мать! Ее сын в плену! Неужели она не боится за своего сына?

- Боится, - подтвердил Мотя. - Но за свое спокойное существование – за свою стабильность - она боится больше.

Наверное, на мгновение я утратил контроль над телом и мышцами, потому что, когда снова сфокусировал взгляд на Моте, тот насмешливо смотрел на меня, кривя губы в бессердечной ухмылке. Я непонимающе встретил его взгляд. Откуда столько бесчувственности в ангеле?

- Я же сказал: уже тридцать лет с вами живу, чувства слегка подрастерял за это время, - пожал плечами Мотя, а потом проговорил насмешливым голосом, в котором, однако, я почувствовал странную нотку то ли жалости, то ли горечи: - Сколько тут живу, все время поражался вам, интеллигентам. Вы как были оторваны от народа, так и продолжаете быть. Ты что же, думаешь, что если ты все время в книжках своих читал, что любая мать будет любить своего сына до конца, до бесконечности, то так есть и на самом деле? Спешу тебе доложить боевую обстановку, писака: все далеко не так. Вы, образованные, живете в своем радужном мире счастливых единорогов, где все люди добрые и гуманные, и даже не понимаете реальный мир, в котором таких Наташ, ты уж мне поверь, не одна и не две! И вы же при этом, не зная ничего о нашем - реальном! - мире, говорите этим несчастным одураченным вами людям, что они прекрасны, что у них понимание добра и зла от природы, что они по праву рождения не могут сделать ничего плохого! Пишете целые книги и трактаты, рисуете картины, снимаете фильмы! И не даете этим людям свободы и выбора осознать самих себя, понять себя! Вот ты, писака, хоть понимаешь, насколько твоя личность зависит от самоанализа? А если бы у тебя отняли эту возможность, сказали, что ты и так прекрасен без всякого самосознания, кем бы ты был? Ну давай, скажи мне, кем бы и где бы ты сейчас был?

Мотя остановился, внимательно смотря на меня. Не зная, что ответить, я пожал плечами и спрятал глаза. Помолчав, ангел сплюнул и горько проговорил:

- Такие, как ты, живут в ненастоящем мире, верят в то, что себе напридумывали, и заставляют других жить в нем же. Когда вы откроете наконец глаза, будет уже слишком поздно. Да что там говорить, уже сейчас поздно.

Я не знал, что ответить на подобный горячий и малопонятный монолог, и снова пожал плечами, боясь поднять взгляд на Мотю.

- Ничего, - спокойно сказал ангел, - ты еще поймешь, о чем я говорю. А теперь пошли.

- Куда?

- Вниз по дороге, - Мотя пальцем указал на тротуар, на дальнем конце которого все еще была видна Наташина макушка.

- Зачем нам туда?

- Вот заладил, - проворчал Мотя. - Нам все равно тут куковать какое-то время, пока тебе разрешение на посещение ада выписывают. Так почему бы тебе не показать свой город? Достопримечательности всякие, Центральные площади, улицу Ленина и Пушкина?

- А ты здесь никогда не был? - сомневаясь, спросил я, но тут же встал, довольный, что Мотя ушел от своих странных философских умозаключений и монологов.

- Был, но давно, лет десять назад, - уклончиво ответил Мотя, снова неосознанно потянувшись за красным бантиком.

Проследив взглядом за его рукой, я чуть-чуть помолчал, а потом задумчиво проговорил:

- Та девушка в церкви... В серой куртке и с красным платком на голове. Ты ее знаешь?

Мотя невнятно мотнул головой и ничего не ответил, но мне показалось, что он втянул голову в плечи, как будто попытался спрятаться от нахлынувших воспоминаний.

- Откуда у тебя этот бант на голове? - не отставал я. - Это она тебе его подарила? Десять лет назад, когда ты в последний раз был здесь?

- Много будешь знать - скоро окажешься стареньким беззубым сморчком. Причем беззубым в буквальном смысле, - огрызнулся, показывая свой громадный кулак, Мотя и замолчал.

Я понял, что сегодня его точно не разговорить. Что ж, может быть, получится завтра. Мы пошли по тротуару по направлению к центру города. На улицах было оживленно: люди шли нам навстречу по своим делам, толпились на остановках, толкались в проезжающих мимо трамваях, троллейбусах и автобусах. Был обычный будний вечер ранней весны, и мой город, серый и забрызганный грязью, сейчас казался похожим на облезлого уличного кота со свалявшейся шерстью и пятнами лишая. Но сырой запах, идущий от нагретого солнцем асфальта, как будто обещал, что скоро эти неподвижные колючие скелеты деревьев обрастут мясом и начнут тихо шелестеть свежими листьями под легкими порывами ветра, и город наконец проснется от зимней спячки и оживет. Как оживут и эти люди, которые сейчас спешат домой, не замечая ничего на своем пути и мечтая наконец оказаться за крепко запертой дверью, которая отделяет их от огромного и страшного мира.

Неосознанно наблюдая за жизнью улицы, я заметил пожилую женщину в длинной бордовой куртке и фетровой черной шляпе, которая быстро шла нам навстречу, крепко перехватив в правой руке кожаную дамскую сумку. Ее лицо, покрытое преждевременными морщинами, застыло в выражении озабоченности, как будто она на своих плечах тащила все проблемы мира. За ней шел мужчина несколько старше меня, на лице которого я угадал то же самое выражение. Проводив их взглядом, я посмотрел вперед и неожиданно понял: десятки, сотни, тысячи людей передо мной были похожи на этих двух. Они шли и смотрели под ноги, их серые лица не озарялись улыбкой и лишь иногда кривились, когда они случайно сталкивались друг с другом или их взгляд падал на Мотю. Они все шли и шли навстречу нам, как одна за другой волны накатывают на берег, а я пытался устоять и не упасть под их нажимом и удержать маленький мягкий сверток у себя в руках...

Я встрепенулся, как будто вынырнул из воды. Что это было? Я задремал на ходу? Кончики пальцев все еще помнили ощущение мягкой ткани детского одеялка с голубым вензелем под руками. Я осторожно скосил глаза на ангела, но тот как ни в чем не бывало спокойно шел сбоку от меня и умиротворенно посвистывал. Хм... Пора, наверное, лечить нервы. Я повертел головой, стряхивая остатки сна, и вдруг краем глаза зацепился за вывеску «Пятерочки» и ощутил жуткую жажду, как будто уже неделю не пил.

- Надо бы в магазин зайти, - как бы между делом заметил я, - воды купить.

- Зачем? - не понял ангел.

- Эээ... Ну потому что я пить хочу, - недоуменно ответил я. А зачем еще покупать бутылку воды в магазине?

- А, ну да, - ухмыльнулся Мотя. - Я и забыл, что ваше тельце - не вечный двигатель. Ну, коли надо, пошли в магазин.

Ангел галантно пропустил меня вперед. Мы поднялись по ступенькам, прошли через стеклянную дверь и вошли в холл магазина. Я осмотрелся. Что-то было не так. Слишком много людей даже для вечера пятницы. Рядом с дверью, похватав коляски и корзины, стояло около пятнадцати или двадцати человек, как будто чего-то ожидая. Преимущественно это были женщины разных возрастов, но среди них были заметны и мужчины. Что за ажиотаж? Я попытался пройти мимо них к витрине с водой, но тут грузная, в два моих охвата, женщина в берете и длинной до пола шубе выступила вперед и громко каркнула мне в лицо:

- Эй, парень! Ты куда это собрался?

Я не сразу смог найти слова для ответа.

- Купить, - тупо сказал я, растерявшись и не зная, как продолжить. Все слова вдруг выпали у меня из головы: вот уж не думал, что еще кому-то, помимо Моти, придется объяснять, зачем люди ходят в магазин.

- Что купить? - тетка подозрительно сузила глаза, словно ожидая от меня какой-то подлой диверсии.

- Воду...

- Да, знаем мы таких, - возмущенно воскликнула она. - Все вы тут за водой, а как сахар привезут, так всех расталкиваете и по пять пакетов забираете! Все тут за водой! Так что давай вставай в конец очереди!

- Но я на самом деле за водой... - промямлил я. - Не за сахаром...

- В конец очереди! Вперед не пропущу! - женщина выставила свою обширную грудь колесом и вышла передо мной, как бронетранспортер. Ошарашенный, я попытался обойти ее слева, но на каждые три моих шага тетке достаточно было сделать полушажок, чтобы снова встать передо мной, поэтому у меня ничего не получилось. Попрыгав туда-сюда несколько раз, я наконец сообразил, что к чему, и остановился.

- Отойдите! - громко сказал я. - Я просто хочу купить воду!

- Не пущу! - крикнула тетка с таким отчаянным пылом, как будто только что остановила коня на скаку и теперь собирается войти в горящую избу, и схватила меня за руку.

- Да что тут происходит... - начал было я, но тут чуть в стороне раздался гул возмущенных голосов. Я автоматически повернулся туда и увидел такого же, как я, удивленного молодого человека, высоко поднявшего перед собой телефон. Рядом, окружив его, как вражье войско, стояло несколько бабок с авоськами, корзинками и пакетами в руках. Обычно тихие и смиренные, сегодня лица божьих одуванчиков были искривлены в злобных гримасах пещерных троллей, в глазах читалось явное желание запинать парня ногами:

- А ну убрал отсюда телефон свой, - заверещала одна из них, пытаясь с высоты своего небольшого роста выхватить у молодого человека телефон. - Хватит снимать!

- Права нас снимать не имеешь! - вторила другая бабка, под шумок лягая парня ногой в калоше. - Мы свои права знаем, снимать нас нельзя! А ну убрал быстро! Нам ваших энтернетов не надо!

- Шейчаш телефон шломаем, - пискляво прошепелявил дедок, не рискуя, впрочем, в отличие от своих престарелых подруг, выхватить телефон.

- Успокойтесь, граждане, - с трудом перекричал возмущенный гвалт парень. По его изумленному лицу было видно, что он не ожидал такого внимания к собственной персоне. - А то я сейчас охранника позову!

- Я те щас позову охранника, - взивзгнула одна из бабок, - а я милицию вызову! Вас, дармоедов с телефонами, девать некуда! Всех в армию надо! Пусть приезжают, забирают! Прямо в Магадан!

- Я в вашем возрасте не разгибаясь на заводе работала! - брызжа слюной и потрясая палкой, кричала другая. - А вам бы все хиханьки да хаханьки, только и делаете, что хорошо живете! Вас бы на завод, как нас, да в три смены, да телефоны все отобрать!

Потрясенный парень, продолжая держать телефон в руках, оглядел толпу и встретился глазами со мной. В его взгляде было полное непонимание происходящего. Я лишь беспомощно пожал плечами, не зная, как ему помочь, ведь я и сам не понимал, что здесь происходит. Тем временем, одна из агрессивных бабок, воспользовавшись тем, что парень отвлекся на меня, со всей своей цыплячьей силы замахнулась и наконец попала пакетом с чем-то объемным и хрустящим, по плечу парня. Тот коротко вскрикнул и выронил телефон на кафель под ноги толпы, схватившись рукой за ушибленной место. Бабка победно хекнула и встала перед ним в горделивой позе Родины-матери:

- Так и надо, ирод! Чтоб тебе пусто было! И энтернет свой забери! Что за молодежь пошла, совсем уже ум потеряли с телефонами этими...

И перехватив палку, она с явным удовольствием наступила на телефон и отошла.

- Да что же вы..., - начал было парень, бросившись к своему телефону, но тут внутренняя дверь магазина с душераздирающим скрипом отъехала вверх, и оттуда вышел слегка напуганный маленький мужичок-азиат, усердно таща за собой тележку, в которой ровными рядами были уложены большие трехкилограммовые пакеты с сахаром. Все присутствующие как по команде повернулись на звук открывающейся двери и замерли. Над холлом пронесся глухой вздох и на мгновение воцарилась тишина. Мужичок робко остановился в центре магазинного холла и тихо присел, прикрыв голову, как будто прячась от бомбежки. Глаза бабки, которая только что победила парня с телефоном, разом сузились, на лице появилось жадное выражение. Издав боевой вопль, разорвавший жадное молчание, она, расталкивая локтями других бабок и женщин, рванула вперед к тележке. Мужичок невнятно пискнул и попытался отойти в сторону, но не успел, когда бабка оттолкнула его и запустила руку в коляску, выхватив сразу два пакета и бросив себе в корзину. Глухой удар пакетов о дно корзины, видимо, привел в чувство других, и люди, собравшиеся в холле, одновременно бросились к тележке, пихая локтями друг друга и норовя оказаться первыми у долгожданных рядов сахара. Мужичок с ужасом в глазах посмотрел на эту кучу копошащихся людей, отпрыгнул от одного излишне ретивого деда, который решил схитрить и обойти всех по флангу, но наткнулся на пышную грудь тетки в шубе и был отброшен за пределы схватки, а потом безнадежно махнул рукой и скрылся за внутренней дверью.

За несколько секунд холл в «Пятерочке» превратился в поле боя. Посетители магазина со злобой и бешенством на лицах пихали и толкали друг друга, выхватывали пакеты с сахаром, чтобы положить в свои корзины, наступали на ноги и дико верещали:

- Женщина, вас тут не стояло!

- Это вас не стояло! А я очередь с пяти часов занимала!

- Это мой пакет, уберите руки!

- Не берите по много сахара, всем же не хватит!

- Сколько надо, столько и возьму! Не твое собачье дело!

- Зачем вы в чужую тележку лазаете?!

- А зачем вы себе семь пакетов забрали?

- Вот же бабьё повылазило, - удрученно отметил отстраненный от схватки дед. Он походил туда-сюда вокруг толпы, пытаясь найти подходящий зазор между бьющимися за сахар телами, и снова бросился в атаку.

Толпа грозно наступала и тут же волной откатывалась назад. Руки, ноги и головы сплавились в одно размытое пятно, на котором, как на многоликом чудовище, то тут, то там появлялись глаза и раззявленные рты. Я прищурился, всматриваясь, потом для верности протер глаза и снова уставился на верещавшую кучу: лица, скорченные в жутковатых гримасах, как будто начали перетекать, разливаться и перекраиваться в одно общее выражение чего-то пугающе-отвратительного, гадкого, от мерзости которого по спине побежали мурашки и от которого тут же захотелось отвести взгляд, как будто я подсматриваю за чем-то неприличным. Я отвернулся и закрыл глаза, но страшное лицо чудовища все еще стояло передо мной.

- Что, писака, смотреть страшно? - спросил незаметно подошедший ко мне Мотя. - Не узнаешь?

- Не узнаю кого?

- Своих сограждан, - ответил Мотя. - Они же все твои соседи: вон тот шамкающий дед - Иван Петрович, всю жизнь проработал на заводе, жена недавно умерла, дети и внуки остались. Та бабка - Серафима Александровна, учительница, муж дома, лежачий, детей нет. Тетка в шубе - Анна Николаевна, продавцом в магазине одежды работает, приворовывает иногда, потому что не грех честному человеку украсть у богатого буржуя, сына да невестку содержит. Всех остальных назвать? Все твои, в одном городе живете, в одной стране.

- Но я не понимаю! Как...

- Жопой об косяк, - хохотнул Мотя. - Не уследил ты, писака. Пока диплом свой строчил, пока в магистратуре штаны просиживал и о прекрасном рассуждал, они в реальном мире жили, где, знаешь ли, не все друг друга уважают и любят, а некоторые и на десять рублей в день выживают.

- Это-то тут причем? - не понял я.

- Да при всем! Думай, писака, думай! Зря, что ли в университете так долго учился?

Потрясенный увиденным, я даже не нашелся, что ответить.

Многоликое чудовище тем временем еще некоторое время покрутилось вокруг оси, зияя раззявленной хтоничной миной и сбивая все на своем пути, и постепенно начало распадаться: лица отделялись друг от друга, появились плечи, спины, головы, руки, собираясь в человеческие тела. Люди выхватывали по несколько пакетов сахара и тут же неслись на кассу, чтобы по дороге их, не дай бог, не ограбили. Первой в очереди бежала, улюлюкая и посвистывая, та самая бабка с палкой и большим пакетом. Я посмотрел на ее лицо и передернулся: в его выражении все еще сохранялся отпечаток того звериного, неназванного, что еще недавно было у многоликого чудовища.

- Похоть, - вдруг раздалось сбоку над самым ухом, и я вздрогнул.

- Что?

- Похоть, говорю, - это был молодой человек, который несколько минут назад снимал весь балаган на камеру. Он сосредоточенно осматривал пыльный телефон, на котором явственно виднелся отпечаток подошвы. - Вот же люди! Телефон-то что им сделал?

Я непонимающе нахмурил лицо.

- Чувство, которое ты видел, - это похоть, - ответил парень на мой незаданный вопрос. - Видел ведь, как у них у всех лица скривились. Это уже не жадность, это намного больше, азарт битвы, страсть, пыл, жажда крови... Не знаю, как это еще назвать.

- Ты уже видел такое раньше? - догадался я.

- Навалом, - спокойно ответил молодой человек. - Я блогер, снимаю разные забавные видео, потом выкладываю в соцсети, чтобы людям чуть повеселее было. Когда началась вся эта беготня с сахаром, я начал ходить по «Ашанам» да «Пятерочкам». Думал, что это в Москве и Питере с ума сходят, а глянь-ка - и в нашем городе нашлись охотники за сахаром. Это уже третий магазин, в котором я нашел, что снимать.

Парень вздохнул, посмотрев на исцарапанный телефон, привычным жестом протер экран и засунул его в карман. Как будто у него каждый день телефон падает разгоряченной толпе под ноги.

- Илья, - он с готовностью протянул мне руку.

Я автоматически ее пожал, все еще раздумывая о том, что увидел. На несколько секунд между нами повисло молчание, а потом откуда-то сбоку вынырнул Мотя и брякнул:

- Да писака он! Книжки пишет. Видишь ведь, как тормозит.

Илья оценивающе оглядел Мотю с ног до головы, но, наверное, не нашел его интересным и тут же о нем забыл.

- Писатель, говоришь? - заинтересованно проговорил он. - А о чем пишешь?

- Да так... - скромно ответил я. - О разном.

- Вот веришь или нет, - горячо начал Илья, - всегда хотел познакомиться с писателем. В детстве книги очень любил, даже рассказы и стихи писать пробовал, но нет у меня к этому таланта: слова просто в предложения не складываются. Зато нашел себя в блогерском деле: какой-никакой, а контент создаю. Хотя площадок становится все меньше и меньше, - уныло добавил он.

Вдруг Илья наклонился ближе ко мне и заговорщически прошептал:

- Ты чего здесь? Купить что-то хотел? Так ты купи, а потом давай на улице встретимся? Ты как? Я просто ни одного писателя вживую еще не видел, интересно очень.

Слегка удивленный, я тем не менее кивнул. Илья довольно улыбнулся и, резко развернувшись, вышел на улицу. Проводив его растерянным взглядом, я потоптался на месте, не зная, куда идти и что делать.

- Чего тут не знать-то? Ты ж о воде ныл. Так покупай бутылку и пошли отсюда, - грубо напомнил Мотя.

- А, ну да... Пойдем тогда к витрине с водой, - я опасливо скосил глаза на кассы, где уже заканчивали расплачиваться за долгожданный сахар.

Мы прошли через весь магазин к голубеющим в стороне полкам, я быстро выбрал бутылку воды подешевле и направился к кассам. Скучающая продавщица, молодая брюнетка лет тридцати пяти с угольно-черными слипшимися ресницами и ядовито-розовой помадой на губах, как раз рассчитывала последнего покупателя. Им оказалась та самая тетка в шубе до пола. В ее продуктовой корзине одиноко лежала коробка сахара-рафинада - совсем не того, за который устраивалась битва. Но только я успел подумать, что, наверное, эта женщина оказалась лучше многих и отказалась сражаться с другими покупателями, как она раскрыла свою шубу и достала оттуда три трехилограммовых пакета сахара и с победоносным видом положила на их на транспортерную ленту. Мотя громко хохотнул и сорвался в надтреснутый кашель. Кассирша с равнодушно-уничижительным видом посмотрела на пакеты, а потом обвела взглядом тетку.

- Женщина, я это пробивать не буду, - гнусовато сообщила она. - Нельзя столько сахара в одни руки.

- Как это нельзя! - возмутилась тетка, тяжело вздымая свою обширную грудь. - Покажите мне закон, по которому нельзя!

- Нельзя, магазин так сказал, - раздраженно ответила кассирша.

- Покажите мне приказ! - не сдавалась тетка. - И дайте жалобную книгу! Вы не имеете права!

Кассирша устало вздохнула, приподнялась со своего места, взглядом нашла охранника и кивком головы подозвала его к себе. Он, такой же усталый, раздраженный и неулыбающийся, подошел к кассе.

- В чем проблема, женщина?

- Мне сахар не продают! - наябедничала она, чуть схолонув, но не уступая и пяди земли перед охранником.

- Не положено больше трех пакетов сахара в одни руки, - хмуро ответил он. - Либо оставляйте один пакет или коробку с рафинадом, либо мы вам ничего не продадим.

- Это незаконно! Какое право имеете? Да я про вас в интернет напишу, чтоб все знали, какой это магазин! - возмутилась тетка, но лица охранника и кассирши даже не дрогнули. Поворчав немного для вида, женщина все-таки убрала в сторону коробку с рафинадом. Кассирша равнодушно пробила пакеты с сахаром, назвала цену, взяла у тетки тысячную купюру и выдала сдачу.

- Хорошего дня, приходите к нам еще, - пустым голосом выдала она и отвернулась.

- Приду, как же, - проворчала тетка. - Когда рак на горе свистнет, вот тогда и приду.

Она запахнула шубу, взяла в одну руку два пакета, в другую один, и, пошатываясь под тяжелой (девять килограмм!) ношей, направилась к выходу. Когда кассирша начала пробивать мою бутылку воды, я вдруг заметил, как тетка напоследок повернулась к нам, и по ее лицу разлилось счастливое и довольное выражение, в котором я тут же уловил ту самую гримасу чудовища. «Похоть», - сам не зная почему, повторил я про себя слова Ильи.

Когда я вышел из магазина, Илья стоял на стоянке и курил, выпуская серые клубы дыма. Увидев меня, он улыбнулся и призывно помахал рукой, как будто мы знакомы уже лет десять, не меньше. Я в ответ тоже растянул губы и почувствовал энтузиазм: после увиденной в магазине сцены так хотелось пообщаться с нормальным человеком.

- Ну что, писатель, тебе сейчас куда? - жизнерадостно спросил Илья.

Я вопросительно посмотрел на Мотю, тот равнодушно пожал плечами - мол, никаких важных дел у нас все равно нет, так что иди, куда хочешь. Я неопределенно махнул вниз по тротуару.

- Туда.

- Ну здорово! - образовался парень. - Мне тоже в ту сторону. Офис там снимаю. Ну как офис - комнатушка со звукоизоляцией и компьютером. Мелкая, а обходится знаешь, как?

Я покачал головой.

- Дорого. Приходится подрабатывать, а то давно бы ласты с голодухи склеил.

- Ты видео снимаешь? - спросил я.

- Да, но не только. Наблюдаю, снимаю и пишу о нашем городе: как тут люди живут, куда ходят, где работают и отдыхают. О проблемах говорю: за это мне, конечно, часто прилетает. О природе пишу: недавно написал, какие у нас березки красивые растут на месте детского сада, на который куча денег была выделена, так меня потом месяц под дверью караулили всякие уголовники...

- Ого! - не сдержавшись, восхищенно выдавил я. - Так ты что-то типа борца с коррупцией?

- Ну... - скромно потупился Илья. - Борцом меня, конечно, не назвать... Но стараюсь делать все возможное, чтобы в моем городе стало лучше жить.

- Здорово! - с искренним восторгом в голосе воскликнул я. - А еще что-нибудь расскажешь? Мне как писателю подобные сюжеты могут пригодиться.

- Дай подумать... - Илья наморщил лоб и некоторое время замолчал, припоминая. - Вот, например, история полтора, что ли, года назад была. Два парня, девятнадцать и двадцать лет, приехали сюда из деревни, которая тут недалеко, километров пятьдесят, дворов десять, бедная, как церковная мышь. Приехали эти парни сюда, до этого в столице области никогда не были. Зашли в первую попавшуюся «Пятерочку», украли что-то по мелочи: то ли жвачки, то ли шоколад какой. Охранник это увидел, вызвал ментов, те увезли парней в ОВД. Что там было, никто не знает, но я подозреваю, что их заставляли признаться в других кражах. Как итог: двадцатилетний парень в реанимации оказался, избитый, со сломанной рукой, сотрясением мозга и порванными кишками. А второй, девятнадцатилетний, - на несколько этажей ниже, в морге. Родители его рассказывали, что на теле сына места живого не было - все синее и поломанное. Я статью об этом написал, у себя в блоге выложил, в местные газеты отправил - но ничего, никто даже не почесался.

- А что те менты? - потрясенно спросил я.

- А что менты? Они там что-то разворовали, их под шумок и уволили. Встретил тут недавно одного из них, спросил, не стыдно ли, что пацана за жвачку угробил, а тот посмотрел на меня, глаза забегали, что-то пробормотал и слинял. Не бежать же мне за ним... - Илья помолчал некоторое время, а потом добавил: - Слушай, а хорошая идея! Опиши этот случай в своей книге. Пусть хоть где-нибудь память о пацане останется.

- Опишу, - согласился я, потому что история на самом деле так и просилась на бумагу, и парня было очень жалко. - Одна проблема - я понятия не имею, как устроены наши ОВД изнутри.

Илья коротко хохотнул:

- Проблема была бы, если бы ты это хорошо знал. Сам же знаешь наше правило: увидел мента - переходи на другую сторону дороги и на всякий случай застегни все карманы, иначе узнаешь о жизни ОВД непосредственно от самого источника. А так можешь в интернете почитать - историй подобных много.

Некоторое время мы шли молча. Я с внутренним ужасом думал о парне, оказавшемся не в том месте не в то время, за что поплатился жизнью. Кажется, я что-то читал подобное месяца три назад, но вскользь и не обратил особого внимания. Как же так могло случиться? Почему новости о пытках и смерти не вызывают уже во мне удивления, достаточного, чтобы задержаться на них подольше, а не просто прочитать заголовок, зевнуть и листать дальше?

- Ты делаешь очень полезное дело, - вернувшись в реальность, пробормотал я. - И ты очень смелый.

- Да ничего особенно важного, - отмахнулся Илья, - так, статью написал, делов-то. Ты вот другое дело. Писатель! О чем пишешь? – снова спросил он, видно, забыв, что повторяется.

- О всяком-разном, - на меня напала стеснительность. - Сейчас об Афганистане.

- Ничего себе - по мелочи! Об Афганистане - в смысле об Афгане? О войне? Вот это ты мощно! Мой отец в Афганистане воевал, в нескольких командировках был. О войне не любит рассказывать, сколько я ни уговаривал, все молчит. А ты вон решил написать об этом книгу! Слушай, пришли мне, когда допишешь! Я и отцу покажу.

Я почувствовал, как залились краской щеки. Писатель-то из меня так себе: ни одной книги не то что не опубликовал, даже не написал, единственная, про Афган, так и не хочет подходить к логическому концу. Так что сомневаюсь, что Илья дождется. Тем не менее я промямлил что-то утвердительное и на всякий случай еще и кивнул. Илья довольно хекнул и продолжил:

- Отец - военный, но я в молодости глупый был, не слушал его. Он же мне все время говорил на военного идти. А я тогда думал: нафига мне тратить лет пять в казарме, кирзовых сапогах и муштре? Пошел в какой-то колледж экономический, за два года выучился, но даже сейчас не знаю, на кого. Что-то там с менеджментом связано, а я, если честно, что такое менеджмент, даже не представляю. Блогерством вот занялся, видео снимал сначала, потом посты начал писать, вроде неплохо пошло. Денег на одного меня хватает. Только вот я думаю в последнее время: сыну кадрового офицера в такое время нельзя сидеть и снимать видосики, - Илья с хрустом в суставах сжал кулаки.

- В какое время? - не понял я.

- В наше тяжелое время, - парень посмотрел мне прямо в глаза и подмигнул, даже не сомневаясь, что я его пойму.

Нехорошее предчувствие зародилось у меня где-то под ложечкой и дошло до самых пяток.

- Что ты имеешь в виду? - осторожно уточнил я.

- Ну слушай, - начал Илья, и его глаза маниакально заблестели. - Я тут подумал и решил: надо контракт подписывать. Не могу спокойно сидеть, когда наших там бьют. Не по-православному, не по-христиански это. Я пока только отцу сказал, а он прямо грудь колесом выпятил, когда узнал, радовался.

- Радовался? - непонимающе пробормотал я. - Чему?

- Ему же не нравилось, что я делаю. Я имею в виду, блоги, видео, посты - вот это все. Все уши мне прожужжал: мол, найди работу нормальную, а не херней занимайся. Не понимал он этого. Сам же наверняка знаешь: для стариков блогерство - то же самое, что тунеядство. Лучше впахивать в три смены где-нибудь на производстве, чем хорошо подумать головой, сделать крутой контент и получать деньги. Ссорились мы постоянно из-за этого. Он меня и заставил идти в этот экономический колледж. Думал, что никогда уже не помиримся. Но когда он услышал о моем решении, сказал, что наконец голову свою в заднице нашел, - беззаботно хихикнул Илья, но я почувствовал, как для него были важны эти слова. Мне стало неловко, как будто я посмотрел в замочную скважину дома, в которой живет незнакомая семья. Я замялся, всей душой не желая продолжать эту тему, но все же не выдержал и спросил:

- Ты только из-за этого хочешь подписать контракт? Из-за отца?

- Нет, конечно, - легко ответил Илья, как будто речь шла о завтрашних шашлыках. - Нет, просто не могу же я сидеть спокойно, когда там хохлы наших убивают.

- Может быть, - осторожно начал я, - мы всего просто не знаем? Что, если нас обманывают? А ты, если поедешь, то вернуться так же легко не сможешь.

- Я и не собираюсь легко возвращаться, - бодро ответил Илья. - Уж если возвращаться, то только победителем, перестреляв всех этих хохлов.

- Ты же о людях говоришь... - начал было я, но Илья меня перебил:

- Да какие это люди! Хохлы они, а не люди! И их недострана такая же - мы все это время с руки кормили и поили, а они, видишь ли, решили лучше нас жить. Да кто их пустит в этот Евросоюз, уродов генетических? Там и своих хватает.

Илья вдруг остановился около пожилой женщины, которая шла навстречу нам, держа в руках тяжелые сумки, и жизнерадостно воскликнул, улыбаясь во весь рот:

- Что, красавица, помочь дотащить сумки?

- Да что ты, милок, какая я тебе красавица, - кокетливо разулыбалась женщина, - старше тебя лет на сорок! Сама дотащу, не переживай, мне тут минут пять до квартиры.

- Ну как знаете, - отсалютовал ей Илья и снова повернулся ко мне. - Так о чем там мы?...

- О войне, - потрясенно ответил я.

- А, ну да. Так вот, писатель, не будет нам тут нормальной жизни, пока хохлов не приструним и америкосам не покажем, где раки зимуют. А то те ведь думают, что если хорошо живут, так значит лучше нас! Они ведь, идиоты европейские, не понимают, что для нас главное. Что нам не нужна их хорошая жизнь - мы все за Родину умереть готовы. Для нас главное, чтобы другие жили так же.

- Так же - это как? Как мы? Зачем? - недоуменно спросил я. Ну не может же это быть правдой!

- Как зачем? Вот вроде писатель, а вопросы дурацкие. Чтобы все были равны, - просто ответил Илья.

- В смысле? - не понял я.

Илья остановился, повернулся ко мне и расплылся в широкой улыбке. Мы встретились взглядами, и меня вдруг прошиб холодный пот: в его глазах я увидел то же безумие, ту же жажду, что и у участников битвы за сахар. Его лицо замерло в жутковато-добродушной ухмылке, будто остекленело. «Похоть», - опять промелькнуло у меня в голове. Илья выдохнул, а потом заговорил - с такой горячностью и страстью в голосе, что я передернулся.

- Мы Великую Отечественную выиграли, у нас ресурсов хоть жопой жуй, на алмазах да на золотое сидим, а все равно беднее всех! Как это может быть? Да, у нас нет у нас своих Масков да Цукербергов - ну и не беда! Справедливость всегда восторжествует! А если нет, то мы ей поможем. Подняться до них мы не сможем, а вот их опустить до себя - легко! Все должны быть равны. Мы несем равенство - танками и автоматами. В этом наша природа, наша жизнь, наша религия, смысл нашего существования. Без этого нас нет.

Он, кажется, даже не заметил, что я напрягся, как гитарная струна, которая вот-вот лопнет.

Илья отвернулся от меня и некоторое время смотрел в небо с той же жуткой пластиковой улыбкой, подставляя лицо первому весеннему солнцу. Потом потряс головой, осмотрелся и вдруг заметил на клумбе рядом с одним из домов облезлого матерого кота. Тот смотрел на нас своим немигающим взглядом, как будто делал ставки: подойдем или нет.

- О, смотри какой котик, - умилился Илья. - У меня где-то там еда была - для своей кошки купил, ну да мне не жалко, - с этими словами он покопался в своем рюкзаке, вытащил оттуда два пакетика с мясным кормом, разорвал их и вывалил все перед носом кота. Тот, пронзительно мяукнув, обнюхал куски мяса и с жадностью набросился на еду. Довольный, Илья встал и сказал:

- Люблю добрые дела совершать. Сделаешь здесь, может и там аукнется, - подмигнул он мне, показывая пальцем в небо.

- Аукнется, не переживай, - буркнул Мотя слева от меня, и я от неожиданности даже подпрыгнул - совсем забыл об ангеле.

- Ну что, писатель, - так же жизнерадостно заговорил Илья, - прощаться, что ли будем... У меня офис здесь, вон в том здании, за углом. Ты меня поищи после войны, если вернусь, я тебе много интересного расскажу. Будет у тебя две книги: одна про Афганистан, вторая - про Украину. Будешь хроникером нашего величия! Слышал я такую теорию, что у каждой эпохи своя литература и свой поэт. Надеюсь, поэтом нашей эпохи станешь ты, писака! И, надеюсь, упомянешь меня в своих книжках!

Я не нашелся, что ответить. Илья протянул мне руку, я ее автоматически пожал, почти ничего не соображая. Напоследок он еще раз кивнул широко и по-мальчишески улыбнулся и, беззаботно насвистывая, пошел от меня в сторону офиса. За ним, жалостливо мяукая, направился облезлый бездомный кот.

Я проводил его взглядом, а потом безмолвно повернулся к Моте. Тот с невинным видом смотрел на меня и молчал, оставив мне право подать голос первым. В голове было удивительным образом пусто, поэтому, не придумав ничего лучше, я криво улыбнулся, как будто воспринял все в шутку, и спросил:

- Это что сейчас такое было?

Мотя в ответ, так же, как и я, слепил неестественную, нарочито-удивленную улыбку, которая вместе с серьезным, изучающим взглядом заставила меня заёрзать.

- Это ты мне скажи, - с беззаботным смешком проговорил он. - Ты же тут живешь. Я уже говорил: меня в этом городе лет десять не было.

Я застыл на месте, забыв даже о бутылке воды в руках и мучающей жажде. Бабки, устроившие битву насмерть за пакет сахара, мать, которая боится за свое спокойствие больше, чем за жизнь сына, Илья - адекватный молодой парень, который вдруг заявил, что хочет идти в другую страну и убивать людей... Что происходит? Это, наверное, какая-то ошибка, так не может быть... Наверняка я просто не знаю всей истории...

Сбоку раздалось ехидное пофыркивание, вернувшее меня в реальность.

- Я... Я не знаю... - огорошенно сказал я, все же стараясь сохранить на лице подобие насмешливой улыбки. - Это все очень странно. Но ты же знаешь... Ты говоришь, что был здесь раньше! У нас хороший город! Он, может быть, не такой большой, как Москва, и не такой красивый, как Питер, но здесь живут хорошие люди! Люди, которые... Которые не убивают... - потрясенно закончил я, осознавая всю нелепость фразы и ситуации: мне приходится оправдываться и доказывать ангелу, что земля круглая, а луна сделана не из сыра, только из-за того, что мы, по-видимому, выбрали не очень удачное время, чтобы зайти в магазин.

Ангел в ответ лишь подчеркнуто участливо кивнул, всем видом показывая, что мне лучше знать. Почему-то это напускное добродушие и вежливость вкупе с внимательным холодным взглядом вывели меня из себя.

- А что? Ты не веришь?

- В то, что мы сегодня встретили всех самых ужасных людей города вместе и сразу? Конечно, верю, - Мотя снова издевательски закивал, и у меня уже не осталось сомнений.

- Да, так и есть! Это случайность! Не может этого быть. И вообще - какое ты имеешь право судить этих людей?

- Никакого, - просто ответил ангел. - Я и не сужу. Просто заметки делаю.

- И что же ты заметил?

- То, что тебе не понравится.

- Что же мне не понравится? - ярость вдруг заклокотала у меня в горле, я почувствовал, как начинаю трястись. - Ты ведь ничего о нас не знаешь! Сколько ты здесь?..

- Тридцать лет, - услужливо подсказал Мотя.

- Тридцать лет! А эти женщины, о которых ты делал свои заметки, - я презрительно изобразил кавычки пальцами, - ты знаешь, через что они прошли? Не только эти тридцать лет, которые, как ты и сам говоришь, были не так чтобы не на курорте отдохнуть! Может, кто-то из них и Сталина застал! Они брежневский застой пережили, их братья или дети Афган и две Чечни прошли. Чернобыль видели! На их глазах вся жизнь перевернулась, когда Советский Союз распался! Они буквально себя по кускам собирали, пока их обворовывали все, у кого только руки дотянулись, пока использовали как подставку для нового государства. Никогда здесь хорошо не жили! И, видимо, не будем. Так что же, теперь ты будешь их судить за то, что они за сахаром в очередь выстроились? Не смей их сейчас в чем-либо обвинять!

- Я же сказал - я не обвиняю, - ничуть не смутившись, ответил Мотя. - С бабками все понятно: жизнь тяжелая, государство так и норовит ударить пониже спины, и далеко не ножом. Мне другое интересно: что ты скажешь про Наташу и Илью?

- А почему я должен что-то говорить? - злобно прошипел я, скрывая под раздражением то, в чем боялся признаться самому себе: мне нечего про них сказать.

- Потому что ты писатель, - серьезно ответил ангел, перестав наконец корчить рожи. - Ты здесь затем, чтобы говорить. Говорить и объяснять, а если надо - то кричать. Ты - это зеркало. Нельзя увидеть, что ты измазался в грязи с ног до головы, если твое зеркало с дефектами.

Я промолчал. Ярость на Мотю,сжигавшая все нутро, незаметно исчезла, оставив после себя горечь, сосущуютоску и одну мысль, больно скребущую грудь своими коготками, как крыса мешок сзерном. Я ведь и на самом деле не знал, как объяснить все то, что я услышал отНаташи и Ильи.