Глава 1. Незнание
Я растянулся на чем-то мягком, воздушном и прохладном, блаженно раскинув руки по сторонам. В глаза под закрытыми веками бил острый ослепляющий свет, но открывать их совершенно не хотелось, поэтому я просто счастливо зажмурился, пытаясь стряхнуть с лица солнечного зайчика. «Интересно, где это я?» - промелькнуло у меня, но я тут же забылся, ощущая приятную тяжелую лень в каждой мышце тела. Как будто я медленно плыл по воздуху, подчиняясь струям ветра и балансируя руками-крыльями, как какой-нибудь скат в водах океана. Внезапно где-то в стороне раздалось шипение, и источник резкого света заслонило что-то темное. От неожиданности я вздрогнул всем телом, отчего мышцы резко взвыли от боли, и быстро подтянул руки к себе, словно пытаясь ухватить большой и мягкий свёрток, который рыбкой выскользнул из моих пальцев. Я слепо пошарил вокруг себя в его поисках, но было уже поздно. Внезапно к горлу подступило тошнотворное ощущение стыда: я должен был удержать его, потратить на это все силы, если надо, умереть за это, но вместо этого я всего лишь взмахнул руками.
Лицо залило обжигающей краской, руки задрожали. Приятные струи воздуха вдруг стали холодными и пронизывающими, как будто меня трогали чьи-то склизкие тонкие пальцы.
- Но я же не знал! - не выдержав, громко проорал я, надеясь, что узел стыда на моем горле станет менее тугим. Но вместо этого спазм сдавил все горло, и мне стало тяжело дышать.
- Я не знал! - просипел я из последних сил, пытаясь нащупать руками хоть какую-то точку опоры.
- Чего не знал? - неожиданно раздался веселый голос над моим ухом, и я снова дернулся, как будто через меня пропустили электрический ток, и осторожно открыл глаза...
Чтобы тут же закрыть их и дико заорать от страха.
- Ну чего голосишь? - миролюбиво прокричал Мотя, пролетая мимо меня и размахивая руками, похожий на парящего страуса. - Облаков никогда не видел?
Мои кишки подхватило, как будто они остались где-то наверху и сейчас упадут мне на голову, дикий крик застрял в горле. Я забормотал руками и ногами в тщетной попытке зацепиться хоть за что-нибудь - но за что можно было зацепиться, летя мимо пышных, как вата, облаков вниз с огромной скоростью? Разве только за пролетающий по счастливой случайности мимо самолет, но, к несчастью, его не наблюдалось. Я падал вниз, за спиной не ощущалось парашюта, и в затуманенную ужасом голову пришел дурацкий вопрос: сколько времени понадобиться на то, чтобы отмыть асфальт от моих вывалившихся мозгов?
- Немного, минут десять, - жизнерадостно откликнулся Мотя, пролетая мимо в уютной позе человека, пришедшего домой после работы и задремавшего на диване с газетой в руке. - Мозгов у тебя не то чтобы очень много, если шлангом, так работы вообще на пару минут. Другое дело - кости, кишки да кожу собирать, это уж, конечно, подольше выйдет.
- Ааааа!
- Та не верещи! - скривился Мотя. - Мы тут с тобой вдвоем, а шуму от тебя, как будто целый хор монашек из самолета выпал! Расслабься и получай удовольствие в последние секунды жизни...
- ААААА!!!
- Да шутка это! Уж и пошутить нельзя! Я ж говорю - расслабься!
Расслабься! Легко сказать, когда с каждым мгновением земля подступает все ближе, как сковородка, которая вот-вот ударит по лбу. Я почувствовал, как ужас сковал тело и мысли, не давая пошевелить ни единым пальцем, и все, что мне осталось, - безнадежно смотреть, как неизбежно земля становится все ближе и ближе. Еще несколько секунд, и мой город запомнит меня не великим писателем с памятной табличкой на школе, в которой я учился, а пятном на асфальте.
В стороне от меня, счастливо размахивая руками, похожий на хорошо откормленного гуся, пролетал Мотя, не прекращая болтать о чем-то своем:
- Я, конечно, бегать тоже могу - я ж ангел! Но вот летать - летать, мой друг, это непередаваемое удовольствие! Вы тоже летаете - ну как? пытаетесь летать -, но на этих ваших самолетах и вертолетах вы даже не понимаете всей прелести. А вот представь: летишь ты на своих крыльях, чувствуешь, как каждое перышко ветер через себя пропускает, мимо облаков или просто по чистому небу, смотришь вверх, - там солнце, смотришь вниз - там океан... И знаешь, прямо петь хочется оттого, какой этот мир прекрасный! А еще лучше, когда летишь через грозовой фронт! Представляешь: гром гремит, молнии сверкают, природа как будто с ума сошла, а ты летишь и понимаешь: даже в этом сумасшествии своя красота: дикая, необузданная, своевольная... А потом раз, и все - тишина, мир спокойствие... Знакомо тебе это?
- АААА!!!
- Да ну тебя, - отмахнулся Мотя. - Весь философский настрой сбил. Руки прижми.
- ЧТОААААА?!
- Руки, говорю, к себе прижми! Как стойкий оловянный солдатик! Вот так. Теперь сгруппируйся! Да не так, а как будто бомбочкой в воду ныряешь! и глаза пошире открой!
- ЗачееАААА!!!
- Чтоб надолго в памяти осталось! Когда еще после падения с высоты двух километров сможешь хоть что-нибудь вспомнить?
- Чтоааа!!!
Но Мотя не ответил, лишь ловко кувыркнулся в воздухе и оказался лицом к земле. Я взглядом проследил за ним, но тут же вернулся к земле. Еще несколько мгновений - и меня расплющит по асфальту. О чем положено думать на пороге смерти? И почему перед глазами не проходят кадры из жизни, а видно только зеленый парк, приближающийся с неотвратимостью тапка к зазевавшемуся таракану? Нужно что-то побыстрее придумать... Что-то типа «Как же жаль, что я так мало занимался благотворительностью и ни разу не побывал на Байкале». Что ж, ладно, ничего другого в голову не приходит, сойдет и так...
Парк все приближался, вот я уже мог разглядеть людей, спокойно гуляющих по дорожкам и не знающих, что мгновением позже на земле станет на одного человека меньше... Вот уже многоэтажные дома чуть в стороне выравниваются со мной... за ними деревья...
Не выдержав больше, я заорал в три раза громче, почти выплюнув голосовые связки, задергал руками в воздухе в тщетной попытке зацепиться хоть за что-нибудь и, отчаянно болтая ногами, со всей дури ласточкой влетел в старый фонтан на площадке в самом центре парка. Тонкий лед с драматичным хрустом разъехался, и я провалился с головой в талую прошлогоднюю воду.
В рот и нос забилась мутная затхлая вода с водорослями. На целую вечность я потерял, где земля, а где небо, а когда, сам уже ничего не осознавая, вынырнул, попеременно отплевываясь и отчаянно вереща, вдруг понял, что мой полет закончился, и я уже на земле. Я встрепенулся, онемевшими руками ощупал себя... Вроде все на месте, ничего не потрескалось и не разлилось... И только тут понял, что я все еще ору, как резаный. Две бабки с дальней скамейки подпрыгнули и засеменили прочь, недобро поглядывая на меня и бормоча что-то про запойных наркоманов. Как будто даже не заметили, что я только что упал в их дурацкий фонтан с неба!
Продолжая орать и не понимая, как остановиться, краем глаза я увидел шевеление в стороне и повернул туда голову. Перед моим взглядом легко и грациозно, как лебяжье пёрышко, запорхал Мотя и мягко приземлился на асфальт, как будто это не он только что пролетел несколько километров вниз без парашюта. Довольно ухмыльнувшись, когда его ноги тверд встали на землю, он подошел ко мне и меланхолично проговорил:
- Ты чего орешь? Ничего же не случилось!
От изумления я наконец закончил орать и подавился собственными слюнями.
- Что? - откашлявшись до боли в лёгких, выдохнул я. - Н-ничего не случилось?!
- Ну да, ничего особенного, - пожал плечами Мотя. - Полетали слегка...
- Полетали слегка? - хриплым голосом проговорил я, словно во сне вспоминая, как мимо меня пролетает кучевое облако. - Слегка?! Да я чуть не умер со страха!
- Ну ведь не умер! - легко сказал Мотя, миролюбиво протягивая мне руку. - Не умер бы, я же тебя подстраховывал. А у меня, знаешь ли, крылья есть.
- А предупредить было нельзя? - истерично тоненьким голосом проорал я, все же ухватываясь за руку Моти трясущимися скользкими от пота пальцами.
- Можно, - беззаботно ответил он, помогая мне встать, - но тогда, согласись, было бы не так весело! - и он широко растянул губы в довольной улыбке, глядя на мое бледное - ни единой кровинки - лицо.
- Так тебе было весело? - прошипел я, чувствуя, как подо мной дрожат ноги, которые, кажется, так и не поняли, что я остался жив. - А знаешь, как мне было?
- Не знаю? Как? - с притворной взволнованностью спросил Мотя.
- Как? КАК?! Да я чуть не обгадился со страху! Я уже с жизнью попрощался! Думал, что от меня останется только большое пятно на асфальте!
- Ага, я помню, - расхохотался Мотя. - Забавно было слушать твои мысли!
Вспыхнув и от ярости не придумав, что ответить, я на все еще нетвердых ногах проковылял к нему и со всей дури вмазал кулаком по его заросшему подбородку. Мотя даже не шевельнулся, а моя рука взорвалась такой болью, что я тут же пришел в себя и успокоился. Пробормотав сквозь зубы пару-тройку нецензурных слов, я ногами отшвырнул от себя упавшие в фонтан прошлогодние листья и заковылял к его краю. С третьей попытки перекинув ногу через грязный, в растрескавшейся побелке, каменный бортик, я с усилием перелез через него и вывалился с противоположной стороны на покрытый упавшей листвой асфальт. Отдышавшись, я открыл глаза и снова увидел перед собой огромную руку с желтыми кривыми ногтями.
- Ну теперь ты доволен? Мне тоже было немного больно, - скривив губы в подобии извиняющейся улыбки, добродушно сказал Мотя.
Бросив на него выразительный взгляд вместо ответа, я опять схватился за его руку и, пошатываясь, встал.
- Это хоть стило всего? - уже более миролюбиво спросил я.
- О, ты даже не представляешь! - довольно откликнулся Мотя. - Я так смеялся, что чуть вместе с тобой за компанию не описался!
- Все ангелы такие, как ты, или есть и нормальные?
- Большинство - нормальные, но их нормальность тебе вряд ли понравится, - уже серьезно ответил Мотя.
- Почему? Всем нравится нормальность. И не всем нравится лететь вертикально несколько километров без парашюта и не знать, что все это шутка. Это теперь будет мой обычный способ передвижения?
- Нет, это только на первое время. Чтобы ты окончательно поверил, что я не человек, - беззаботно ответил Мотя.
- Ты в следующий раз, уж пожалуйста, просто скажи, и я поверю во все, что угодно. Даже в то, что солнце встаёт на западе и заходит на востоке, а ночью выключается и спит под одеялом, - стараясь говорить спокойно, но все еще переполненный невысказанными ощущениями и чувствами, пробормотал я.
- Договорились, - легко ответил Мотя.
Я пристально на него посмотрел, убедившись, что мы действительно договорились, а потом огляделся по сторонам. Мы были в одном из скверов моего города. Я часто гулял здесь, когда возвращался из университета домой, и поэтому не мог спутать его ни с каким другим местом. Солнце, все еще яркое и теплое, уже повернуло к западу, купая в предзакатных лучах подтаявшие колючие сугробы. По тротуару медленно шли люди, подставляя уставшее после рабочего дня лицо легким порывам ветра. На мгновение воспоминания о беззаботных университетских днях щелкнули где-то внутри, и я вздрогнул. Тогда меня еще не терзало это бесконечное сверло в груди. Я тут же повернулся к Моте:
- Ты вроде говорил, что мы должны пройти путь Данте?
- Да, - тут же ответил Мотя.
- Тогда почему мы не в Аду? Где души людей, которые сейчас страдают, потому что тогда не знали о Христе? Первый круг, лимб и все такое?
- В Ад нам пока рано, - сказал Мотя. - Там очередь большая, много желающих сверху на экскурсии... Запись за полгода. К тому же там эти проверки постоянные, соблюдение технологий прожаривания, чтоб толщина котлов была правильной и чтобы эти черти весь бюджет себе на дворцы да на бассейны не перевели... В общем, пока все документы подашь и справки подпишешь, пока все печати получишь... Сам знаешь, в России же живешь.
- Э-э-э... Ну да... - неуверенно протянул я.
Мотя хмыкнул:
- Значит, в очереди стоять не впервой.
- Так я не попаду в Ад? Тогда зачем это все? - удивлённо спросил я.
- Попадёшь, только не сейчас, слегка попозже, - уклончиво ответил Мотя. - Когда я получу отмашку от Главного.
- Главного?
- Да, Главного. А сейчас нам надо идти туда, - и Мотя указал вперёд неширокую асфальтовую дорожку, делящую парк на две части.
- Но я не понимаю...
- Ничего, потом поймёшь. Время у нас пока есть, - туманно ответил Мотя, глядя на часы, которые вдруг оказались у него на руке. - Пошли.
- Но почему именно туда?
- Потому что я так сказал, - твёрдо ответил Мотя и решительно зашагал по дороге
Я догнал его только через несколько секунд.
- А еще говорят, что у нас есть свобода воли, - проворчал я, стараясь вписаться в быстрые шаги Моти.
- Есть, куда же она денется, - ответил Мотя. - просто если бы я решал... - он остановился, не договорив предложение. Я чуть помедлил, ожидая продолжения, но его не последовало.
- Если бы ты решал - то что? - не выдержал я.
- Ничего. Долго рассказывать, - буркнул Мотя и машинально потянулся к красному бантику на спутанных волосах. Я открыл рот, чтобы задать еще с десяток вопросов, но Мотя тут же меня перебил:
- Цыц! Мы не болтать тут высадились! Будешь столько времени рот проветривать - муха залетит.
«Мухи в начале апреля не летают», - обиженно подумал я. Значит, сбрасывать меня неизвестно откуда на высоте нескольких километров можно, а ответить на вопрос - совсем не бесполезный, кстати, ведь я до сих пор ничего не понимаю, - нельзя?
- Да, именно так, - подтвердил Мотя и первый направился по широкому тротуару, покрытому тонкой ледяной коркой.
Кипя от ангельской несправедливости, я догнал его и тяжело зашагал рядом. Некоторое время мы не разговаривали, и сумрачное молчание между нами нарушали лишь тихий шорох от шагов праздных гуляк да легкий свист ветра, запутавшегося в ветках. Сузив глаза, я тяжелым взглядом буравил затылок Моти и старательно молчал, всем своим видом показывая, как я отношусь к его диктаторским замашкам, и даже не успел отпрыгнуть в сторону, когда в меня вдруг со всей дури впечаталось нечто ярко-зеленое и шумное. От неожиданности я замахал руками и чуть не упал, поскользнувшись на застывшей луже.
- Андрюша! Ну что же ты под ноги не смотришь? - укоризненно прокричала подбежавшая к нам женщина, подхватила нечто за капюшон и потащила в сторону. - Молодой человек, ох, извините бога ради, не доглядела.
Зеленое маленькое нечто подпрыгнуло, вырвало капюшон из рук мамы и ускакало к скамейке. Я пригляделся и среди завалов зеленой ткани и синтепона разглядел раскрасневшееся лицо мальчика лет пяти, который, затаив дыхание, замирал у каждой лужи, осторожно носком сапога водил по тонкому льду и, когда тот неожиданно трескался и хрустел, возбужденно подпрыгивал от неожиданности и радостно вереща перебегал к другой.
- Андрюша! - снова воззвала к сыну женщина. - Осторожнее, это же лед! Поскользнешься и упадешь! Или провалишься, вдруг там яма подо льдом!
- Не пвовалюсь! - выкрикнул, не выговаривая букву Р, мальчик, - и не упаду!
Вдруг он остановился и с интересом взглянул на кусты сирени за скамейкой и тротуаром. Там, за бордюром талая вода собралась в большую лужу, которая под вечер покрылась тонкой коркой льда. Глаза мальчика тут же ликующие загорелись, он радостно взвизгнул и подбежал к ней.
- Андрюша, это глубокая лужа, не ходи туда! - только и успела крикнуть мама, как мальчик разбежался и изо всех сил прыгнул прямо в лужу. Лед хрустнул, но выдержал, а вот маленькие сапожки нет - мальчик поскользнулся и, от неожиданности взмахнув руками, упал и проехался несколько сантиметров на попе. Растерявшись и еще не почувствовав боли, он удивленно посмотрел на маму, и тут лед драматически хрустнул и растрескался, выпуская наружу холодную воду. Штаны и куртка мальчика мгновенно стали темно-зелеными. Почувствовав холод и боль, осознав, что произошло, мальчик скривил губы и заорал на весь парк.
- Андрей! Ну я же тебе говорила, что там лед, что там глубоко, что упадешь, - укоризненно, но совсем не удивленно сказала мама, подойдя к сыну и доставая его за капюшон из лужи.
- Я не зна-а-ал! - прорыдал мальчик. - Я не зна-а-ал, что там вода-а-а-а! И мне попу больно-о-о и сыро-о-о!
- Конечно, больно, - терпеливо отвечала мама, отряхивая своего сына от налипших прошлогодних листьев и грязи, - ты же на лед упал. Вот если бы слушался меня, то не упал бы.
-Я не знааал! - всхлипывая, повторил мальчик и протягивая маме поцарапанную ладошку.
- А теперь будешь знать. Давай я подую, и все пройдет, - женщина заботливо, хоть и устало, вытерла лицо Андрея носовым платком. Тот доверчиво протянул оцарапанную руку, и мать, аккуратно взяв ее в свои ладони, начала дуть.
- Ну как, теперь уже не больно? - спросила она через некоторое время, отпустил ладонь сына.
- Дааа...Нееет!... - всхлипнув, ответил Андрюша.
- Вот и хорошо, - удовлетворенно ответила мать и, взяв мальчика за руку, потянула его вперед по дороге. - Пойдем домой, нам с тобой еще ужин к папиному приходу готовить.
Мальчик кивнул и, бросив обозленный взгляд на лужу, засеменил своими короткими ножками за мамой.
Почему-то увиденная сцена меня очень заинтересовала, и я машинально, как и всякий писатель, оставил мысленную зарубку: вот что можно описать, вот что будет интересно - обычная зарисовка из жизни, без вселенских страстей и ужасов, но такая простая и понятная, а вместе с этим объемная, не уступающая по глубине трагедии солдата на войне. И без этих всяких «сухих глаз в сухом небе Афганистана». Я уже потянулся в карман за телефоном, как вдруг Мотя тяжело вздохнул и хмыкнул.
- Все вы как этот Андрюша, - проговорил он. - Не знаете ничего - да даже сотой доли от всего мира не знаете! - и все равно так же с разбегу прыгаете на лужу, а потом плачете, что вас не предупредили. Привязать бы вас всех к стулу, дать инструкцию по применению этого мира и заставить вас читать и заучивать наизусть! И экзамены потом сдать. Только не такие, как у вас сейчас, эти ваши ЕГЭ, а настоящие, чтоб без блата и взяток, а по-честному. А всех, кто не сдал, не допускать до участия в жизни. Прав на управление, так сказать, не давать.
Я промолчал, удивившись и не зная, что ответить. С одной стороны, это кажется разумным, и я сам об этом постоянно думаю, а Мотя - ангел (ну, или я сейчас просто активно галлюцинирую), а значит, несет нам волю Бога и спорить с ним вроде как неправильно. С другой стороны, все, что он говорит, как-то подозрительно похоже...
- Все это похоже на диктатуру, - не выдержав, выпалил я и замолчал, не зная, как продолжить.
- Диктатура и есть, - пожал плечам Мотя.
Я снова промолчал, пытаясь правильно подобрать слова. В богословии я особенно силен не был, что какие-то элементарные вещи знал, хотя и не был в них особенно уверен. Поэтому, поразмыслив, я все же тихо выдавил:
- Но ведь... Но ведь Бог, если он... если он есть, то он оставил нам свободу воли...
- Оставил. И куда она вас привела? - ангел кивнул в сторону маленьких семенящих ножек под желтой курточкой. - В ту же самую лужу. Вот только тут уж вы одними синяками не отделаетесь.
- Уж лучше синяки, - с жаром ляпнул я, - чем сидеть связанным по рукам и ногам и учить инструкцию по применению жизни вместо того, чтобы жить.
- Это ты сейчас так думаешь, - ответил Мотя с непонятной горечью, - когда еще пороху толком не нюхал. Сидишь себе в обставленной квартирке, по клавишам стучишь. Молодец, конечно, что стучишь. А вот когда припечет, сможешь ли так легко отказаться от этого?
- От чего? - не понял я.
- От своей квартирки. От клавиш. От мечты. От удобной жизни, в которой все есть.
Я снова замолчал, проверяя свои чувства.
- Смог бы, - через некоторое время твердо ответил я, - если бы был уверен в том, что я делаю это как свободный человек.
- Что ж, ты счастливец, раз так в этом уверен, - проговорил Мотя. - А я вот не смог. Не смог смириться со свободой.
- Как так? - не понял я. - Ты ведь ангел! Разве не ты должен нести нам Божественную весть о свободе?
- Должен. И я ее нес. Раньше, - мрачно ответил Мотя и замолчал, нахмурив лоб и о чем-то задумавшись.
Он как будто боролся с собой: говорить или не говорить? Наконец, решив что-то, он тихо заговорил:
- Когда я был на небесах, я был счастлив. Я бесконечно верил в мудрость Отца. Представляешь, как я радовался, когда вы появились? Как я гордился вами! Вашей способностью не подчиняться, делать выбор, решать. Как будто я нашел в лесу маленький росток, а он на моих глазах вырос в могучий дуб, который не склонится перед ветром и бурей. Но потом я оказался здесь, на земле. И понял одно: свобода воли, ваш дар, которым нас обделили, - это же только идея! Она неживая, нематериальная, не чувствующая. Ее нельзя проверить: а вдруг она неправильная? А квартирка и клавиши на компьютере всегда имеют форму. Мечта имеет форму. У всего этого есть цвет, запах, ощущения... - Мотя замолк, глубоко задумавшись, и снова машинально потянулся к красному бантику на спутанных жестких волосах. - А у свободы формы нет.
- Я не понимаю, - честно сказал я. - Какая форма? Какой запах? У мечты не бывает формы. Она не более материальна, чем идея.
Мотя очнулся от задумчивости и посмотрел на меня. В его глазах промелькнула тень каких-то воспоминаний, но он и словом не обмолвился:
- Может, и хорошо, что не понимаешь, - ответил он. - Те, кто встал на перепутье и все понял, обычно хорошо не заканчивают.
- О чем ты?
- Неважно. О, смотри-ка, мы уже пришли!
«Куда?» - хотел спросить я, но не успел. В попытках понять, о чем говорит Мотя, я не заметил, как наш тротуар пересекся с другим, более узким, и прямо перед нами вышли две женщины, нагруженные пакетами и сумками. Не сумев вовремя среагировать и остановиться, я грудью наткнулся на одну из них и чуть не свалил ее с ног.
- Молодой человек, осторожнее! - недовольно сказала она, поправляя сумку на плече. На вид ей было лет пятьдесят, обычное, ничем не примечательное лицо сначала недовольно вытянулось, а потом негодующе скривилось - она увидела Мотю.
- Здрааасьте, - ангел растянул губы в щербатой улыбке, отчего его лицо сморщилось в устрашающей гримасе головореза.
Женщина со смесью страха и возмущения на лице отодвинулась от нас, взяла свою товарку под руку, и они быстро пошли вперед, периодически на нас оглядываясь.
- Что ж ты так бедных женщин, пугаешь, а, писака? - хмыкнул Мотя. - А с виду вроде интеллигентно выглядишь. Тебе бы помыться, что ли...
- Иди ты! Мог бы и предупредить, - возмутился я, но тут же отметил, что Мотя прибавил шагу и уже обогнал меня. Смиренно пожав плечами, я тоже ускорился, и мы почти догнали женщин, но они были так увлечены разговором, что не заметили нас.
- Так о каком перепутье ты говоришь? И почему там все плохо заканчивают? - спросил я у Моти, но тот не ответил, продолжая идти за женщинами и почти наступая им на пятки. Но странное дело: женщины как будто не видели и не слышали двухметрового бородатого мужика, идущего за ними, хотя всего лишь минуту назад крайне неодобрительно на него посмотрели.
- А ты знаешь, какие у Нинки шторки дома? - заговорщически спросила одна из них с яркими черными волосами, скрученными в узел на затылке.
- Знаю, Лена, и не говори, - ответила вторая, та, в которую влетел я. - Порой вечером заглянешь в ее окна, а там не шторы, а какое-то непотребство висит. Если бы моя квартира была, ни за что такие бы не повесила, только перед соседями позориться.
- Да, Наташ, да! - с жаром заговорила другая. - И моя доча все время говорит: Нинкина Дашка в школу в грязных брюках ходила, в брызгах вся. Видимо, машина где окатила, да так с тех пор и ходила в брюках с пятнами: мать-то одежду не стирала! И, главное, обе, что мать, что дочь: худые, серые, чуть-что сразу дергаются, как будто зашуганные. Из-за Нинки Дашка в окно и сиганула, наверно... У дочи в классе вчера траурная линейка была, потом весь класс стянули да на собрание отправили. Класска им там что-то про сострадание втирала. А моя доча-то вчера и призналась: жалко, конечно, говорит, Дашку-то, но она в классе синим чулком была, никто ее и не любил сильно.
- Да, я тоже слышала, - кивнула Наташа, махнув тонким хвостом слегка засаленных волос мышиного цвета. - Сына говорил как-то, что с Дашкой никто дружить не хочет.
- То-то и оно! Нинка воспитывала Дашку и, видать, плохо воспитала, раз такая же зашуганная и серая была, как мать. Жалко Дашку-то: ведь до чего мать довела, наверно, что с балкона решила сигануть. И Толика тоже жалко: мужик - кремень, мастер на все руки, красавец, сажень в плечах, я сама, когда молоденькой была, в него влюбилась даже. А он выбрал кого? Эту серую мелкую мышь, которая даже слова вставить в нормальный разговор не может. Да еще и дочь толком родить не смогла, после первой же беременности пустоцветом осталась. Не то что я, у меня вот и дочь, и два сына, и все красавцы. А ведь дети Толика могли бы быть, если бы тогда меня на Нинку не променял, - Лена гордо тряхнула своими черными волосами и перехватила пакеты.
- Ну, Толик-то тоже, говорят, не святой, - осторожно вставила Наташа. - Вроде, бывало, и Нинку, и Дашку поколачивал, так что соседи даже полицию пару раз вызывали.
- Да ну тебя! - отмахнулась черноволосая. - У них же в соседях эти интеллигенты вшивые, Ковали, они за любой подзатыльник полицию готовы звать. Грубое обращение с детьми, как же! А я вот думаю, что нельзя ребенку давать показывать свой характер, пусть знает, кто в семье главный, а то потом забот не оберешься. Как только показал характер, так его и ремнем по заду.
Наташа промолчала, лишь неопределенно пожав плечами, а Лена тем временем продолжила:
- Ну, может, и бил их Толик, да только всегда любя! Да и такую, как Нинка, как не побьешь? Мне самой ей стукнуть хотелось, когда в школе с ней встречалась: тихая, серая, слова у нее не выманишь, тьфу! - аж противно!. И Дашка наверняка такая же была. Вот Толик иногда и лупил... Но по-доброму, без синяков...
- Не знала я об этом, - тихо проговорила Наташа.
- Да и я не знаю! - тут же отозвалась Лена. - Это же только мысли мои задним числом. Никто не знал! Мало ли почему они по полу постоянно стучали. Ладно, пойдем, надо свечку за Дашкин упокой поставить.
Невольно прислушиваясь к разговору, я и не заметил, как мы дошли до конца парка. Точнее, до начала: впереди стояли высокие каменные ворота с тремя арками с узорными металлическими решетками. За ними открывалась просторная асфальтированная площадка для остановки автобусов и троллейбусов, а дальше, недалеко от парка, стояла церковь. Средней высоты, с желтыми стенами и белыми колоннами, расписанная, как пасхальное яйцо, она отливала золотом в последних лучах заходящего солнца. С разных сторон в нее стягивался народ, старательно маневрируя между бездомными, которые сидели прямо на асфальте или на ступенях перед порталом с протянутой рукой. Я вопросительно посмотрел на Мотю, не решившись спросить о том, куда мы идем, чтобы женщины не поняли, что мы их подслушали. Но Мотя лишь пожал плечами и продолжил свой путь, не отставая от них. Чертыхнувшись про себя, а потом извинившись, когда вспомнил, что Мотя слышит мои мысли, я пошел за ним.
Наша группа обошла танк, стоявший на постаменте в середине площади между главными воротами и остановкой (всегда интересовало, к чему здесь танк? Почему у нас в стране в самых разных и неподходящих для этого местах стоят танки?), перешла дорогу и вышла к церковному забору. Мимо неслись машины, с гудящим треском в рельсах проехал трамвай и затормозил на остановке, выпуская людей. Я мог говорить громко, не опасаясь быть услышанным, но все равно почему-то прошептал:
- Мы идем в церковь?
Мотя снова проигнорировал мой вопрос, и я, поникнув плечами, смиренно потопал за ним. Почему-то идея явиться в церковь в присутствии ангела (или излишне активной галлюцинации, кто знает?) немного смущала. Интересно, а много ли таких людей, которые посещают церковь в компании личного ангела?
- Я не твой ангел, - ворчливо отозвался Мотя. - Я свой собственный. А таких парочек, как мы с тобой, немного, но они есть. Хотя, честно сказать, не люблю я эти ваши церкви. Не продохнуть от ладана, и от золота вечно глаза слезятся. Еще и в некоторых церквях умудряются труп на общее обозрение выставить. Как будто вам Кунсткамеры мало.
- Как это - ты не любишь церкви? - удивился я. - Там же вроде того... Вся ваша братия...
- Вот поэтому и не люблю, - так же хмуро отрезал Мотя.
- Я немного помолчал, но не смог сдержать потока вопросов:
- А с тебя иконы пишут? Ну, знаешь, как с архангела Михаила... Или Гавриила, или ангела-хранителя?
- Ты знаешь, что в своем истинном виде у меня нет тела и куча глаз в самых неожиданных местах? Если ты не видел подобных икон, тогда нет, не пишут, - ёрнически ответил Мотя, а потом уже спокойнее добавил: - Про меня вообще мало кто знает. Только животные и растения, с которыми я всегда жил. Не вмешивался я в ваши людские дела, пока не попросили, только издалека наблюдал.
Я хотел спросить еще что-то, но две женщины, обсуждая Нину и ее покончившую жизнь самоубийством дочь Дашу, наконец дошли до ворот в церковный дворик. Искусно маневрируя между протянутыми руками бомжей, что говорило об их опытности, женщины накинули на головы платки, перекрестились, поднялись по ступенькам и вошли в церковь. Я неуверенно замер на паперти у портала, не зная, как мне поступить.
- Чего застрял? - тут же насторожился Мотя.
- Мне следует... Мне нужно... - на меня вдруг напало смущение.
- Что? - непонимающе спросил ангел.
- Ну ты знаешь... Перекреститься? Чтобы войти в церковь?
Мотя прищурившись посмотрел на меня, а потом вдруг громко фыркнул и сказал:
- А раньше как заходил в церковь?
- Просто заходил, - честно ответил я, ожидая грома и молний.
- Ну и сейчас так же заходи, в чем проблема-то?
В том, что я в первый раз в церкви с ангелом, который, вообще-то Божий вестник, хотел сказать я, но в это время Мотя усердно поковырялся в ухе желтым длинным ногтем, и фраза застряла в горле. Ангел с ехидцей крякнул, усмехнувшись моим мыслям, первым потянул на себя тяжелую деревянную дверь и вошел в притвор церкви. Я прошмыгнул за ним.
Дверь за нами с тяжелым грохотом и скрипом закрылась, и я невольно втянул голову в плечи. Несколько мужчин и женщин, до этого самозабвенно крестящихся у дверей, недовольно посмотрели на меня и опять отвернулись. Благообразная жилистая старуха, стоящая за прилавком и поправляющая свечи в ящиках, сузила глаза, одарив нас презрительно-изучающим взглядом, а потом так сурово шикнула, что мне захотелось тут же малодушно закрыть за собой дверь с той стороны.
- Да, - протянул Мотя, - настоящая церковная атмосфера. Вот это я понимаю - любовь и всепрощение.
Старуха цыкнула на Мотю еще раз с таким видом, как будто смыслом всей ее жизни было не давать прихожанам, тем более, таким, как он, болтать в церкви. Мотя ругнулся про себя, повернулся к старухе и посмотрел на нее ответным взглядом, в котором заплясали яркие золотистые искры. От неожиданности старуха вздрогнула, неосознанно сделала шаг назад и уткнулась спиной в стеклянные шкафчики с иконами, книгами и крестиками. Тонкое стекло затряслось и звонко зазвенело, с полок посыпалась всякая мелочь, несколько книг с грохотом упали плашмя. От внезапного грохота, раздавшегося в тихой, заполненной шёпотом и шелестом церкви, как гром с молнией, несколько прихожан резко вздрогнули и оглянулись. Старуха, красная, как маковый цветок, все так же прижимающаяся спиной к стеклянным дверцам, затравленным взглядом посмотрела на недовольных прихожан, но тут же о них забыла, вернувшись глазами к золотистым искрам на лице ангела.
Мотя еще несколько мгновений буравил ее взглядом, а потом отвернулся и усмехнулся. Я еще раз оглядел напуганную старуху и вдруг ощутил острый укол жалости.
- Зачем ты так? Она же перепугалась до смерти!
- А я здесь не для того, чтобы вас веселить, - грубовато ответил Мотя. - Время, когда я раздавал вам сахарных розовых пони, закончилось в девяносто четвёртом году.
- В девяносто четвёртом? Почему?
Но Мотя опять ничего не ответил. Вместо этого он затянул пояс своего грязного пальто потуже и прошёл вперёд. Кинув извиняющийся взгляд на старуху за прилавком, я прошмыгнул за ним.
В церкви было много людей, в основном женщины разного возраста, но тут и там то и дело мелькали детские макушки, жмущиеся к материнским юбкам, и мужские фигуры. Вечерняя служба еще не началась, и в ожидании священника прихожане в большинстве сновали между иконами, как заведённые ставя свечки и выцеловывая защитное стекло. Когда-то давно, когда у меня в руках было не перо, а школьный рюкзак, я так же, как и они, перебегал от одной иконы к другой, набрав целый кулак тёплых восковых свечей. Тогда я думал, что чем больше свечек я поставлю, тем больше вероятность, что Бог меня услышит. Пиком моей религиозности стали выпускной одиннадцатый класс и экзамены, от которых зависело поступление в университет. Но с тех пор прошло много времени, и опыт заменил детскую наивность и желание верить в чудеса. Не то чтобы я не верил в Бога (а уж сейчас особенно, когда один из представителей его воинства стоял буквально в шаге от меня), но в какой-то момент я перестал верить в людей, несущих Его слово. Уж слишком среди них было много тех, кто заменял его своим. Поэтому сейчас, смотря на прихожан, мечущихся, как муравьи, от одного кандила к другому, я испытывал некоторое чувство превосходства, смешанное с ощущением стыда и недоумением.
Мотя тем временем, как ледокол, протолкнулся сквозь толпу по боковому нефу и вышел к кандилу рядом с иконой распятия Христа. Виновато посмотрев на расступившихся прихожан, я прошел за ним и врезался ему в спину, когда он резко остановился.
- Эй, ты чего? - возмущенно воскликнул я, потирая ушибленный нос.
Но Мотя снова ничего не ответил и лишь молча смотрел перед собой. Я проследил за ним взглядом и разглядел тех двух женщин, с которыми мы скоротали путь сюда. Одна из них, Наташа, кажется, с тонким хвостом мышиных волос, крестилась, подобострастно смотря на икону, а вторая в это время пыталась зажечь свою свечу от других, но что-то шло не так: свечка, как живая, отчаянно не хотела зажигаться, каждый раз неуверенно вспыхивая тусклым огоньком и тут же затухая. Наконец, не выдержав, темноволосая женщина сквозь зубы выматерилась, расковыряла фитиль, подожгла и с размаху вставила свечу в подсвечник.
- Даже свечи толком сделать не могут, - раздраженно проворчала она и повернулась к своей подруге: - Ну, за Дашку, чтоб земля пухом... Что там еще говорить надо? Чтоб на том свете было лучше, чем на этом.
Наташа кивнула и вслед за подругой поставила свою свечку. Потом они обе снова чинно перекрестились, не сводя глаз с лица Иисуса Христа на иконе.
- Нинку-то я тут не вижу, - зашептала темноволосая. - Уж ради дочери-то могла бы прийти на вечерню. Я вот Дашку, считай, и не знала почти, а все равно тут стою, свечи за упокой ставлю, семьдесят рублей, между прочим, потратила.
- Ну... может, дела у нее... - неуверенно протянула Наташа.
- Да какие могут быть дела? Что важнее, чем за упокой доченьки свечку поставить?
Наташа не ответила и начала осматриваться в поисках чего-то. Потом вдруг повернулась к подруге и быстро заговорила:
- Лен, я пойду еще свечку Александру Невскому поставлю. Сама же знаешь, сын в армии, боязно мне что-то за него.
- Конечно-конечно, - с готовностью откликнулась темноволосая. - Сын - это святое. Сама переживала, когда мой старшенький в армию пошел, каждую неделю в церковь ходила.
И с этими словами они развернулись и прошли в противоположный неф. Мотя, так ничего и не сказав, махнул мне рукой и пошел за ними. Чувствуя себя хвостом излишне активной собаки и снова виновато расталкивая всех, я проскользнул за ними. Наташа и Лена остановились около большой, почти на всю стену, отливавшей золотом иконы, на которой был изображен бородатый мужчина в доспехах и мечом в руке - святой князь Александр Невский. Рядом с иконой стояло кандило, в котором почти не было пустых подсвечников. В воздухе стоял запах ладана, от тающего воска периодически раздавался треск, разлетались жирные масляные брызги, прилипая к нижней части иконы. Наташа остановилась у ног Александра Невского, на некоторое время закрыла глаза, беззвучно шевеля губами, а потом осторожно зажгла свечу и аккуратно вставила ее в подсвечник. Ее руки чуть-чуть дрожали, и я услышал очень тихий, еле сдерживаемый всхлип. Быстро вытерев глаза, Наташа кивнула Лене, и они, немного помявшись, повернулись и пошли на выход, так и не дождавшись начала вечерней службы. Я уже подобрался идти за ними, как вдруг заметил, что Мотя отстал. Я обернулся, собираясь сказать что-то колкое, но тут же, удивленный, остановился: ангел застыл, не сводя глаз с кого-то, кто стоял за колонной. Я прошел чуть в сторону, пытаясь рассмотреть того, кто привлек внимание, и вдруг в толпе ничем не примечательных мужчин и женщин заметил ее. Это была девушка лет двадцати пяти, тихо притулившаяся около колонны и с отсутствующим взглядом смотревшая на иконостас, как будто потерявшись в своих мыслях. На голове ее был повязан красный шарф, который кровавым пятном выделялся на фоне серой объемной куртки и темных джинсов. В руках она теребила какой-то листок бумаги. «Кто это?» - хотел спросить я, но тут девушка, наверное, почувствовав на себе чужой взгляд, резко повернулась и посмотрела на нас огромными ярко-зелеными глазами. Мотя тут же встрепенулся, спрятал лицо в капюшон и поспешил на выход. Он не заметил, как девушка проводила его подозрительным взглядом и вернулась к созерцанию иконостаса. Не останавливаясь больше и наплевав на других прихожан, я решительно растолкал толпу и бросился за Мотей.
Мотя ждал меня во дворе, кормя голубей хлебными крошками. Я выбежал из церкви, оглушительно захлопнув за собой дверь, и вдохнул наконец полной грудью, вымывая из легких удушающе-сладкий запах ладана. В голове тут же прояснилось, сонную вялость как рукой сняло.
- Зачем мы туда ходили? - тут же подлетел я к Моте. - Кто эти женщины? А девушка?
Рука ангела дернулась и схватилась за красный бантик на волосах, но Мотя тут же овладел собой и встрепенулся. Он тяжело повернулся ко мне и ответил:
- Неважно. Потом как-нибудь узнаешь. Сейчас нам надо туда, - Мотя указал пальцем вниз по дороге в сторону от церкви и без лишних слов зашагал туда. Только через мгновение опомнившись, я рванул за ним.
- Зачем мы туда идем?
- Надо, - буркнул ангел.
- Надо? - воскликнул я. - Кому надо? Почему?
Мотя снова не ответил, только сильнее сжав зубы. И я не выдержал:
- Ты мне ничего не говоришь и не объясняешь! Что я должен делать? Зачем я здесь? Между прочим, в «Божественной комедии» Вергилий во всем помогал Данте. А ты ведешь меня как какую-нибудь болонку на поводке!
Мотя хмыкнул, но снова ничего не ответил.
- Чего ты ухмыляешься? - возмутился я. - Ты будешь объяснять? Я же должен написать что-то по результатам этого «путешествия» - я пальцами показал кавычки, - так? Тогда как я могу написать хоть что-нибудь, когда я ничего не знаю и ничего не понимаю?
Возмущенный, я остановился, решив, что больше не сделаю и шага, пока Мотя со мной не поговорит. Но ангел даже не обратил внимания и продолжил идти, когда я встал, скрестив руки на груди, посередине церковного двора. Я уже собрался окрикнуть его, как вдруг отчетливо услышал громкий влажный всхлип. Я тут же обернулся и увидел женщину, сгорбившуюся на скамейке в стороне от главного тротуара. Присмотревшись, я понял, что это та самая Наташа: ее тонкий засаленный хвост сероватых волос слегка трясся в такт тихим рыданиям. Что-то внутри меня ухнуло вниз, а сердце подскочило до самого горла. С самого детства я не мог смотреть на плачущих девочек и женщин. Мне тут же становилось плохо, руки и ноги начинали трястись, а в голове проявлялся только один вопрос, собой закрывая все другие: «Как я могу помочь?» Не в силах раздумывать больше, я неуверенно подошел к женщине. Судя по тяжелым шагам за спиной, то же самое сделал и Мотя.
Наташа продолжала горько рыдать, даже не заметив нас. Поэтому я потоптался на месте, не зная, с чего начать: сначала спросить, что случилось, или сразу предложить помощь. Я немного подумал и в качестве компромисса громко откашлялся. Женщина подпрыгнула от неожиданности и диковато посмотрела на меня, забыв даже всхлипнуть. Смутившись, я тут же выпалил:
- Штслчилсь чеммогпомчь?
Наташа сначала испуганно, а потом недоуменно посмотрела на меня, а я почувствовал, как по лицу начала разливаться краска. Ну почему я всегда краснею, когда разговариваю с незнакомыми женщинами?
- Чего? - переспросила Наташа, вытерев щеки тыльной стороной ладони.
- Что случилось? - взяв себя в руки, спросил я отчетливым голосом. - Могу я чем-либо помочь вам?
Глаза женщины на мгновение недоуменно округлились, но тут же ее лицо искривилось в болезненной гримасе, и она снова заплакала. Не зная, что делать, я присел рядом и осторожно положил руку на ее плечо. Очевидно, это было лишним, потому что женщина совсем уж горестно всхлипнула и, повернувшись ко мне и опустив голову, шумно зарыдала в мое плечо. Ошеломленный, я застыл, боясь даже шелохнуться. Мотя, с интересом за всем этим наблюдавший, демонстративно засунул руки в карманы и ухмыльнулся, всем видом показывая, что он не собирается мне помогать.
Минут пятнадцать женщина рыдала, вымочив слезами рукав моей куртки и заставив меня втянуть голову в плечи почти до ушей. Наконец, успокоившись и периодически икая, женщина подняла голову и посмотрела на меня.
- Ч-что случилось? Чем я могу п-помочь? - слегка заикаясь, нервно повторил я.
- Ох, милый, ничем не можешь, - горестно всхлипнула Наташа. - Да и никто, видать, не может. Антошенька-то, мой старшенький, из армии недавно вернулся, а потом снова ушел... Уж чего я только не делала... Каждый день как на минном поле сижу, телефон из рук не выпускаю, все жду, что позвонит. И рассказать-то толком никому не могу - ни мужу, ни свекру со свекровкой, ни соседям... Трясусь каждый день, что ко мне оттуда, - она пальцем указала наверх, - придут... Ей-богу, если бы знала, что так будет, контракт бы этот порвала, зубами загрызла! - и женщина снова зарыдала.
- Какой контракт? - непонимающе спросил я.
- Да тот самый, военный контракт. Сама же заставила Антошу подписать его. Да я разве виновата? – начала оправдываться она, как будто я в чем-то ее обвинял. - В военкомате обещали, что будет достойная профессия, денег много будет получать, мир увидит. А Антоша-то у меня шебутной, все норовит куда-нибудь влезть, что-нибудь стащить. Вот я и подумала, что лучше уж армия, чем тюрьма. Заставила его контракт подписать, вот так и ушел от меня служить месяца два назад сыночка мой старшенький.
- Два месяца назад подписал контракт? - недоуменно переспросил я. - Но ведь...
Я начал говорить и замер, не зная, как продолжить. Интересно, а можно ли было найти еще более неподходящее время для того, чтобы проходить военную службу по контракту? Я вопросительно посмотрел на Мотю, но тот, не отводя глаз от женщины, лишь скривил физиономию в непонятной гримасе - то ли жалости, то ли презрения. Так, значит, отсюда помощи не дождешься. Стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, я осторожно заметил:
- Но ведь сейчас вроде как... э-э-э... война... Подписывать контракт на военную службу сейчас, чтобы не попасть в тюрьму, - это как... ну не знаю... прыгнуть в полынью зимой, чтобы согреться!
Женщина тут же встрепенулась, как будто ее ужалила пчела.
- Какая война, молодой человек?! Нет никакой войны. Все же знают, что идет эта самая... спецоперация по денаци... дефици... дефекац... денафици... Ну, в общем, вот по всему по этому! - возмущенно проговорила она, на миг, кажется, даже забыв о своем сыне. - Вот вы, молодой человек, вроде выглядите образованным и интеллигентным, а такие глупости говорите!
- Действительно, писака, вот это ты махнул, - теперь уже смотря на меня своими искрящимися глазами, подленько заржал Мотя. - Все вокруг умные, понимают, что стабильности вокруг столько, что из зада лезет, один ты все про войну да про войну.
Я выразительно посмотрел на ангела, взглядом призывая его заткнуться. Тот равнодушно пожал плечами, всем своим видом показывая, что его хата далеко не в центре деревни. Зато Наташа наконец сфокусировала заплывшие глаза на Моте, обвела его взглядом с ног до головы, отдельно остановившись на растрепанных жестких лохмах, и брезгливо отодвинулась от него. Мотя в ответ насмешливо хмыкнул, но ничего не сказал.
Решив, что нужно как-то разрядить обстановку, я очень вежливым и мягким голосом произнес, переводя разговор на более безопасную тему:
- Прошу прощения, не подумал. А что дальше случилось с вашим сыном?
- А что дальше? - тут же переключилась Наташа, снова всхлипнув. - Он мне сначала каждые выходные звонил или писал, говорил, что все хорошо, что на учения какие-то их везут, обещал, что денег много привезет. А потом одни выходные не звонит, вторые. Я сначала думала, что он на учениях, времени нет, чтобы написать или позвонить, себя успокаивала. Месяц уже прошел, а от Антошеньки ни слуху, ни духу не было. За это время я столько всего передумала, чего только не делала...Грешным делом даже думала в военкомат позвонить...
- А что именно вы делали? - с любопытством спросил ангел.
Наташа, погрузившись в свой рассказ, даже не заметила, кто задал этот вопрос. Она тут же встрепенулась и начала перечислять.
- Ой, чего только не делала! И молилась, и свечки ставила, ползарплаты на них перевела, и к бабушке ходила, чтобы порчу с сыночка сняла... Иконку вот Александра Невского купила, - с этими словами она достала из внутреннего кармана небольшую позолоченную картонку и доверчиво показала нам, - теперь вот ему буду молиться, авось пронесет...
- А, ну тогда, конечно, пронесет, - глубокомысленно согласился Мотя. - Как профессионал говорю.
- Да какой там пронесет! Вчера ко мне невеста Антошина, Аленка, прибежала, говорит, тетя Наташа, горе у нас случилось, и показывает видео это страшное в интернете, - Наташа не выдержала и снова бурно разрыдалась мне в плечо. Я опять смущенно застыл, не зная, что делать и как успокоить. После отчаянного бурления мыслей в голове я осторожно поднял руку и положил ее на плечо женщине. Наконец, когда я уже кожей чувствовал сырой рукав, Наташа утерла слезы и, попеременно всхлипывая и икая, продолжила свой рассказ.
- Аленка где-то в этом вашем интернете видео нашла. А на этом видео, - Наташа подавила рыдание, - сыночка мой, Антошенька, раздетый, в штанишках одних, в плену у украинцев этих проклятых! Они его, говорит, взяли, когда русская колонна по дороге к городу какому-то ихнему ехала. Ехала, никого не трогала, а они, ироды проклятые, расстреляли все танки, почти всех парней погубили, мой сыночка да еще несколько других в живых осталось. Антоше только в плечо прилетело, обошлось почти. Вот так-то, ведь, от этих украинских нехристей чего еще ждать: взяли и обстреляли мальчиков наших невинных на танках, которые просто ехали и трогать никого не думали! Недаром говорят, что все они фашисты там, всех надо к стенке поставить, никого не жалеть! - горячо закончила Наташа, в порыве чувств даже хлопнув себя ладонью по руке.
- А чего ж эти невинные мальчики забыли-то в чужой стране? - грубо спросил Мотя, продолжая меланхолично крошить хлеб голубям.
Женщина подняла на него суровый взгляд покрасневших и опухших глаз:
- Они там нас защищают! От бандеровцев и нацистов! Если бы не наши мальчики, нас бы давно уже как народа не стало! Страны бы нашей прекрасной не было! Всех бы проклятые американцы и бандеровцы захватили и рабами сделали!
- А на чужой земле-то почему?
- Потому что вдвойне герои! Всякий на своей земле воевать может, а ты пойди повоюй на чужой! И вообще не чужая это земля! Украина испокон веков нашей была!
- А, ну тогда понятно, супергерои, что тут еще скажешь, - серьезно ответил ангел, передавая мне эстафету ведения диалога.
Я чуть-чуть помялся, всем сердцем не желая продолжать эту тему, и осторожно спросил:
- А почему вы не расскажете об этом? Что ваш сын в плену? Наверняка, если о нем узнают, его обменяют на пленных украинцев...
- Ох, милый, да как я о нем расскажу? Я даже мужу заикнуться об этом боюсь! Антоша ведь в этом ролике... - разом смялась, как лист бумаги, Наташа, словно бы испугавшись чего-то. Потом она доверчиво наклонилась ко мне и тихо-тихо заговорила, периодически всхлипывая:
- Антоша-то в этом ролике много чего нехорошего наговорил. Сказал, что в плену все понял, что на Украине фашистов нет, и единственные фашисты там - русские. Сказал, что с ним все хорошо, его вылечили эти бандеры и еще... - Наташа втянула голову в плечи, - еще сказал, что не знает, хочет он вернуться домой или нет...
- А чегой-то? - искусно изобразив удивление, спросил Мотя. - Чего в прекрасной России не живется?
- Да это все эти фашисты украинские! Запытали Антошу, наверно! Или показали, как у них там в богомерзкой Украине народ живет, вот и захотел остаться! Он же маленький совсем! Двадцать один год только недавно стукнул, автомата в руках никогда не держал, только когда фотографировался. Ему покажи, чего у нас нет, так и всему верит. Да и телевизора на Украине нет, откуда же ему знать-то, что в мире происходит?
Наташа шумно высморкалась в носовой платок и вытерла рукавами куртки щеки.
Мое сердце разорвалось от жалости к несчастной женщине. Надо бы как-то подбодрить, чтобы смягчить ее груз тревоги. Подумав, я проговорил спокойным и рассудительным тоном:
- Не переживайте, если уж ваш сын в плену, то ничего с ним не сделают. Я слышал, украинцы не издеваются над военнопленными. Нужно только дождаться обмена... Не бойтесь, вернется ваш сын живым и здоровым...
- Ох, милый, да разве этого я боюсь? Мне Антоша уже сказал, что с ним все нормально.
- А чего тогда? – искренне удивился я.
Женщина икнула и запричитала:
- Как же я об Антошеньке мужу-то расскажу, после того, что сыночка на камеру сказал? Как соседям расскажу? А если подумают, что он предатель? Ведь у нас потом ой какие проблемы будут! Вот у соседей дочка с балкона сиганула, так их уже две недели трясут, никак отстать не могут, Нинка уже посерела вся и на улицу который день не выходит. А если ко мне так приходит будут? Да за предательство же не абы кто приходит, наверно, а какие-нибудь генералы. Я сейчас от страха каждый день трясусь, от каждого стука в дверь подпрыгиваю, а дальше что будет?
Я потрясенно посмотрел на женщину, не веря, что все услышал правильно. Открыл рот, подумал, но, так ничего и не придумав, бесславно его закрыл. Потом посмотрел на откровенно посмеивающегося Мотю.
- Ну а что, писака? - хохотнул ангел. - Ты ожидал, что услышишь слезную героическую историю о матери, ждущей своего сына из плена, которую можно будет в книге описать?
Я пропустил его слова мимо ушей. Да не может такого быть, наверное, я просто услышал неправильно. Не может же мать военнопленного переживать не за сына, а за то, что за ней придут свои же? Это какой-то сюрреализм, это не может быть правдой...
- Ну так как, сынок, - Наташа доверчиво взглянула мне в глаза и заискивающе улыбнулась сквозь слезы. - Ты вроде вон как интеллигентно выглядишь, явно профессор или ученый какой. Может у тебя там, - она снова показала пальцем наверх, - связи есть? Ты им скажи, что мой Антоша-то не предатель, что он просто глупый мальчик, ничего не понимает. Еще скажи, чтобы к нам не приходили оттуда, что мы добропорядочные граждане и полностью его, - Наташа сделала ударение на этом слове и многозначительно подмигнула, как будто участвовала со мной в каком-то заговоре, - его поддерживаем.
Мне вдруг стали физически неприятны ее пальцы, простодушно придерживающие мое плечо, как будто когти стервятника. Я скривил вежливую улыбку и попытался отстраниться, но она крепко вцепилась в меня и не отпускала. Почувствовав, как по спине побежали мурашки, и передернувшись, я тем не менее взял себя в руки и, стараясь придать разумность дрожащему голосу, спросил:
- Но вы же понимаете, что ваш сын теперь военный преступник? Он приехал в чужую страну, чтобы убивать чужих граждан, попал в плен, и теперь его наверняка будут судить?
- Какое это убивать чужих граждан? - удивленно вскинулась Наташа. - Ничего об этом не знаю!
Я замолчал и чуть-чуть подвис в ступоре. Потом отошел и еще раз мягко проговорил:
- Но ведь ваш сын ушел на войну в другое государство, так? Значит, он ушел убивать жителей другой страны. Как бы там по телевизору не называли это действие, это война, вы же должны понимать.
- Ничего не понимаю, ни о какой войне ничего не знаю, - засуетилась Наташа. - Сыночек мой пошел спасать жителей Донбасса. И никого не убивал! А если и убил - то так им и надо, бандеровцам проклятым! И вообще - при чем я здесь? Я-то точно никого не убивала и ничего не знаю!
Я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. Голову вдруг застлал серо-коричневый туман, и на мгновение я даже перестал видеть. Нет, этого же не может быть... Наверное, я просто понял неправильно, наверняка все это можно объяснить...
- Все ты понял как надо, - тихо сказал Мотя в стороне от меня. - И объяснить это тоже можно. Вот только надо ли?..
- Натааааш! - вдруг громогласно раздалось откуда-то сбоку. От неожиданности я вздрогнул и автоматически повернулся на голос. К нам шла Наташина подруга - эффектная брюнетка с иссиня-черными густыми волосами, которая сопровождала ее в церкви, Лена, кажется.
- Вот ты где! - воскликнула она, подойдя к нам. - А я тебя обыскалась! Думала, что ты уж без меня ушла. А это кто такие? - она брезгливо посмотрела на нас с Мотей.
- Да так, никто, просто прохожие, помочь хотели, - Наташа быстро вытерла слезы рукавом, но Лена успела это заметить.
- Господи, ты опять? - раздраженно спросила она. - Да ты радоваться должна, что Антоша твой на передовой, нас защищает, как настоящий герой! Представь, вернется он весь в орденах и медалях, девки к нему липнуть будут! Авось и привезет чего-нибудь дорогое - мультиварку там или микроволновку какую. А не вернется, так семь миллионов в хозяйстве тоже не лишние. Вот если бы мой сынок туда отправился, я бы такая гордая была, всех соседей бы заткнула! А ты все ноешь и ноешь! Вставай давай, пошли, нам еще в школу на собрание успеть надо, а не с этими, - она гадливо скривилась, - тут сидеть.
Лена протянула руку Наташе. Та, на мгновение задумавшись, взяла ее и встала. Не сказав нам с Мотей ни слова, две подруги развернулись и, болтая о чем-то, пошли вниз по дороге прочь от церкви.