3

Живые должны жить.

Поначалу было сложно. Оно и понятно. Было бы странно, начни я жить так, как жил прежде. Мы все потеряли бесценную часть жизни, которую невозможно было заменить или забыть. С этим просто нужно было смириться.

Домой я возвращался все реже. Иногда подрабатывал в ночную смену, потом заходил на пару часов к матери, когда отчим уходил на работу, сухо спрашивал о насущном и снова уходил.

Мне не было интересно с ней разговаривать. Я заходил лишь потому, что переживал за нее. Мне нужно было просто видеть ее живой. И плевать, что у нее под глазами давно залегли черные круги, никуда не уходящие, плевать, что в свои тридцать девять она выглядела на все пятьдесят, плевать, я все ещё видел в ней ту маму, которая была со мной много лет назад.

Я помнил ее совсем молодой и цветущей. Ей было двадцать три, она была самой счастливой девушкой на свете и любила своих мужа и сына. На ней почти всегда были яркие платья, она никогда не упускала возможности нарядиться, всегда старалась выглядеть лучше всех...

Мне нравится вспоминать, как мы вместе сидели на полу в нашей крохотной комнате, как мама звонко смеялась, а папа собирал ее длинные волосы, переливающиеся в лучах солнечного света, в какую-то незамысловатую, но очень красивую прическу.

Я люблю представлять в голове те моменты, которые когда-либо видел. Люблю видеть счастливую маму, счастливого отца... И так скучаю, Господи! Так скучаю...

Я любил папу. Очень любил. Он был хорошим человеком, наверное, он был хорошим... Я видел его таким.

И он меня любил. Носил на руках, дарил подарки, успокаивал, когда мне было трудно, давал надежду, когда я ее терял. Единственное, что я в нём ненавидел - любовь к выпивке. Особенно пристрастился к алкоголю он в мои шесть лет. Не знаю, что у них с мамой случилось, но они почему-то очень сильно ругались. Прежде я такого не видел.

Шум стоял такой, что мне приходилось прятаться в углу и зажимать уши руками, лишь бы этого не слышать.

Бил ли он маму? Нет. Я бы мигом встал на ее защиту, случись такое. Но все было немного не так, наоборот, по-другому...

Когда мне исполнилось семь, обстановка только накалилась. Каждый вечер они ссорились, мама кричала, а папа что-то тихо отвечал, чем только сильнее ее раздражал.

Одним из таких вечеров я вернулся домой с улицы. Вместо шума меня встречала тишина, но я даже не знал, стоит ли такому радоваться. Крики давно стали для меня чем-то привычным, а тишина заставляла напрягаться, словно что-то скрывала.

Я попытался проскользнуть в комнату и остаться незамеченным, но не вышло. Я замер в дверях кухни.

Мама была на полу, усыпанном осколками тарелок. Она сидела на них коленями, опиралась руками... Я ужаснулся. Сколько крови там было!

Аккуратно разгребая осколки руками, я подобрался к ней. Опустившись рядом с ней на корточки, я взял ее за руку, а потом тихо спросил:

- Мам, ты чего?

Она не ответила.

- Мам?

Мама плакала.

Плакала долго. Громко. Сильно. В какой-то момент даже обняла меня своими окровавленными руками, прижалась всем телом, уткнулась лицом в мое крохотное плечо и разрыдалась ещё громче и отчаяннее. Я не знал, что случилось, не понимал, почему она так себя ведёт, но точно видел, что ей было очень плохо. А если маме плохо...

Она ничего мне не сказала. Ничего не объясняла. Просто долго плакала, будто даже забыв, что обнимает меня, ребенка, а не кого-то другого. Когда она наконец-то вытерла слезы и успокоилась, я осторожно спросил:

- А папа где?

Мама засуетилась. Я заметил, как у нее затряслись руки, губы...

- Папа? Он не дома?

Я мотнул головой. Она напряглась ещё сильнее.

- Как же так, Минхек, как так, как, почему?

Мама, если бы я только знал, как и почему... Если бы я знал, то многое могло бы измениться, но нет. Я не знал. И никогда не узнаю.

После этого она вскочила, быстро растолкала то, что осталось от посуды, схватила в руки свою кофту, лежащую на стуле, а потом принялась оттирать кровь с коленок и запястий. Она делала это так яростно, так резко и так страшно, что я не выдержал. Намочил полотенце водой, подошёл к ней и сам стер кровь с ее рук. Она даже не взглянула на меня.

- Сиди здесь. Сиди здесь и ничего не трогай, ясно тебе? Хёну, где Хёну...

Моего отца звали Хёну. Она хотела найти его.

Мама накинула на плечи куртку, по-быстрому натянула на ноги туфли, а потом выскочила из дома, с громким стуком захлопнув дверь. Я остался один.

Она не возвращалась до поздней ночи. Я успел собрать все осколки, привести кухню в порядок, сварить себе лапши и даже поесть. Вскоре дверь отворилась. Я подумал было, что это мама с папой вернулись, но быстро понял, что это не так. В дверях стояла наша соседка, хорошая знакомая мамы.

- Минхек, мама вернётся чуть позже. Пойдем ко мне. Маленькие дети не должны оставаться дома одни.

Я покачал головой.

- Я не маленький.

Она вздохнула. Опустилась на корточки рядом со мной. Теперь я смотрел на нее сверху.

- Пожалуйста, пойдем.

Я не хотел никуда уходить. Как же я мог уйти, если меня ждала мама? Вернётся она, а меня нет нигде. Знал бы я тогда, что в ближайшие пару дней она никуда не вернётся...

Скажу сразу: я согласился, пусть и не сразу. Перспектива ночевать в одиночестве меня очень смущала, поэтому я предпочел сдаться.

Следующие два дня я "гостил" у соседки. Мама появилась только утром третьего дня, взяла меня за руку и куда-то повела.

Лицо ее было серым и неживым, глаза потеряли блеск, а вместо яркого платья было чёрное. Черный ей никогда не шел, а она его никогда не любила. Но тем утром она была в нем, а если мама была в черном, то случилось что-то ужасное.

Мы вышли на улицу. Она остановилась. Повернулась ко мне. Негромко сказала, помолчав с секунду:

- Минхек, папа ушёл.

Я застыл на месте.

- Куда?

Она неопределенно качнула головой. Указала пальцем куда-то в небо. Ответила:

- Туда.

Я, тогда ещё не до конца осознающий серьёзность ситуации, позволил себе задать идиотский вопрос. Звучал он как-то так:

- А когда он вернётся?

Мама не шелохнулась. Если голос может похолодеть, то именно это тогда и произошло. Она отчётливо произнесла:

- Никогда.

И тогда я все понял.

Глупым решением было закатить истерику посреди улицы, но я его принял. Я рыдал, кричал и ругал родителей. Упрекал отца, называя его жестоким. Той же участи удостоилась и мама: я пытался понять, почему она не остановила его, почему позволила уйти, почему это вообще случилось...

На похоронах поплакать не вышло. Мама сказала, что мальчики не плачут. С того момента (и вплоть до самой смерти Сольюн) я ни разу не заплакал.

Папа ушёл, оставив мамины истерики мне. На следующий день после похорон она наговорила мне таких страшных вещей... Я до сих пор помню каждое слово, отпущенное ею в мой адрес.

Она сказала, что во всем виноват я. Я нашел в себе силы спросить:

- В чём?

Она резко повернулась ко мне. Всплеснула руками, скрестила их на груди. Воскликнула:

- С ума сойти! Действительно, Минхек, в чем же ты виноват?

Я думал было что-то добавить, но она мне не дала. Начала:

- Знаешь, Минхек, почему папа умер? Это из-за тебя. Это ты его убил! Садись, я тебе все расскажу.

Я не сел.

- Твой папаша никогда меня не любил, слышишь? Он тебя любил. Тебя любил, а не меня! А ты... Да к черту тебя! Я хотела, чтобы ты умер. Надеялась, слышишь, надеялась, что ты умрёшь, и он полюбит меня, полюбит! Мама и Хёну отговорили меня делать аборт, и я поверила, как дура поверила, что он будет меня любить, если я рожу ему ребенка! А он ни разу со мной в постель не лег. Ни разу! Только с тобой возился. Только тебя любил! А я, дура, покупала красивую одежду, красилась, надеялась ему понравиться! Я пыталась быть хорошей матерью, но даже так, даже так, Минхек, он на меня ни разу не взглянул! Я бросила учебу, бросила карьеру... Знаешь, кем я была? Знаешь, кого ты ещё убил? Я танцевала. Балериной была, представляешь? Все как по маслу шло, я танцевала, меня почти сразу в солистки записали, а я... А ты... Грёбаный ребенок! Я бросила. Мне пришлось, пришлось бросить! И вернуться я не смогла! И никогда уже не смогу! Ты все испортил, слышишь? Ты все испортил! Проклятье... Проклятье! Тебя никто никогда не полюбит, никто с тобой счастлив не будет, потому что ты, глупый ребенок, приносишь одни несчастья. Все вокруг тебя умирают, все страдают... И ты сдохнешь. В одиночестве. Никому ты кроме папаши своего не нужен, никому... Ненавижу вас всех, тебя ненавижу...

Она медленно скатилась по стене на пол, бесконечно повторяя слово "ненавижу". А я стоял...

Этот монолог я выучил наизусть. Вызубрил, чтобы никогда не забывать, чего лишил маму.

От соседки я услышал, что папа умер, отравившись алкоголем, а после услышал это и из маминых уст.

Горе закончилось быстро. У мамы, по крайней мере. Через пару месяцев она познакомилась с мужчиной. Через полгода они уже были женаты.

Отчим был человеком отвратительным. У него были деньги и связи, а это, как мне кажется, людей и портит. Он не напивался, но с ума сходил и без алкоголя. Но было в нем кое-что очень слабое и глупое: он ненавидел, когда кто-то оказывался сильнее него.

Как жаль, что за столько времени я от разу не додумался использовать его же боль против него.

Мне хватило одного вечера, чтобы покончить с избиениями. Поспособствовала и его слабость. Он опешил уже от того, что я, ребенок, вечно терпевший все его издевательства, вдруг посмел перехватить его руку в воздухе, не давая себя ударить. Больше всего его раздражало, когда ему мешали. Это я и сделал.

Он застыл на месте. Уставился на меня. Как странно было осознавать, что все это время я был на голову его выше! Как поразительно было чувствовать то, что руки у него, оказывается, совсем слабые, а не очень сильные, как казалось мне в детстве...

Мы простояли молча около минуты. Изнутри меня разрывало. Все это время, все эти двенадцать лет... Двенадцать лет я терпел. Двенадцать лет я был сильнее, но терпел, как дурак терпел, страдал...

Из дома я вышел с разбитым виском. Он приложил меня головой об стену, но все равно не победил. Он никогда больше не побеждал. Потому, что теперь я знал, что сильнее. Знал, что выше. Я не забился в угол, как делал это двенадцать лет назад, не стал умолять не трогать меня, не стал молча терпеть...

Я смеялся. Смеялся ему в лицо и все никак не мог остановиться: меня просто разрывало от истеричного смеха. А он стоял, стоял напротив меня, покраснев от бешенства, и ничего не мог сделать.

На улице все мои эмоции смешались в какую-то кашу. Я рыдал, смеялся и задыхался одновременно. По лицу у меня стекала кровь, но мне было так плевать на это... Подумать только - он больше меня не тронет! Я выиграл, я смог...

Рану мне обрабатывала Юльхи. Ах, Юльхи... Ее там быть не должно было. Она собиралась, мечтала учиться в США. У нее были куплены билеты, ее ждала учеба, но она, вернувшись домой после смерти Сольюн, сказала, что никуда не полетит. Все пытались ее отговорить, но она была непреклонна.

Больше всех ее умолял я. Ее родители сдались раньше, очевидно, зная ее характер, но я не терял надежды. И до сих пор мне кажется, что я сделал недостаточно. Я должен был просить ее до тех пор, пока она не передумает, но почему-то этого не сделал. Остановился на полпути. Кивнул. Принял ее глупое решение.

Ее не пугали самолёты. Она не боялась разбиться. Ей просто вдруг взбрело в голову, что лучше остаться здесь, с нами. Зачем? Понятия не имею. Может, она просто прикрывалась дружбой, а причины были другие.

Если говорить честно... Сольюн убила бы ее за такие идиотские поступки. Она до ужаса не любила глупости, хотя сама постоянно их совершала. Но Сольюн больше не было, а Юльхи стала только безрассуднее. Никто не смог ее остановить.

Чонсу и Юльхи от меня не отходили. Почему-то думали, что я обязательно повешусь или выйду в окно, если они хоть на секунду отвернутся. Впрочем, я могу их понять. Чонсу очень хорошо помнил, на что я способен в отчаянии. А Юльхи... Ну, она переживала потому, что переживал Чонсу. Достаточно логично...

Голова неприятно ныла и болела. Чонсу стоял напротив меня, сложив руки на груди, и наблюдал за тем, как Юльхи осторожно стирает кровь с моей щеки.

- Минхек, а если все же сотрясение?

Я взглянул на него. Мотнул головой.

- Не-а. Нормально все.

Юльхи воскликнула:

- Да не двигайся ты! Языка нет? Зачем головой мотаешь?

- Прости, - уже почти прошептал я, совершенно не желая раздражать ее ещё сильнее. - Я больше так не буду.

Чонсу все никак не желал успокаиваться:

- Знаешь, а я бы пошел в больницу. Лучше перестраховаться.

- Да, - подхватила Юльхи, - но он же у нас самый умный! Господи, да что ж такое... Минхек, кто это сделал?

Я улыбнулся и промолчал. Чонсу тяжело вздохнул. Поинтересовался:

- Мама как?

- В порядке, - ещё тише прежнего ответил я. - Не переживай. Ее не трогает. Никогда.

Он покачал головой.

- Уходи. Раз ее до этого не трогал, то и в будущем не тронет. Черт, даже если тронет... Прости за грубость, но она хоть раз пыталась защитить тебя? Если нет, то почему ты должен? Не отвечай, не надо. Никуда не уходи, останься у меня. До начала учебы здесь побудешь, а потом... Придумаем.

Юльхи уставилась на нас. С шокированным лицом посмотрела сначала на Чонсу, а потом на меня.

- Я... Ты... Это, ну... Тебя...

Я кивнул, понимая, что теперь мою тайну, которую я хранил много лет, знают все. Было странно. Не страшно, не стыдно... Просто очень странно. И возникал в голове лишь один вопрос: зачем? Зачем я хранил это все в тайне, если мог рассказать? Зачем врал, если всегда мог рассказать друзьям?

- И ты всё ещё с ним живёшь? Господи, какой же ты... Я поддерживаю Чонсу. Уходи. Мы поможем. Это не стыдно, ясно тебе? Не стыдно! Ты ни в чем не виноват.

Я ни в чем не виноват... Поразительно.

Так необычно было слышать эти слова. Все детство мне внушали, что виноват во всем именно я, а сейчас... Сейчас я слышал нечто совершенно противоположное.

- Спасибо, я сам.

Сам? Действительно. Сам я не сделал ничего. Всем, что у меня было, всем, что у меня есть... Всем я обязан своим друзьям. Если бы не они, не их помощь, не их слова... Страшно представить, что было бы тогда.

Мне показалось, что Чонсу с трудом удержался, чтобы не выругаться. При мне он в выражениях не стеснялся, но при Юльхи лицо держал всегда. Подавив желание ругать меня самыми страшными словами, он заговорил:

- Сам? Прости, Минхек, я не хочу терять друзей друг за другом. Сольюн мы уже потеряли. Думаешь, нам мало? Мне мало? Послушай, если я не рыдаю и не бьюсь в истерике каждый божий день, это ещё не значит, что я ничего не чувствую. Да, я держусь при вас. Да, я неплохо выгляжу для человека, потерявшего подругу. Но это не значит, что мне плевать! И тут ты. Ты, с разбитой головой, с дурацкими наклонностями, без семьи, без всего, тоже потерявший важного для себя человека, сидишь, весь такой измученный и уставший, и говоришь, что справишься сам. Я не верю тебе. Верю в тебя, но не верю тебе. Я боюсь, что... Господи, у меня даже язык не повернется сказать, чего я боюсь. Страшных вещей боюсь. Умоляю, заканчивай этот спектакль. Ты не справляешься. Тебе нужна помощь. Что ты там говорил? Мужчины не плачут? Так тебе мать сказала? Так? Плачут. И плачут, и дают слабину, и иногда нуждаются в помощи. Это нормально. Нормально, слышишь меня?

Я смотрел на него так, словно не понял ни слова из его пламенной речи, к концу которой он с трудом сдерживал слезы. У меня в голове не укладывалось, что кто-то мог говорить такое мне. Прежде я не осознавал в полной мере то, как он за меня переживал, как заботился, как трудно ему было всегда оставаться для меня опорой и поддержкой... Но эти слова, эти глаза, полные боли и слез, смотрящие на меня с мольбой...

Чонсу ушел на кухню, предварительно заявив, что идет за стаканом воды, потому что в горле пересохло, и скоро вернётся. Мы с Юльхи слышали, как долго лилась вода из крана. Ох, не пить он хотел, совсем не пить...

Я не знаю, когда он вернулся. Почти сразу после того, как Юльхи закончила с моей раной, я уснул. Уже сквозь сон я почувствовал, как она аккуратно уложила мою голову себе на колени, заметив, что заснул я сидя.

Помню, что снился мне какой-то кошмар. Во сне были все, кроме мамы. И я искал, искал ее без остановки... И никогда не находил. Мамы не было. Ее не было нигде, ни в одном из уголков, ни живой, ни мертвой. Я просыпался пару раз за ночь в холодном поту и пытался отдышаться. Каждый раз в комнате горел крохотный, но теплый огонек, до которого мне отчаянно хотелось дотянуться рукой, но каждый раз мне попросту не хватало на это сил. После этого я снова засыпал, а кошмар мой продолжался.

Иногда я чувствовал, как чья-то рука ласково гладит меня по волосам. Слышал чьи-то шаги, замечал, как кто-то наклоняется надо мной и прикасается к лицу, вздыхает и снова куда-то уходит.

Утром я с трудом открыл глаза. Солнечные лучи пробивались в комнату сквозь шторы. Голова раскалывалась, в горле пересохло, а каждое движение сопровождалось болью и темными кругами перед глазами.

Я огляделся. Увидел Юльхи, сидящую на полу. Она спала, положив голову на край кровати. Мне показалось слишком уж странным и неудобным такое положение для сна. Потратив пару секунд на размышления, почему она спит здесь, я наконец-то заметил, что она держала меня за руку. Нет, мне не приснилось... Все это время я мертвой хваткой сжимал ее ладонь в своей.

В комнате появился Чонсу. Он тихо закрыл за собой дверь, взглянул на меня и облегченно улыбнулся. По его лицу было видно, что он не спал всю ночь. Глаза у него были покрасневшие и уставшие, а кожа приобрела сероватый оттенок. Он осторожно опустился на другой край кровати и протянул мне теплый чай.

- Тебе лучше?

Я непонимающе покосился на него.

- А мне было плохо?

Чонсу снова еле заметно улыбнулся. Приложил палец к губам, попросив меня быть чуть тише. Шепотом ответил:

- Всю ночь с температурой провалялся. Юльхи так распереживалась, что домой не ушла, а по темноте я ее уже никуда не пустил. Она решила с тобой остаться. Вот, как видишь, и спит здесь. Подошла тебе температуру проверить, а ты ее за руку схватил. И все. Она так и осталась тут сидеть. Ты, пожалуйста, болей поменьше. Она за тебя очень беспокоится. Побереги ее нервы, ладно?

Я вздохнул. Посмотрел на спящую Юльхи.

- Прямо так?

- Прямо так, - кивнул Чонсу. - Минхек, слушай... Оставайся у нас столько, сколько понадобится. Я поговорил с родителями, все в порядке. Даже если не хочешь оставаться надолго... Хотя бы дождись, пока тебе не станет чуть лучше. Отлежись, отдохни. Тебе учиться скоро. И, пожалуйста, не выходи из дома без куртки. Тебя лечить трудно.

Я очень хотел что-то ответить, но замешкался, будто не было ни одного слова, которое подошло бы сюда. Чонсу, заметив это, махнул рукой и с легкой улыбкой заверил:

- Расслабься, не нужно ничего отвечать.

Я благодарно кивнул. В ответ на это Чонсу снова еле заметно улыбнулся, а потом отвернулся к стене. Я заметил, как быстро пропала улыбка с его лица. Играл он отлично. Правдоподобно. Если бы не глаза, в которых отражалось все, о чем он молчал, то я запросто поверил бы его красивой улыбке, которой он старательно прикрывал все то, что так болело.

Чонсу был человеком-загадкой: иногда был до невозможности искренним, делился всем, что было у него на душе, а потом резко становился безумно холодным, не рассказывал ни о чем и лишь только улыбался и шутил, что иногда было совершенно не к месту. Чем хуже ему становилось, тем больше он улыбался. Жаль, что я не замечал этого раньше.

Но было кое-что, что не менялось в нем никогда. Доброта. Искренняя, безграничная и всепрощающая. Он был добр всегда и ко всем, если только дело не касалось работы. Он не держал зла на людей, не умел обижаться и всегда старался понять людей, которые его окружали.

Ко мне Чонсу был особенно добр. Я всегда старался пользоваться его добротой как можно меньше, но не всегда выходило. До самого начала учебы я оставался у него. Было безумно стыдно и неловко, но я поклялся себе, что никогда больше не вернусь в тот ад, из которого сумел выбраться.

Все раны потихоньку заживали, оставляя после себя только шрамы. Синяки бесследно исчезли. Я впервые за долгое время смотрел на свое отражение без жалости и отвращения, с удивлением находя в своём лице красивые черты, которые прежде скрывались за следами от побоев.

С началом учебы начались и новые заботы, поэтому Чонсу чуть ли не силой заставил меня успокоиться и остаться у них еще ненадолго. Успокоиться у меня не вышло, но остаться пришлось. Я совмещал учебу с работой, и, как мне казалось, с трудом сохранял здравый рассудок. Впрочем, все эти мучения того стоили. Очень скоро я смог снять квартиру.

Я был свободен. Свой двадцатый день рождения я встречал с улыбкой. Мы сидели за маленьким столом. По правую сторону от меня сидел Чонсу, а слева расположилась Юльхи. Стул напротив пустовал, но я все равно отрезал кусочек торта и поставил его для той, что не смогла сидеть за этим столом с нами, но всегда была где-то рядом.

Мама меня так и не поздравила.

А я, задувая свечу, загадал лишь одно желание, которому никогда не суждено было сбыться.

Я просил Бога о счастье.