Пролог

Меня везут в вонючей душной повозке. Крыша накрыта сверху мутно-белым льном, и я чувствую себя теплой крынкой молока, которую хотят продать нуждающимся. Мое тело немного потряхивает из стороны в сторону каждый раз, когда тонкие колеса ударяются о гальку.

Мне бы очень хотелось посмотреть пейзажи вокруг — осознаю я, когда к третьему часу мне надоедает лежать с закрытыми глазами. Холодными пятнистыми руками я приоткрываю засов, и вижу перед собой сменяющиеся близнецовые пейзажи хвойных высот. Начинаю жалеть, что не увидела этого раньше, поскольку солнце уже заходило за горизонт, и мир начинал потихоньку тускнеть.

Впервые за несколько дней череды моей личной трагедии, запаха формальдегида и латекса, и лакированного паркета зала суда, я смогла зациклить внимание на чем-то относительно живом. Живом, если вовремя поливать и обрабатывать землю.

Мне дозволено было исследовать вид около получаса, прежде чем я услышала отголоски воющей тревожной сирены где-то позади меня. Мы удалялись от города, и мне казалось, что я тем самым приближалась к «безопасности», если бы это слово было каким-нибудь местом в уголке Вселенной. Я поправила ткань, и моё «место», в котором я с трудом помещалась, снова погрузилось в еле проглядную темноту. Остальное время я покручивала у себе в голове картину того, что мне только что пришлось повидать, и наконец, засыпаю от усталости, мои веки тяжелеют, а сирена кажется мне материнской колыбельной.

***

— Почему вы заранее не предупредили, что девочка — хааруим? — мужчина, смотревший на меня с неким сочувствием до этого, сейчас пренебрежительно изучал мое лицо и тело, будто перед ним стоял дохлый голубь.

— Нет, вы только не волнуйтесь, пожалуйста, месье. — пыхтя, извозчик снимает свой берет, и сжимает его в сине-фиолетовых руках. — Девочка хорошая, умная, её определили в «Б».

Класс «Б» значился безвредным в классификации хааруимов, как позже я это выяснила. Но шестилетней «мне» такая «необычность» казалась сродни родинкам, которые есть почти у каждого на теле.

— А что, если «оно» начнёт прогрессировать или станет опасным? Уж простите, но приют пока не готов понести такие риски, сэр. — мужчина за столом потёр висок и уставился на документы, лежащие перед его крысиным носом. — Мы понимаем, что ребёнок заслуживает настолько спокойной жизни, сколько мы можем дать ему здесь, но количество здоровых и живых воспитанников не стоит такой жертвы.

— Позвольте, я сам лично был знаком с её отцом! Он был блестяще умным и способным человеком, хорошо трудился на благо общества, когда началась революция, у меня и не повернется язык сказать что-то плохое, земля ему пухом... — извозчик погладил меня по спине, подталкивая ближе к громадному столу. — К чему это я... Короче, и генетика у неё хорошая, и если закрыть глаза на случайное «недоразумение», ребёнок — золото! — извозчик пытался давить на жалость так, что даже мне невольно вдруг стало жалко себя, и захотелось расплакаться. Но я просто стояла и дырявила большими щенячьими глазами паркет.

— Где жила девочка?

— В Уонсене, вместе с родителями. У них был небольшой домишко со своим скотом. Куры, свиньи, козы... лошадь ещё была вроде, но её пришлось продать во время дефицита. — когда он упомянул Бонни, я вышла из своих раздумий и покосилась на мужчину, чьи опухшие бледные губы дрожали то ли от безнадежности, то ли от выпитого хмельного. Неприятно, однако, в этот момент узнать, что любимый слушатель и друг детства был продан, а не «ускакал повидаться с семьёй». — Мистер Корнер, у девочки никого не осталось. Пожалуйста...

Мистер Корнер смотрит на меня сквозь оправу своих круглых очков. Как и до этого было упомянуто, у него был длинный острый профиль лица, узкая челюсть и крысиный, блестящий от жира, нос. Мужчина выглядел на солидный возраст, и пару седых прядей и проплешин на зализанной назад волосами голове давали ему не меньше пятидесяти лет.

В небольшом тусклом кабинете, освещённым лишь парочкой свечей на подоконнике царил небольшой бюрократический беспорядок. На массивном дубовом столе расположились мои помятые документы, а в углу аккуратно стоял запачканный перьевыми ручками стакан из-под виски и футляр для очков.

Разгладив тонкими пальцами бумаги, мистер Корнер наклоняется к столу, вчитываясь в печатные буквы. Я пристально слежу как бегают от строчки к строчке его маленькие глаза-пуговки, совсем как у крысы. Стою и жду его слова, как ребёнок у камина на 25-е декабря. Он поджимает губы, и замирает на пару мгновений, застыв в тревожной нерешительности.

— Эллен... Фрэнсис. Добро пожаловать в «Хартвуд». — с этими словами мужчина привстал из-за стола, чтобы пожать мою маленькую ладошку. — Теперь это твой новый дом.

В свою первую ночь я совсем не спала. Я помню, что очень много плакала, а почему... даже не знаю. Я тосковала по маме, папе, родным краям и ферме. С каким-то детским трепетом я ждала, надеялась и верила, что утром из окна девичьей комнаты я увижу папин красный пикап, и радостно побегу вниз, наплевав на форму, уборку и других детей, убегая подальше в тесные объятия родителей. Изголодавшийся по родной материнской руке ребёнок не посмотрит в сторону даже самых веселых игр на дворе после школы, не остановится перед самыми красивыми и дорогими игрушками.

Я ёрзаю на узкой скрипучей кровати, задирая край одеяла до носа и крепко обнимаю себя руками, стараясь сопеть так тихо, чтобы никого не разбудить.

Мне не нравится, что «это» мой новый дом. Я не хочу сюда.

Я хочу домой.