14. И стал Дар этот - благом великим,

Давно я не чувствовал такого уюта, такой расслабленности. Казалось, я закутан в огромное пушистое облако, тёплое, наполненное солнцем. Выбираться из иллюзии не хотелось, но пришлось — я уже проснулся. Открыл глаза.

И вмиг меня охватило ощущение нереальности. Того, что сайлов никогда не было... совсем. Я просто напился в дугу, уснул в чьей-то чужой квартире и скоро хозяин, злой и похмельный, будет курить на балконе и ворчать, что всё вокруг засрано до предела. И организует мне завтрак.

Аккуратный пушистый диванчик кирпичного цвета подпирал мне ноющий бок, одеяло в неровную пёструю клетку — укутывало. Горел светильник на зеленоватых обоях в полоску. На ковре валялись геймпады от томящихся в тумбе приставок. Телевизор, немного в пыли. Полки, полные книг. Стол, заваленный ерундой. Чуть покосившийся шкаф.

Незнакомое всё, до самой последней детали.

Я сел, правый бок и руки свело полосующей болью. Не сон. Я не напился, и ленты-бинты — не результаты драки. В воздухе пахло. Тонко, неуловимо. Смертью и кислотой. Вкрадчиво, ненавязчиво. Бескомпромиссно.

Ненастоящий мир. Теперь я расслышал уже и шум Улья, и рассмотрел, из чего сделан потолок. Иллюзия улетучилась, оставив после себя только ломоту во всём теле и горечь то ли лекарств, то ли разочарования во рту.

В комнате, оказывается, была дверь, или очень уверенная её имитация, потому что открылась, впустив Белоснежку:

— О, Спящая Уродина проснулась. И почему в мою очередь караулить?

— Да так, — разлепляю пересохшие губы, — случайно.

Передатчик у меня почему-то по-прежнему за ухом. С другой стороны, зачем кому-то было бы его снимать?

— Знаешь, — альбинос садится на диван рядом, шарит в поисках нужного игрового контроллера, — я, на тебя глядя, кое-что понял.

— Сейчас ты скажешь, что я не очень умный, — разминаю пальцы, пытаюсь повернуть кисти так, чтобы не болели, тщетно.

— Я скажу, что нас всех вместе взятых сайлы так не уродуют, как тебя. А ты всё равно сейчас спросишь, как там твой.

— Ну и как? — стараюсь, чтобы голос не выдал.

— Маркус ещё не поделился столь радостной новостью, — кривит рот Белоснежка, — так что «жертвоприношение» удалось.

— И стоило того. Но тебе, — изменяю голос на презрительный, — не понять.

А что. Если альбинос позволяет себе насмехаться над тем, что мне небезразлично, отплачу той же монетой.

— Куда уж мне, — парень уставился в экран с ползущей полоской загрузки на нём, — не у всех такие добрые сайлы.

— Пробовал поговорить?

— По душам? Ха, — Белоснежка кажется полностью сосредоточенным на отстреле пиксельных монстров. — Я не жалуюсь. У меня тут никакого режима. Сам себе занят. Браслет засветится — тогда уже иду... сам знаешь, для чего.

— Потерпел, подышал и всё? — я опускаю ноги на пол, пальцы блаженно утопают в густом ворсе ковра.

— Угу. Купаюсь, и снова сам по себе. Сайл не знает, что со мной делать.

— Но ты хоть питаешься там, спишь?

— Спасибо за заботу, — альбинос косится на меня, отвлекаясь, и тут же какая-то страхомордия убивает его аватара, но парень спокойно запускает загрузку с чек-поинта. — У меня, как и у всех, ещё и такая же почти комната есть. А это, получается, твоя теперь. «Имитация естественной среды обитания», как Дракула говорит.

— Удачная. Уютно.

— Ты уже как эти твари говорить скоро сам начнёшь, — ухмыляется Белоснежка. — Ещё бы плохая. Это вся квартира почти. Того, кто был до тебя. Даже унитаз рабочий!

— Не расскажешь мне... ну... о том парне?

Представился случай, хотя я планировал у Влада спросить.

— О Принце-то? Он недолго с нами пробыл. Красивый, — издевательски подмечает альбинос, — только очень шуганный. С нами как бы сидел, но разговаривал редко.

— Молился? — я встал, и, осторожно перемещая свою многострадальную тушку, передвигаюсь в пространстве, оглядывая разные безделицы.

Взгляд зацепился за распятие на стене, и несколько книжечек в углу стола. Письменная форма посланий к богу, которого нет. Который нас — не спас.

Белоснежка кивает:

— Угу. Только это ему не помогло.

— Мой сайл его...

— Сложно сказать, что произошло. Видишь ли... он сайлов чуть ли не демонами считал. И когда один из них его... — парень замолкает, подбирая слова.

— Изнасиловал?

— Этим никого не удивишь. Искусил. Возможно, ему даже понравилось.

Хорошо, что он следит за благополучием своего протагониста, да и я отвернулся, изучая рамки с засушенными бабочками на стене — не замечает, какое у меня лицо. К тому же, уверен, что я ещё и покраснел. Не мог не вспомнить себя, униженно выпрашивающего ласку.

— Но морально... — продолжает альбинос. — В общем, повесился. В ванной, не здесь.

Как будто это имеет значение. Отчаянная надпись: «он убьёт меня», нацарапанная на полу, вполне могла принадлежать этому же юноше. К тому же, теперь полностью понятно, почему так испугался мой са... Мэлло, когда я сиганул в воду. Решил, что я тоже счёты свожу с жизнью. Плохо знал меня. Даже если и подохну, то точно не так.

— Понимаю, почему вы меня недолюбливаете.

Белоснежка, кажется, задумывается, прежде чем выдать:

— Вышло так. Просто Принц он... такой ранимый был. А сайл тебя, как замену, чуть не через неделю привёз. Уверенного, расслабленного, смирного. И... обычного.

— Какой есть, — пожимаю плечами, — не надо мне завидовать.

— Посреди уродов — уродлива нормальность.

Я открыл было рот возразить, но альбинос обернулся, поставив паузу в игре, и сощурил лилово-алые глаза в обрамлении белоснежных ресниц:

— Только не вякни о том, что «ты и не заметил», «все одинаковые».

Я потупился, смолчав. Действительно, сказать такое — бестактная, фальшивая глупость. Если меня в «цивилизованном человеческом обществе» часто подкалывали по поводу роста, то как травили их всех — лучше не задумываться. Что сто́ит только один пример Влада, даже в обществе безразличных сайлов заматывающего лицо шарфом, и постоянно прячущем руки? Разговор дальше, кстати, как раз о нём:

— Ты лично мне не нравишься. Что ты с Дракулой сделал?

— С Владом? — изумляюсь. — Ничего.

— Ах, для тебя теперь он Влад... — глаза Белоснежки сужаются в две щёлки, полыхающие багровым пламенем чистой ненависти.

— Кто меня звал?

Лёгок на помине. В неизменном шарфе, но прикрывающем теперь только кончик подбородка. Длиннющие волосы забраны в косу, и всё равно даже она доходит парнишке чуть не до колен. Рапунцель он, а не Дракула.

— Заходи давай, — внезапно меняет голос Белоснежка.

На неестественный, преувеличенно-весёлый. И дело не в нашей недавней ссоре, совсем... неужели.

— Ник, ты как? — Влад внимательно осматривает меня, тянет руку.

Но я, поймав незамутненную ненависть фиолетовых зрачков альбиноса напротив, отступаю, не даю до себя дотронуться:

— Поживу ещё. Есть новости?

— Только хорошие, — искренне улыбается «вампирёныш», бросив взгляд на таблицу игровых достижений, выведенную на экран, — Маркус говорит, его сайл вообще не беспокоится. Хотя сам он не ходил, не смотрел.

Видно, что Белоснежка хочет отпустить какую-то колкость в адрес меня и моего отношения с инсектоидами. Но молчит. Ещё бы. Для Влада же сайлы — «родители», причём оказавшиеся лучше биологических, мальчик сильно привязан к ним.

— Тогда я ещё посижу здесь, раз всё хорошо, — позволяю себе крохотную колкую улыбочку, адресованную альбиносу.

Но я только на словах — герой. На деле — силы просто кончились. И упругая поддержка диванчика мне как нельзя кстати. Странно. Ни есть, ни пить, ни даже в туалет не хочу. А вот ещё немного посидеть оцепенелым комочком под одеялом — как раз то, что нужно.

— Ты ему рассказывал? – спрашивает Влад у Белоснежки.

— Угу, — кивает тот, ероша ёжик бесцветных волос.

— Ну, может, зря, — тянет «вампирёныш» — но так уж получилось. Уверен, твой сайл перестроил бы здесь всё, как ты хочешь!

— Мне и так нравится, — пожимаю плечами, и тут же жалею — боль в боку взрывается сотней огней.

Представить, что здесь будет точная копия моей комнаты, квартиры... где всё напоминало бы о родителях, сестре, друзьях... остаться в ней в одиночестве... Я не возьмусь осуждать Принца, что бы им ни двигало.

— Приспособленец, — цедит сквозь зубы альбинос.

— У него в кладовке — тонна «Lego», — примирительно произносит Влад, легко дотрагиваясь пальцами до руки Белоснежки, отчего тот замирает. — Я бы тоже ничего не менял.

— Хоть я его и люблю, — улыбаюсь, — собирать пока нечем.

— У тебя в теле ещё осталось что-то целое? — усмехается альбинос.

— Не дождёшься, — отшучиваюсь.

— Адам, ну что ты, в самом деле, как дикий зверь!

— Ему просто не понравилось, что мы вместе купались! — ехидничаю.

Скрип пластика. Два жутко красных лица — у Влада — от смущения, а у Белоснежки — от злости.

— Надеюсь, это не правда? — вымучивает из себя последний в адрес «вампирёныша».

Так всё очевидно.... И, когда Влад опускает глаза, силясь найти оправдание, я понимаю, что даже он догадывается. Нет. Точно знает. Иначе бы не уткнул лицо в шарф вместо ответа, и не выбежал бы из комнаты, едва ли не заплакав.

— Значит, правда, — не успевший поймать его альбинос откладывает в сторону контроллер и поднимается.

Угрожающе-медленно. Решается, видимо, на то, чтобы избить меня, и так уже едва живого. Дела могут принять нешуточный оборот.

— Остынь, Отелло, — уже я оправдываюсь, — не было ничего. Помог немного, я ж рук не чувствую почти!

— Да, Влад говорил, что их тебе просто в фарш сломали, — вроде как немного трезвеет от ревности Белоснежка, — но в каком плане помог?

Как же хочется бросить что-то навроде: «подрочил три раза и слизнул!», но жить хочется гораздо больше.

— Спину потёр, вся в корках была. Всё. И, кстати, Адам, — называю я парня настоящим именем, — ты знаешь, что ему тринадцать?

Скрип зубов. Пауза. Руки, уже готовые сжаться в кулаки, расслабляются, свешиваются плетьми. Голос парня неожиданно тихий:

— Откуда ты...

— Только слепой не заметит, — хмыкаю. — Впрочем, нет сейчас никаких законов, тебя не посадят, не боись!

— Что б ты понимал! — рычит, вскидывая голову и ожигая взглядом.

— Кое-что, — уже не пожимаю плечами, хотя и хочется. — Например, что мы тут все — на правах зверей, и то, что случилось со мной, не факт, что не случится с Владом никогда.

— Не говори так! — альбинос закусывает губу.

Диагноз поставлен верно. А красивая пара — два человека, для которых солнце — враг и проклятие, затерянные в уютном уголке в Улье, полном непостижимых существ. Хоть роман в стихах пиши.

— Это вероятно, сам знаешь, — я продолжаю быть жёстким. — Хочешь укорять себя потом? Не успел, не признался?

— Мне не нужно это, — глухо отзывается Белоснежка.

Садится, закрывает руками лицо, по-детски, как будто хочет спрятаться и от меня, и от всего мира.

— Не в этом дело, Ник, — впервые зовёт меня по имени, — я не хочу... ну, его. Не нужно. Пусть всё будет, как есть.

— То есть ты хочешь, чтобы он тебя... — добиваю я и без того смятенного Адама.

— Заткнись, заткнись нахрен, — шипит, чтобы сорваться почти на крик, хотя, скорей, рычание: — Ну и что! Ну и что! Если ты всё сводишь к сексу, то мне тебя жаль!

— Это вы уже сами решите, без меня. И тебе не жаль. Наплевать тебе. Но советую подумать. Очень советую.

Едва не сгибаюсь от боли, когда встаю. Неуютно тут находиться, да и Адама явно нужно оставить одного. Нет ощущения того, что меня из дома выгоняют. Жилище моё пока ещё не здесь. А там, где лежит тяжелораненный сайл.

Влад оказывается, предсказуемо, тут же, за дверью. Ещё более красный, и ещё глубже уткнувшийся в шарф.

— Всё слышал? — спрашиваю очень тихо.

— Угу, — мычит «вампирёныш». — Ты куда? Давай, я тебя провожу!

— Домой, — вкладываю в это слово больше чувств, чем ожидал.

— Понимаю, — Влад увязывается в след, а потом, хоть я и сопротивляюсь, поддерживает меня под локоть, — мне тоже твой сайл нравится.

— В смысле?

— Ты что, не знаешь? — оживляется. — Хотя... действительно, кто же тебе расскажет! Твой сайл — инициатор новой категории для людей!

— Чего?

— Сайлы, когда прилетают на планету, — охотно поясняет Влад, — присваивают доминирующей расе категорию. Условную. Нулевая — превосходят их, первая — равны, вторая — ниже по уровню и так далее, с множеством ответвлений. Так вот. Людей отнесли... э-э-э... к тупым и опасным.

Почему-то я совсем не удивлён. А Влад и правда много знает. Хотя ему и положено. С волками жить...

— Базовые условия содержания, полная эксплуатация, низкая полезность. Всё такое. Некоторые Архивариусы спорили, ну, так всегда бывает. А потом люди стали самоубиваться. Сайлы этого не понимают.

— Да, — киваю, соглашаясь, — человек отвечает только за себя, а каждый из них — за весь Рой.

— Угу! Вот тут-то и начались волнения. Я как раз здесь уже жил. Твоего Архивариуса с тех пор и знаю. Синий — цвет редкий, а Принц у него как научный проект был. Сайл твой и доказал то, что людям нужно имитировать среду обитания, развлечения и, самое главное, общение. И категорию людям подняли.

Я припомнил, что да, в первый месяц после прилёта сайлов жизнь была невыносимой, а правила появились уже позже, как и комфорт содержания, выходные, ограничения на половые контакты с чужими и прочее.

— Но Принц же...

— Это только подстегнуло исследования. Их твой сайл и возглавлял... возглавляет, — поправляется Влад.

— А я — новая подопытная крыска, — грустно улыбаюсь.

— Как и все тут, — серьёзнеет Влад. — Я же просто хочу верить в то, что мои сайлы — семья. А не эксперимент «Семья-1».

— Верь, почему нет. Сам знаешь, существует только твоё мироощущение.

— А вы все — лишь плод воображения, — поддерживает парень. — Ну, не смотри на меня так, Ник! Я много читаю! А ещё хочешь, я расскажу тебе о том, как один Архивариус, не твой уже, доказывал, что «Lego» — перспективная структура?

Рассеянно киваю, но Влада уже не слушаю почти. Вот как оно получилось. Я — продолжение проекта по изучению самоубийств. Не сомневаюсь, что всё, каждое моё слово, адресованное Мэлло, прикосновение, поступок — тщательно задокументированы и являются достоянием всех Архивариусов. Да что там. Всего Роя. И мой сайл — лишь играет определённую роль, выдерживает модель поведения, при которой я буду находиться в наиболее стабильном психическом состоянии.

И всё верно... то, как он разорвал пополам другого сайла на улицах города. Как отбросил меня в стену за то, что я только посмотрел на его ребёнка. Как держал над собой окровавленный орган врага — Влад как раз почти только что протрещал, что это не сердце. Сердца у сайлов просто нет, иронично. Пульс создают сосуды. А то был орган, выделяющий слизь и сперму. Наверное, поважнее сердца будет, потому что главное для Роя — потомство.

И всё же так хочется послушаться своего же обмана, своего же совета — видеть только то, что хочешь. Видеть Мэлло таким, каким он себя показывает. И наплевать на то, что когда эксперимент закончится, настоящая его сущность оборвёт мою жизнь, не задумываясь. Ради пользы для Роя.

— Ник, — мы почти пришли, когда Влад, неожиданно умолкнув, тянет меня за рукав, остановившись.

— Что?

— А что мне делать теперь? Ну, с Адамом... — краснеет.

— Жди признания, что. А если не получишь... ну, сам решай, какой я вам советчик.

— Да я... мог бы, наверное. Давно догадался. А ты правильно всё сказал. Я со своей «семьёй», Адам со «свободой». Мы заигрались. И что, если у нас — только этот день остался? Знаешь, совсем скоро у сайлов появятся дети... новые дети.

Да, умненький ты наш Дракулёныш, да. Мы можем оказаться не нужны в одночасье. А то, что сайлы не врут, — всё равно даёт тысячи вариантов. Я могу полететь с Роем засушенным по разным банкам. Или закатанным в питательные консервы для маленьких сайликов. И всё будет верно.

— И ещё, — Влад так и не отпустил мой комбинезон, — я понимаю, что глупо, но... Ник. Сайлы не злые. Вспыльчивые, резкие, но не злые. Не злобные. Постарайся их не ненавидеть. Хотя бы немного. Я... просто волнуюсь.

— Успокойся, — неловко отцепляю пальцы парнишки от ткани, — я знаю. Я справлюсь. Возвращайся к Адаму, я доберусь уже сам. А то он нас обоих растерзает, — выдавливаю подобие улыбки.

– Угу, — кивает, — но я так боюсь... не понравиться. Моё тело...

— Это не имеет значения. Если что, думай обо мне. А меня Маркус ещё как домогается! — в этот раз улыбка выходит убедительней.

Угукает, убегает, снова прячась в шарф, как личную крепость. Ну, пусть хотя бы у них всё будет хорошо. Может, они будут единственными счастливыми людьми на всей земле.

А я, сумасшедший, сразу следом буду. Прижавшийся к тёмно-синим пластинам. Слушающим уже ровный пульс. Ощущающий тепло. Нерешительно, осторожно дотронувшийся губами до полосы под глазами сайла.

И та — неожиданно светится, голубым и белым, ослепительным. Фиолетовый космос глаз — напротив, распахнут, затягивает в себя. Другая, чуждая жизнь, рождённая в безднах вселенной, у звезды, что и в августе в полях не разглядеть на небе. Плод иной эволюции, несоизмеримо совершенней и мудрей, чем люди, преодолевший годы звёзд только затем, чтобы позволить мне, маленькому, жалкому человеку, быть рядом.

На секунду кажется, что в моих глазах он видит отражения веков, поколений людей до меня, нашего хрупкого маленького мира, тусклого солнца... но и для него это — волшебство. Жизнь, встретившая иную жизнь...

— Ник, — тихо зовёт меня чёрная машина-помощник голосом Архивариуса. — Смешно. Хорус называет «сном». Ник дал имя. Единице Роя.

— Мэлло, — утыкаюсь головой в пластины под мордой сайла, чтобы он не мог меня видеть. — Я назвал тебя Мэлло.

— Счастье. Мэлло — счастлив, — поправляется сайл.

И вот это — по-настоящему смешно, слышать, как огромный инсектоид говорит о себе, как японская школьница-младшеклассница.

— Ник. Зачем помог? Ник мог умереть! Ник повреждён!

— А ты, придурок, нет, можно подумать! Знаешь, что, — вспыхиваю, —

я — человек! Че-ло-век! Понятно тебе? Не хор, не спутник твой, не питомец!

— Нет понятия, — отвечает сайл.

Бесящая, заезженная фраза.

— Ну ещё бы у тебя было понятие! — стискиваю пластины сайла. — Ты — единица Роя! Винтик в механизме! Без воли! Если Рою будет нужно, то...

Слова застревают в горле спазмами. Колкая правда, что я осознаю. Осознаю же полностью, разумом. И всё равно вцепился в чёрно-синего сайла. Всё равно здесь.

— Мэлло, — отвечает мне сайл, — единица. Но не Рой. Мэлло хочет нести Рой внутри. Один. Хочет понять.

— Как быть человеком?

— Да.

— Мэлло, — я сворачиваюсь, вытягиваюсь рядом, меж полусогнутых лап, стараясь не задевать склейки и стяжки на брюхе инсектоида, — Это невозможно. Потому что... я сам не знаю, как им быть. И сто́ит ли им быть...