11. Те, кто всё осознал - спаслись,

Пока ещё сложно отличить реальность от бреда, но вот этот надоедливый, однообразный, но не ритмичный звук мне кажется знакомым. И не прекращается. Усилием всей имеющейся у меня воли разлепляю веки и поворачиваю голову.

Вот они, источники. Парень в шарфе, его блокнот и карандаш. Рисует. Я по-прежнему в своей комнате, сайла по-прежнему нигде не видно. А его машина, заметив, что я проснулся, оживилась. Я слабо отпихнул моментально предложенную еду. Руки слушались плохо, и в чём это они...

Вспомнил. Блядь, не подох. Не подох!

Художник-«вампирёныш» поднял голову, что-то оживлённо пропищал, захлопнул блокнот и поднялся. Я с трудом, сопоставимым с работой всех чернокожих рабов семнадцатого века, сел. Жопа, естественно, мне за такой подвиг «спасибо» не сказала, но она хотя бы у меня ещё имелась.

Парень кинулся ко мне, продолжая что-то отрывисто тявкать. Немчура, чтоб его, вместо человечьего у него — собачий. Я рассеянно пошарил взглядом вокруг, потом наконец-то догадался, собрав мысли в кучу, и попросил машинку:

— Браслет и передатчик.

Естественно, она послушалась. С болью и неудобствами, вызванными повязками, защёлкнул на руке мой личный сканер. Тёмно-лимонный. Ну такое себе состояние. Впрочем, я и так это чувствовал.

Пока проделывал это и цеплял на ухо передатчик, «вампирёныш» уже наглым образом сел на лежак рядом, да ещё и взялся меня оглядывать.

— Руки убрал! — шиплю.

Испуганно дёргается, прячет руки за спину. Только тогда вспоминаю, что он их очень стесняется.

— Тебе что-нибудь принести? — робко спрашивает.

— Неа, нет, — раздумываю, упаду или нет, если попытаюсь встать, — лучше поможешь мне искупаться.

Даже бездонный голодный космос моего желудка не смог бы сравниться с зудом во всём теле. Особенно немилосердно чесалась спина, да и вся кожа была липкой и отвратительно воняла.

У меня получается сносно встать и героически добежать до душа, потому что если бы я шёл, то точно бы упал, словив головокружение, а так уцепился за сантехнику и не потерял ни равновесия, ни достоинства.

Включаю воду и стою, наслаждаясь, несколько секунд, после чего спрашиваю у нерешительно так и сидящего паренька:

— Сайл мой где?

— Он будет рад узнать, что ты спрашиваешь! Работает. Или опять у них собрание.

Бросил меня на попечение мальчишки, вот же сволочуга. С другой стороны, я его заслал довольно грубо, по-моему, сайлы умеют обижаться.

— Давай сюда иди, — в очередной раз провалив попытку намылиться, зову парня к себе.

— З-зачем?

— Спину мне потрёшь, бля, не выёбывайся, сюда иди.

Ещё немного потупив, отворачивается, снимая комбинезон и шарф. Хотя он всё равно, что одетый — волосы, какой-то неправдоподобной густоты, у него едва ли не до пяток, и почти полностью его скрывают.

— Только не делай... странное, — осторожно ступает под струи воды.

«Да ты себя видел?» — чуть не сорвалось у меня с языка. Мальчишка и правда похож на вампира. Которого пытал Ван Хельсинг, не иначе. Шрамы. Множество. От ярко-алых до совсем бледных. Везде. На руках, ногах, плечах... но особенно — на лице. Плотно сжатый рот. Глаза — как у диснеевского оленёнка, потерявшего маму. Такие же печальные.

— Мне тринадцать, если что! — пытается защититься от несуществующей угрозы.

— Да хоть сто двадцать. Вот мыло, вот спина. Помогай инвалиду!

Выживший ребёнок. Усыновлённый сайлами. У них что, есть жалость? Сомнительно.

— Ник, — тихо спрашивает, — тебе не противно?

— В смысле? — оборачиваюсь через плечо.

— Ну, я...

— А что не так? — я понял, о чём он.

— Шрамы!

— У меня теперь тоже. Те ещё, — осматриваю ноги, про спину даже думать не хочется.

Лекарства, которыми нас снабжают сайлы, залечивают раны, восстанавливают функции органов. А шрамы — остаются.

— Сайлам — всё равно. А если кто-то не захочет с тобой общаться потому, что шрамы... а ты сам хочешь общаться с таким человеком?

Ненастоящий вампирёныш замер, прижимая кусок мыла к себе, глаза распахнуты и выражают осознание вселенской истины.

— Ты давай сам голову мой, русалка. И выбирайся, — выхожу, не обсохнув, с наслаждением встряхиваю мокрыми волосами.

— Я не русалка. Я Влад.

— Цепеш? — прыскаю.

— Сам хорош. Ник Нейм! — обиженно тянет.

— Уделал, — сажусь на лежак, раздумываю, смогу ли я влезть в комбинезон, и есть ли в этом смысл. — Скажи, что тут вообще делается, что произошло.

— Ты уже дня три помираешь, — отвечает, — иногда я сижу, иногда Маркус или его сайл. Но в основном всегда твой. Никому не разрешал за тобой ухаживать. Тут ещё такое дело... я выйду, расскажу.

— Угу, — киваю, потому что набиваю рот едой к вящей радости машины.

Обсохший Влад, совершив длинную перебежку к комбинезону и надев его, мешкает, что делать с шарфом. Наконец, просто повязывает его на шею, не скрывая лица, и даже чёлку с глаз убирает. Тянет загребущую ручонку к моей еде, я разрешаю, потому что третья порция в меня уже, наверное, не влезет.

— Так какое там дело?

— Новости плохие. Твой сайл вызвал того, который тебя...

— Куда вызвал? — я пытаюсь устроиться так, чтобы у меня хотя бы половина тела не болела.

— Ну, у них есть место специальное...

— Ага, Арена. Ну так правильно, собственность я Архивариуса или нет?

— Ты не понимаешь, тот сайл... он в Улье вроде бога, что ли... он отец новой самки, которая только должна родиться.

— И что теперь, — возмущаюсь, — ему и закон не писан?

— Да пойми. Дуэли у них — насмерть.

— Ну, так ему и надо!

— Ни-и-ик, — Влад водит рукой перед моими глазами, — очнись. Тот сайл — воин, ему лет пятьсот уже. А твой — Архивариус. Если он тебе ещё нужен...

То придётся засунуть обиду и гордость в жопу и смолчать. Так, получается? С другой стороны, паренёк прав, если подумать. Эта образина раза в полтора в холке моего сайла выше... пятьсот лет как воин! Самый крутой в Улье!

— А что будет, если сайл откажется от дуэли?

— Да ничего особенного, — пожимает плечами Влад, — компенсация какая-нибудь. И так весь Улей уже растревожили. Мой па... сайл говорил, что вызов был публичный, на главной площади. Успешный, можешь поверить?

— Я не разбираюсь в этом, — признаюсь. — Что это значит?

— Да то, что твой сайл достал зацепами обидчика. И выбил ему передний глаз!

— Нихуясь, — неосознанно улыбаюсь.

— Зря радуешься. Неизвестно теперь, примет ли отказ... И наши разговоры тут ничего не стоят. Все Архивариусы съезжаются обсуждать!

— Что обсуждать?

— Дипломатия, — разводит руками Влад. — Твой сайл с ними уже три дня штуруется.

— Так, — поднимаюсь, — я, конечно, сайлова собственность. Но я ещё и его стая, поэтому пойду и узнаю весь расклад.

Парнишка смотрит на меня даже с каким-то восхищением, пока я надеваю комбинезон.

— Пойдёшь со мной? — спрашиваю.

— Нет. Я домой, наверное. Вдруг мой Архивариус тоже вернулся.

— Тогда проводишь меня, — сверясь с браслетом, убеждаюсь, что нам по пути, и отталкиваю увязавшуюся машину.

Это я на словах дофига герой. А вообще подумать забыл, прежде чем решать. Да и здоровье моё в таком состоянии, что меня терзают явные сомнения, дойду ли вообще. А уж что говорить и как себя вести... сымпровизирую что-нибудь.

Выйдя в общую комнату, замираю. Потому что меня встречает картина, висящая на одной из стен. Всамделишная, холст, масло, энтузиазм. На ней — мой сайл. Не узнать — невозможно, выписан чётко, до последней чешуйки. Задние ноги — согнуты, две передние — распрямлены. Изогнулся, наклонил голову, из приоткрытой пасти течёт вода. А рядом — я, голый, на коленях, с окровавленной спиной, вцепившийся в пластины сайла руками. Пью прямо у того из пасти, закрыв глаза, и меня обвивает язык-щупальце. Интерьер обычный, но свет более мягкий, рассеянный.

— Нравится? — улыбается Влад. — Я старался. Называется «Поцелуй».

— Оригинальные, бля, художества. Ты нормальный вообще?

— Я с натуры рисовал! — насупливается, копается в кармане. — Вот. Я успел сфоткать, потом рисовал.

Показывает мне снимок. Вот не получив подтверждение, я бы никогда не поверил. Всё тоже самое, только освещение плохое, у меня на руках повязки, а со спины сочится не кровь, а какая-то буро-жёлтая жижа. Художественное приукрашивание натуре пошло явно на пользу. Но я-то этого совсем не помню!

— Твоему сайлу понравилось, — пожимает плечами Влад, — только он меня всё выспрашивал, зачем людям поцелуй и как это вообще. Да мне тринадцать!

— Ну он у меня немного непосредственный, — хмыкаю, скрывая неловкость.

Проблема в этой ситуации одна. И нет, это не внезапная сентиментальность сайла, решившего украсить дом. То, что юный художник, не жалея, видимо, времени и сил, раз справился за столь сжатый срок, нарисовал мой первый поцелуй. Вот так вот. Планируешь себе роман, любовь/семью/детей/тупо потрахаться — нужное подчеркнуть, а потом... я просто пить хотел.

— Сам расскажешь ему потом. Может, и ещё раз поцелуешь! — Влад хихикает.

— Я сожгу твой шедевр, если ты фотку ещё хоть кому-нибудь покажешь.

— А все уже видели, — портретист моего позора открывает дверь, — ну, вы же стая.

— Да я тебя придушу, — угрожаю уже впустую, вздохнув.

Ославил меня на всю человечью популяцию Улья. Но вот сайлы, попадающиеся нам с Владом навстречу в коридорах, приостанавливаются и разглядывают меня по другой причине. Любопытно им, в связи с чем у них такое необычное событие в колонии. Ну, пяльтесь, пяльтесь. Лучше бы хоть бы один из вас мне помог, когда я лежал после изнасилования. Это теперь я — яблоко раздора, неведомая диковинка. А до этого — расходный материал.

Влад прощается со мной, и дальше, к тому месту, где работают старшие Архивариусы, я иду уже один. Под ещё более пристальными взглядами сайлов. А за одним из поворотов натыкаюсь на странное существо. Размером примерно с крупную собаку, но напоминающее слизня, с гладкой, блестящей кожей кислотных жёлто-алых оттенков, переходящих друг в друга. На мармеладного червяка похожее. Только овальное, выпуклое и усеянное ворсинками, на которых и передвигается, как великанская щётка.

Чужой. Такой же питомец кого-то из Архивариусов, как и я. Возможно, плотоядный. Возможно, ядовитый. Но уж точно — любопытный. Потому что удивился мне не меньше, чем я ему — поменял цвет, как каракатица, и открыл три странных глаза. Со зрачками, как у осьминогов или коз по форме, узкими, неправильно расположенными, по два на каждой серо-синей радужке.

— Привет, — сказал я нерешительно, но дружелюбно, и слегка пошевелил рукой, потому что чужой перегородил мне путь.

Моргнул, сменил цвет, ничего общего с цветовой схемой сайлов это не имело. Понятно. Контакт не налажен. Ещё немного меня поизучав, существо отползло в сторону и тихо пошуршало дальше, по своим делам, сочтя человека, видимо, недостаточно интересным и умным.

Ну, так и есть, а сам по себе я — очень усреднённый представитель, и знаменитым стал здесь по роковой и неприятной случайности. И вот сейчас пойду и выясню все обстоятельства!

Но не успеваю я и пары поворотов миновать, как навстречу вылетает мой сайл и резко тормозит напротив.

— Ник, — знакомый синтетический голос, — зачем пришёл? Ник не должен вставать!

— Тебя забыл спросить, кому и что я там должен, — ворчу.

— Пойдём, — сайл, не спрашивая моего разрешения, перехватывает меня поперёк туловища языком-щупальцем, притягивает под грудь и пускается бежать.

— Я тебе не куль с говном! — вырываюсь. — Отпусти, охреневший!

— Нет, — инсектоид категоричен, — Ника догонят Архивариусы. Не выпустят. Интересно.

— А, — смиряюсь, — ну тогда спасай.

Я согласен поизображать принцессу в беде, потому что дракон сайлов-Архивариусов, которого зовут Интересно — та ещё гадина, не спастись. А если чужих там пара-тройка сотен, и всем любопытно...

— Не смогут зайти сюда, — успокаивает меня Архивариус уже дома, выпустив из цепкой хватки языка.

— И хорошо. Предупреждать надо!

Переступает ходильными ногами, явно не зная, что мне на это ответить.

— Уходить? — спрашивает.

Не забыл, что я его прогнал. Хитрый какой. Нет уж.

— Оставайся. Только теперь «Ник спрашивает», — усаживаюсь на пол.

Сайл послушно устраивается рядом, наклоняет голову, чтобы лучше меня видеть.

— Как так вышло? — киваю я на картину, решая зайти издалека, а самые нужные вопросы оставить на потом.

— Хор. Дал...

— Нет. Сам сюжет. Когда?

— Ник хотел пить, — лаконичный комментарий.

Ладно, замнём, а то если сайл начнёт спрашивать про поцелуи, мы никуда не продвинемся.

— Как я? — задаю странный, казалось бы, вопрос.

На самом деле, браслет показывает только общее состояние здоровья, и не более. Сайл должен знать точно. Но ответ получаю такой же странный:

— Дорого.

Понятно. На моё лечение пошло много ресурсов. А кто виноват? Не ты ли, жук?

— Я слышал, будет дуэль, — стараюсь говорить как можно бесстрастней, хотя сайл всё равно не понимает интонации.

— Да. В дневной цикл.

— Завтра?!

— Да. Ник...

— Ты идиот!

Я, борясь с острой болью, обхватываю голову инсектоида руками, прижимаюсь. Точь-в-точь как Влад к своему «папе».

— Ник, послушай, — инсектоид хочет донести важное, — Ника заберёт Архивариус. Давно умер помощник. Не агрессивный.

— Замолчи! — пытаюсь ударить сайла по броне, но тщетно, — откажись!

— Нет, — тихо возражает, — Ник — стая. Ник — помощник.

— У меня не будет стаи, если ты, если ты... ребёнок! — хватаюсь я за спасительную надежду. — Твой сын!

— Стая позаботится. Заберёт. Воспитает.

— Как ты всё порешал! А обо мне ты подумал? Меня ты спросил? Ты мне... небезразличен, между прочим!

Я отчаянно вцепился в его броню. На самом деле, как бы я ни был обижен или зол на этого безрассудного, глупого, наивно-простого чёрно-синего сайла, я целиком и полностью зависел от него. Вся моя жизнь была в его распоряжении... и это было лучшим, что могло бы быть! Я не хотел в услужение к другому Архивариусу! Если честно, я не хотел и в человеческий город, на старую работу. Да и мир до прилёта Роя поистёрся в памяти, как несбыточная мечта. Больше всего я хотел прижиматься к чёрным пластинам, засыпая в тепле, и зная, что мне ничего не угрожает, когда сайл рядом... простые желания выжившего.

— Ник будет в безопасности, — отвечает, полосы под фиолетовыми глазами — цвета неба с перистыми облаками, — Ника не тронут. Ник не приз.

— Я о тебе волнуюсь, придурок, — глажу Архивариуса по пластинам, — только о тебе!

— Единица Роя не боится смерти. Рой боится только смерти самки.

— Я боюсь. Я боюсь твоей смерти, — стискиваю чёрную шкуру до боли в руках.

— Не бойся, Ник. Будь уверен. В дневной цикл Ник увидит смерть.

И всё это спокойно. Я понял. Он уверен, что ему не победить. Уверен, что умрёт. Сайлы расчётливы, не верят ни в удачу, ни в чудо. Но я — не сайл. И у меня болит глубоко в груди, под грудной костью — давящие спазмы.

— То есть, — мой голос предательски вздрагивает, — ты уже всё решил? Заранее сдался? Думаешь, не победишь?

— Ник, это неравный бой. Формальность. Условность. Защитить Ника. Стаю.

— А вам обязательно драться честно?

— Нет понимания.

— Ну, допустим, я его перед боем отравлю. Или топором ногу отхреначу!

— Не получится.

— Я образно! — раздражаюсь.

— Правил нет. Побеждает выживший.

Что-то в этом было. Не идея, не план. Так, витало в голове, нечёткое и не осмысленное. У меня оставалось чуть больше двенадцати часов, чтобы что-то придумать. Или смириться и «увидеть смерть».